Кольцо судьбы

Муж был степенный, богатый и, казалось, надёжный, как крепостная стена. Но и крепостные стены рушатся, если под них заложить бочки с порохом. Никто не догадывался, что грянет беда. Она пришла исподтишка, когда ее никто не ждал. Напротив, Нина надеялась, что ребенок еще больше скрепит узы, связавшие её с супругом. Только удача Нины кончилась с рождением Костика. Как оказалось, всему виной была спиртовая настойка чудодейственных трав, выпиваемая ею дважды в день во время беременности. Когда доктор сказал, что мальчик будет не только уродливым, но и умственно отсталым, насколько — пока предсказать трудно, муж, не говоря ни слова, ушёл. Он не стал претендовать на квартиру и вещи, хотя всё это принадлежало ему одному. Мало того, он аккуратно выплачивал приличные суммы для поддержания бывшей жены с ребенком, но немедленно отстранялся при любом намеке на контакт со стороны Нины.

Денег все равно не хватало. Костику требовалось индивидуальное лечение, с дорогими лекарствами и еще более дорогими докторами. Нине, которая прежде работала инженером, пришлось бросить завод — малыша не брали ни в какие детские учреждения, и ей самой приходилось с ним сидеть. Она устроилась в двух местах недалеко от дома уборщицей — ей следовало рано утром успевать за час-другой прибраться, пока не начался рабочий день. Затем она могла бежать домой к Костику.

Жизнь стала безрадостной и тяжелой. Все подруги отвернулись от нее, а бывшие соперницы, от которых она тщетно старалась скрыть драматические события своей жизни, радостно сплетничали за её спиной. Но горше всего было чувство безысходной вины перед Костиком. Сколько слез пролила она по ночам в подушку, скрывая их ото всех, а пуще всего от собственного сына. Диагноз его был ужасен: вылечить нельзя, только в некоторой степени скорректировать здоровье и поведение.

Методики, по которым обучались дети с диагнозом ФАС, были противоречивы. И как назло, ни одна из них не работала с Костиком. Может быть, Нине не хватало терпения остановиться на какой-то одной, каждый раз ей казалось, что вот сейчас совершится чудо. Но чудо то ли надолго запаздывало, то ли напрочь позабыло её адрес. Тогда Нина придумала сама, как воспитывать сына — с помощью создания условного рефлекса на боль. Это было жестоко, и ей оказалось непросто решиться на такое. Она понимала, что уроки линейкой не принесут пользы сознанию Костика, но надеялась, что они скорректируют поведение мальчика и в будущем это поможет ему выжить среди людей. Когда она лупила Костика линейкой по рукам, то сердце ее обливалось кровью. Вероятно, она испытывала боль, много сильнейшую, чем сын.

Сегодня его пришлось наказать за то, что он баловался с настольной лампой, но она верила, что этот урок отучит его от баловства с электричеством. Уложив Костика спать, она прилегла с книгой в руках. Но ей не удалось спокойно почитать. Через четверть часа в дверь позвонили. Она подумала, что ошиблись, но через несколько секунд звонок повторился. Сперва Нина резко испугалась, но пока шла к дверям, испуг прошел, а появился гнев: кто же это смеет трезвонить ночью? Ведь ребенка разбудят! Увы, разбудить Костика не мог уже не только милиционер, стоявший за порогом, но и весь сонм лучших эскулапов мира.

Милиционер был смущен и, похоже, отчего-то испуган.

— У вас в квартире всё в порядке? — поинтересовался он.

— Позвольте, а что такого могло случиться, что вы врываетесь ко мне в полночь? — возмутилась Нина. — Моему сыну шесть лет. Он давно уже спит и если его разбудить, то потом не заснет.

— Кто-то кидал из окна предметы и, похоже, одним из них убита женщина, — объяснил милиционер. — Это прямо под вашей квартирой, а у вас открыта форточка. Вот я и зашёл. Мне нужно зайти, позвольте взглянуть, всё ли в порядке, — вежливо попросил он и обескураженно пожал плечами. — Сам не понимаю, что творится. За вечер три убийства в квартале. Прямо мистика какая-то. — он прошел в комнату к Костику, присвистнул и схватился за рацию.

Милиционер вызвал следователя и две «скорые», одна увезла коченеющий труп Костика, другая накачала транквилизаторами Нину. Следователь что-то фотографировал, мерял, задавал вопросы, которые она слышала, но не понимала, и ушёл только тогда, когда понял, что толку от нее сегодня не добиться. Доктор «скорой помощи», как мог, успокоил её, сделал уколы и, оставив ампулы и шприц на столике у кровати, пошел на кухню звонить по телефону — следовало вызвать на утро участкового врача. Он ушёл, оставив входную дверь прикрытой, ибо у Нины совершенно не было сил встать, чтобы проводить его. Она провалилась в тяжкий тягучий сон.

Вышла она из него от того, что кто-то туго стискивал предплечье. Оказалось, уже наступило утро. У постели сидела старенькая толстушка-доктор из поликлиники и, кряхтя и посапывая, надувала манжету тонометра. Нина не сразу вспомнила, что случилось. Рванулась, было, встать — как там Костик? Не пора ли на работу? — но тут память вернулась к ней и она пожалела о том, что проснулась.

— Сейчас я вам выпишу лекарство, и через недельку будете как новенькая, — ласково говорила старушка-доктор, подслеповато разглядывая бланк рецепта. Вот бромазепамчик, и еще глицинчик, и еще… Вам надо как следует выспаться, Нина Николаевна. А теперь я вам вколю снотворное, голубушка. Процедурная медсестра уволилась, так что я сама, но потом вам надо будет найти того, кто будет делать вам уколы.

— Я не хочу жить. Дайте мне лучше яду, — безжизненным голосом попросила Нина. Язык еле слушался ее, губы пересохли, но это ей было безразлично. ЕЙ хотелось только одного — заснуть и больше не просыпаться.

— Горе у вас, конечно, великое, — назидательным тоном сказала врач, — но вам надо жить дальше. — она раскрыла принесенный с собой саквояжик, достала из него жгут, пузырек со спиртом, ампулу и шприц, в который тут же набрала лекарство. Потом она положила шприц на прикроватный столик и опять стала рыться в саквояжике, подслеповато прищуриваясь. — Где же она? Ах, вот! — врач достала баночку с клочковатыми кусочками ваты. Сначала Нина следила за её действиями, а потом устало прикрыла глаза. Тем временем, доктор туго обкрутила жгутом ее предплечье, помазала проспиртованной ваткой локтевой сгиб. — Ох, не промахнуться бы, я стала так плохо видеть, — пожаловалась она Нине, — Вы, голубушка, кулачком получше поработайте. — она взяла шприц и профессионально всадила иглу прямо в вену. Потом положила его вновь на прикроватный столик и не заметила, что рядом лежит другой шприц, с лекарством. Тот, что был у нее в руках, остался после «скорой» и был пустым. Врач ласково погладила Нину по голове, сказала, что придёт завтра и направилась к выходу. Она успела спуститься вниз по лестнице, дойти до выхода из подворотни, и всё было в порядке, но тут пузырьки воздуха, обросшие свернувшейся кровью, проникли в мозг Нины, и бедняжка заснула навечно.

— 8 —

Доктор

Пока жили вдвоем, было худо-бедно. Терпимо было. Без чёрных дыр в бюджете. Одна пенсия уходила на оплату квартиры, другая — на продукты. Вещи… ну много ли пенсионеру новых вещей надо? Туалетные принадлежности, обувку, как износится, подарок ко дню рождения. Вот лекарства всегда нужны — и они дорогие, это да, не поспоришь. Но связи в больнице оставались, и бывшие сослуживцы то и дело медикаменты подбрасывали. Так что жить было можно. А вот когда супруг скончался, Маргарите Анатольевне пришлось туго: надо было или возвращаться на работу, но не в больницу, а участковым в прикрепленную к ней поликлинику— специалистом ее уже не брали, а терапевтов, их всегда не хватает, или следовало сдать комнату в квартире, а тоже не хотелось бы, и так почти всю жизнь в коммуналке отмучилась, хоть старость пожить бы, как люди. И Маргарита Анатольевна пошла работать.

Ей миновало семьдесят пять, ходила она с трудом, с палочкой, переваливаясь с ноги на ногу, и дорога к больным была для нее страшным мучением. Многие пациенты понимали, как ей непросто, и старались с ней договориться по телефону о больничном — мол, полегчает, тогда сами подгребём. Но совесть не позволяла Маргарите Анатольевне злоупотреблять доверием администрации, и только в исключительных случаях она расслаблялась настолько, что не ходила по вызовам.

Сегодня был как раз такой день. День, когда она мечтала о самоходной инвалидной коляске. Но и на простую у нее денег не было. Знать бы раньше… В молодости, на что только ни транжирили. Правда, нельзя сказать, что и не откладывали, но государство со всеми своими мухлежами во время перестройки разорило их семью, как и миллионы других семей.

Намазанные дихлофенаком бёдра не чувствовали лечебного геля и отчаянно болели, суставы не сгибались, а мышцы казались непослушными и парализованными. Маргарита Анатольевна позвонила в поликлинику из дома и приняла вызовы. Насчет одной пациентки было ясно, что идти — хочешь-не хочешь — придётся. Ночью у нее погиб сын, была скорая, могли бы, конечно, и в больницу взять, но зима, палаты переполнены, и гораздо более тяжелых из приемного отделении отсылают домой, переждав ночь. А как потом человеку, который и ходит-то едва-едва, своим ходом добираться? Ну что ж, тут придется идти. Слава Богу, что хоть в соседнем доме, и лифт есть. Обзвонив остальных больных и узнав, что у каждого ОРЗ, Маргарита Анатольевна договорилась, что зайдет к ним в другой раз или пусть в четверг сами приходят на приём, она имена записала.

Пациентку, у которой погиб сын, она помнила. Ее звали Нина Николаевна. Шесть лет назад у нее родился мальчик с ФАС и это, конечно же, само по себе стало трагедией. А потом и семья распалась. Больничный Нина Николаевна практически никогда не брала, по врачам, если и ходила, то только по детским, и тем не менее, этот случай в памяти у Маргариты Анатольевны отложился. Уж больно женщина была приличная, а диагноз у ребенка стоял до невозможности позорный, даже, вероятно, похуже венерического. Очень-очень их жаль. Хотя, конечно, время пройдет, горе отпустит, и тогда у нее в жизни наступит хоть какое-то облегчение. Заведет новую семью, детки опять появятся, на этот раз здоровые, глупостей уже таких, как в молодости, понятно что, не наделает. Важно ее сейчас успокоить и не дать уйти в депрессию.

Маргарита Анатольевна несколько раз позвонила, но никто не открыл. Она потянула на себя дверь, и та свободно открылась. Она зашла и увидела, что больная спит. На столике у кровати лежал шприц и стояло блюдце с ампулами, которые оставила «скорая». Накормили успокаивающими больную изрядно. Маргарита Анатольевна достала тонометр, надела манжету на руку пациентки и стала измерять давление. Тут женщина, наконец, проснулась. Вид у нее был совершенно невменяемый. Она что-то даже пробормотала про яд, который хотела бы выпить. Маргарита Анатольевна ласково поговорила с ней, попробовала чуть-чуть утешить, выписала рецепты, сделала успокаивающий укол и пошла домой. Прием в поликлинике начинался нескоро. Можно было немного отдохнуть дома.

Маргарита Анатольевна вышла из подворотни и повернула к своему дому. Но тут из-под ног ей на грудь бросилось что-то большое и темное. Она упала, ударившись затылком о тротуар, но так и не выпустив из рук саквояжик и палочку, затем она увидела перед самым лицом оскаленную пасть, что-то вцепилось ей в горло, и она потеряла сознание. Уже навсегда.

— 9 —

Игрок

Петров никогда не напивался до бесчувствия. И так, чтобы координацию движений потерять — такое с ним тоже крайне редко случалось. Но сегодня его изрядно пошатывало. Он просидел всю ночь у приятеля, играя с мужиками в преферанс, любимое еженедельное развлечение, но карта упорно не шла, Петрову приходилось всё время пасовать, и в конце концов он проигрался в пух и прах. Заодно и нажрался, ибо игра была долгой, трудной, за водкой спускались целых три раза. Хорошо, что он не додумался поставить на кон ключи от квартиры. А сотовый они отказались брать — старый уже, и вообще: играем только на деньги, такое правило. Ну, на деньги, так на деньги, теперь их и вовсе нет, и беспокоиться не о чем. Только вот продукты когда доедим, на какие шиши я собаку буду кормить? — думал Петров. — Скотина породистая, и уход за ней требуется идеальный.

Друг, уехавший два дня назад в командировку, оставил Петрову своего мастиффа, зверя выдрессированного и культурного, но злющего, словно чёрт. Спать с ним в одной комнате Петров не хотел, да и пёс не особо желал подобной близости — выбрал себе для лежанки место в прихожей. Наверное, ему казалось, что у входной двери правильнее ждать возвращения хозяина. Покрутившись, пёс укладывался на коврик, и когда кто-то заходил в парадную, уши его нервно вздрагивали.

Придя домой под утро, Петров вспомнил, что не только не покормил с вечера мастиффа, но и не погулял с ним. Героическая скотина терпела до его прихода, но тут прямо-таки всем своим видом решила продемонстрировать нетерпение. Пришлось надевать ошейник, брать поводок и ползти на улицу, хотя ноги у Петрова предательски подрагивали.

— Идём-идём, зверюжина, — добродушно проговорил Петров, надеясь, что собака, как в предыдущие дни, будет спокойно шагать рядом. Но псу было невтерпёж, кроме того, от Петрова несло мерзким запахом алкоголя, мастифф яростно тянул вперёд, а команда «к ноге», как назло, вылетела у Петрова из головы. «Рядом, рядом», — твердил он и вцепился в поводок обеими руками. К счастью, лестницу — самое тяжелое — удалось преодолеть без падений.

На улице пёс тормознул у самого порога, поднял лапу и долго, с чувством, оттягивался. Потом он снова рванул вперед. В это время у Петрова в кармане заиграла мелодия мобильника. Стоять на шатающихся ногах, удерживать мастиффа и одновременно доставать трубку — в данный момент для Петрова это представлялось невыполнимой задачей. Тогда Петров решил отпустить поводок — собака примерная, сделает свои дела и прибежит обратно: «Иди, иди», — сказал он псу. Тот удивился и с изумлением поглядел на Петрова — к такому он не привык. «Я пас, иди», — успокоил его Петров и схватился за карман, где продолжал надрываться мобильник.

Мастифф услышал команду, которую хозяин использовал крайне редко, и то лишь на дрессировочной площадке: «Фас!». Кого фас? Нельзя поточнее? Разве что-нибудь двигается? Пёс ошеломленно потряс головой и тут увидел вдалеке, через несколько домов, черный силуэт. Он рванул вперед. Навстречу ему шла толстая старуха, с палкой в одной руке и чемоданчиком в другой. Мастифф обнажил клыки и бросился на старуху. Выполнив команду, он тут же вернулся к Петрову, надеясь, что его похвалят, наградят и они пойдут гулять дальше, он ведь еще не доделал свои дела. Но не тут-то было: Петров стоял, шатаясь, и разговаривал по сотовому и не обращал на него внимания.

— Ну приходи, Лисенок, я через пять минут буду дома. Целую, давай, жду. — Петров положил мобильник в карман, но нагибаться за поводком не стал, и так можно спокойно дойти, на улице пусто. — Ты, брат, извини, — сказал он мастиффу. — Сегодня мы не будем долго гулять. Вечером обещаю тебе ком… ком… компрессировать. Чего это ты такого нажрался, что морда грязная? Нечего всякую дрянь на улице хавать! Фу! Плохая собака! Распустился ты без хозяина. Ладно, пошли домой.

Услышав слово «домой» и видя, что Петров разворачивается, мастифф сообразил, что прогулка по неизвестной причине сворачивается и тут же присел на том месте, где стоял. «Фу! Фу!» — сморщил нос Петров, а мастифф, чувствуя себя виноватым, смущенно посмотрел на него, продолжая свои дела.

Вскорости они были дома. Петров поставил чайник, и тут кто-то зазвонил в дверь. К Петрову пришла незнакомая молодая женщина с сильным терпким и острым запахом, мастифф даже дважды чихнул, пропуская ее в квартиру.

Отправив Петрова в комнату, женщина отправилась на кухню и занялась стряпней. Через полчаса они уже завтракали, а мастифф молча, про себя, поскуливал и страдал. Из кухни пахло колбасой и сыром. Но еще сильнее чем-то невозможно острым и возбуждающим.

Затем Петров и женщина пошли в ванную, а из нее направились в комнату. Это мастифф знал. Его хозяин тоже так всегда делал. Сначала ел с гостьей, потом шел мыться, а затем они занимались тем, что самому мастиффу разрешалось делать крайне редко и только с теми сучками, с которыми разрешал хозяин.

Постель ходила ходуном целый час, изредка скрипы прекращались на небольшие промежутки времени, а затем возобновлялись с еще большей интенсивностью. Из комнаты доносились соблазнительные вопли и вскрики. Пёс совсем загрустил, чувствуя, что ему тоже хочется присоединиться к Петрову. Он тяжело вздохнул и несколько раз нервно повернулся.

Наконец из комнаты вышла молодая женщина. Она вела себя крайне растерянно и суетливо. Взяла какую-то тряпочку и стала вытирать дверные ручки, потом пошла с этой тряпочкой на кухню и в ванную. А затем, обмотав лоскуток вокруг ладони открыла входную дверь. Мастифф сурово зарычал. Он не знал, что делать. Петров не давал команду выпустить женщину, но и запрещать тоже не запрещал. Он вообще не выходил из комнаты и вел себя подозрительно тихо. От женщины не пахло угрозой, но крепко несло страхом и тем острым запахом, который она принесла с собой. Этот запах и решил дело. Мастифф яростно зачихал и немного отвлекся. В это время женщина выскользнула за дверь. Пёс остался сторожить Петрова. Точнее, то, что от него осталось.

— 10 —

Роковая женщина

Петров казался Лизе до невозможности скучным, она бы давно его бросила, но по средам он играл в преферанс с Михалычем, а Михалыч был полезным ментом. Благодаря покровительству Петрова, Михалыч обходил стороной угол, где Лиза приторговывала дамским бельём, не требуя платы за точку. А точка была шикарная — у самого метро. Не так, чтобы это сверхмного значило, но приработок был приличный, постоянный и удобный, и отказываться от него за просто так Лиза не хотела. Кроме того, Петров был неприхотлив, не буянил, выпивал крайне редко и не выключал сериал «Ранетки», даже если в это время шел футбол. К нему можно было наведываться пару раз в неделю, и он не претендовал на большее, а Лизе пока не хотелось обременять себя лишними обязательствами. У Петрова было много хороших качеств. Но сам он был ни рыба, ни мясо…

— Хоть бы в кино сводил или в ресторан, — с досадой жаловалась Лиза своей подруге Лабунской. — Цветов ни разу не подарил или мелочишки какой. Трахнет в свое удовольствие и отвалится, как клоп. Даже не спросит, хорошо ли мне.

— Все мужики — козлы, — сочувственно соглашалась Лабунская. — Мой гад тоже так, пять минут — и кончает.

— Да хоть бы пять минут, — тоскливо протянула Лиза. — Петров только начнет пихаться, и всё. И растормоши его, попробуй — никак не выходит. Я и на ревность раскрутить пыталась, и стервой прикидывалась — ему всё до лампочки, спокойный, как слон, ушами хлопает, и молчит, зараза — ничем не проймешь.

— А и вправду другого завести? — спросила подруга. — Что у тебя на Петрове свет клином сошелся? У меня их четверо сейчас, и мой догадывается, ревнует, заводится с полоборота…

— Да пробовала, — стала отнекиваться Лиза. — Но знаешь, это не для меня. Хочется вот с одним по жизни, а с другим для удовольствия. Только не получается. Они все себе хотят побольше хапнуть, а в ответ — ни фига не дать. Так что, два мужика — это уже две головные боли, а радости все равно никакой. Хватит мне и Петрова, вот только бы не был он таким мямлей бесхарактерным, встормошить бы его как.

Постоянные разговоры на подобные темы не могли не привести к тому, что подружки стали разрабатывать планы, один другого хлеще, как оживить Петрова, сделать его настоящим мужиком. И вот в ходе одного такого обсуждения однажды из подруги выскочило:

— Лиз, а дай ему конского возбудителя. Говорят, крепко помогает. Твой Петров тогда от тебя не оторвется.

— Да ну, — махнула рукой Лиза. — Будет кидаться на каждый столб.

— Так ты не перед уходом, а сразу. Знаешь, как возбудится?

Сначала Лиза не приняла слова Лабунской всерьез. Но однажды, когда Петров, исторгнув в презерватив сперму, ухитрился захрапеть прямо на ней, не успев даже слезть, она серьезно задумалась о том, что их отношения незамедлительно следует начать приводить в порядок.

Кассирша ветеринарной аптеки посмотрела на Лизу с участием, уточнила, правда ли, конский возбудитель нужен для сельского скота. А то если для мужиков, то он без толку. Вот коням, свиньям, козлам — пожалуйста. А современного мужика такой ерундой не прошибешь. Для них нужно средство покрепче. Вот некоторые собирают и засушивают шпанских мушек, они на сирени любят гнездиться. А сейчас, зимой, можно посоветовать… Да вот существует такая южноамериканская травка — называется дамиана. У мужиков бешено стимулирует секрецию тестостерона. Употребив, мужчина потом весь день ни о чем другом, кроме секса, думать не будет. Дамиану даже в магии вуду употребляют, такая сильная. И, в общем, вполне доступна, у травников экстракт можно достать…

И Лиза достала… Договорившись однажды с Петровым о свидании, она забежала в универсам, чтобы купить ароматический чай и немного мёда. Ей посоветовали взять их за основу напитка, в который она собиралась добавить экстракт, чтобы заглушить запах дамианы.

Придя к Петрову, Лиза неожиданно столкнулась с большой недружелюбной собакой, та глухо поворчала при виде ее, но после этого замолчала и вела себя спокойно. В первую минуту Лиза подумала, что, может, стоит отложить эксперимент по разогреванию чувств Петрова, но потом решила, что собака ей не помешает.

Приготовив на кухне бутерброды и сварив чай, подмешав в него мед и экстракт — для верности не одну дозу, а целых три с верхом, Лиза позвала к столу Петрова. Петров был не слишком трезв, но бутерброды откушал и чаю выпил. Лиза боялась, что в смеси с алкоголем травяной чай вызовет у него рвоту. Но в него всё прошло, как по маслу. Петров неожиданно оживился, потянул Лизу в ванну, и там она узрила, что член его может быть таких размеров, о которых она прежде не подозревала. И в первый раз Петров отымел ее прямо там, в ванной, стоя. И это было незабываемо. Вы, наверное, надеетесь на более подробный рассказ? Ну уж нет, воображайте, как это происходило, сами. А я расскажу, что случилось затем. Затем они прошли в комнату, мимо собаки, тоскливо проследившей за ними взглядом, и тут Петрова прорвало — его хватило еще на четыре раза. Когда же, чуть отдохнув, он решил, что надо попробовать еще, то оказалось, что мотор его в груди перегрелся, и его намертво там заклинило. Мотор немного посбоил, а затем перестал работать. Сердце Петрова остановилось.

Увидев безжизненного любовника, Лиза испугалась. Петров — мужик еще нестарый, здоровый, для определения причины смерти точно потребуется вскрытие. И тогда наверняка всплывут три порции дамианы, смешанные с медом, травяным чаем и алкоголем. Она взяла носовой платок, протерла им деревянные части кровати, дверные ручки, на кухне собрала в полиэтиленовый мешок используемую для чая посуду и, прихватив ее с собой, ушла. Собака у двери недовольно на Лизу заворчала, но зачихав, отвлеклась и пропустила.

Лиза побежала домой, по дороге звоня Лабунской, той самой подруге, что посоветовала ей конский возбудитель для оживления Петрова. Умоляя ее под любым предлогом отпроситься с работы, Лиза рыдала в мобильник и клялась, что у нее случилось такое… такое… но по телефону она никак не может об этом рассказать. Подруга обещала при первой же возможности приехать и, действительно, не прошло часа, как с бутылкой кагора, она стояла на пороге. Поставила чайник, взяла с кухни бокалы, отнесла их в комнату, разлила по стаканам вино и приготовилась слушать.

Бутылку оприходовали в момент. Лиза всегда пьянела быстро, в отличие от крепкой подруги. Та, узнав, что случилось и убедив Лизу, что опасаться ей нечего — никто ничего не узнает, — только сама больше никому не рассказывай, — уложила ее спать, а потом, захлопнув дверь, побежала опять на работу.

Чайник давным-давно закипел, он долго недовольно фыркал, напоминая о себе, а потом обиделся и рассерженно выплюнул, приподняв крышку, кипящую воду на плиту. Огонь погас, но газ продолжал идти. Пьяная Лиза не чувствовала запаха, она заснула слишком крепко.

— 11 —

Продавщица

Собственно, для этой главы вовсе не важно то, что Лабунская была продавщицей. Об этом можно было спокойно и не рассказывать. Но как-то ведь главу назвать нужно? Так что, пусть называется «продавщица», ведь, несмотря на то, что это не важно, именно ею Лабунская и работала. Понятия не имею, в каком именно магазине, может, одежды, может канцтоваров, но полагаю, что не в книжном, хотя, впрочем, могу ошибаться — достоверной информации по этому поводу у меня не оказалось. По правде говоря, мне вообще мало, что известно о подруге Лизы, поэтому и распространяться я далеко не буду.

Скажу только, что с Лизой ее связывала старинная дружба, со школьной еще скамьи. Подруги очень различались между собой: Лиза всегда была инфантильна, а Лабунская умела справляться с жизненными трудностями. В те моменты, когда Лиза не знала, как поступить, она всегда бежала к своей старинной подруге, чтобы та помогла, подсказала, что делать. Лабунской нравилось чувствовать себя старшей, более опытной и мудрой, ей льстило, что Лиза, если и не преклоняется перед ней, то во всем ее слушает. Сколько разных полезных советов она вложила в ее чуткие доверчивые уши. Конечно же, Лабунская никак не ожидала, что Лиза даст Петрову тройную дозу возбуждающего, такого, разумеется, не выдержит и сердце носорога.

Тщательно расспросив Лизу о случившемся, Лабунская успокоилась: никто не знал, что Лиза была у Петрова, и сделала подруга всё правильно — забрала с собой посуду, стёрла отпечатки. Никто ни о чем не догадается. А если даже выяснится, что Петров умер от передозировки возбуждающего средства, кто заподозрит Лизу? Разве что мент Михалыч, но поди докажи, что Петрова отравила именно Лиза. А алиби подруге Лабунская обеспечит.

Уложив Лизу спать, Лабунская понеслась обратно на работу. Ей разрешили отойти всего на пару часов, и это время почти прошло. Она уже почти поднялась на поверхность по эскалатору метро, как мимо, сильно толкнув ее, прошел какой-то грязный неопрятный старик. Отпусти она перилы на пару секунд позже, несомненно, она сумела бы удержать равновесие. Но положение ее было весьма неустойчивым, она упала. Упала и покатилась по ступенькам. Даже Джеки Чан не сумел бы так виртуозно исполнить падение со столь высокой лестницы. Правда, он, вероятнее всего, приземлился бы живым. Но у Лабунской это не получилось. К тому моменту, как ее тело оказалось в низу, в помощи врачей она уже не нуждалась.

— 12 —

Бомж

Сколько бы раз управдом ни заделывал окна и дыры в подвале — в том, что рядом с котельной, — бомжи всегда отдирали доски и вырывали решетки, а затем вновь проникали внутрь. Да и дверной замок, когда его вешали, сбить было не проблемой. Бродяги собирались здесь с ближайших кварталов уже несколько месяцев — всё меньше оставалось незапертых чердаков, тёплых и открытых парадных. В больницы бомжей не брали, только уж совсем доходяг. А милиция, вместо того, чтобы за мелкое правонарушение обеспечить их на зиму крышей в следственном изоляторе, отвозила бродяг за 101-ый километр, где отпускала на волю и добираться обратно в город им приходилось своим ходом. И каждый раз они возвращались сюда, в подвал рядом с котельной.

Егорыч обитал здесь дольше всех. Он был домоседом и свой район никогда не покидал. Говорят, что по местным помойкам он околачивался еще при советской власти. Человек он был добродушный, ни к каким бандам не принадлежал, тихо себе проживал рядом с крысами и бездомными кошками, никому не мешал. Однажды к нему подселился знакомый мужик из соседнего квартала, за ним другой, третий. Город чистили от бездомных, а жить им было где-то надо. И все они старались перебраться туда, где тепло и сухо, и откуда их не будут выгонять посреди ночи.

Вчера Егорыч, выклянчив у прохожих мелочи на бормотуху, явился домой, но оказалось, что вход в подвал забит вдоль и поперек досками, а все его обитатели уже куда-то рассосались. На стене висело грозное предупреждение с обещанием привлечь к уголовной ответственности любого, кто еще раз посягнет на территорию жилищного управления и призыв к жильцам сообщать о несанкционированном взломе подвала по таким-то телефонам. Пока Егорыч внимательно читал объявление, в парадную зашел управдом — вечный злыдень и гроза бомжей. Он проверил, насколько хорошо заколочена дверь и сказал Егорычу, чтобы тот валил подальше из его района. Иди, грейся в метро, — сказал он. — А сюда дорогу забудь.

У Егорыча осталось немного мелочи, на метро хватало. Часа два он покатался под землей, выпив по ходу дела бутылку бормотухи и захмелев. Становилось поздно и надо было выбираться наверх, чтобы найти себе ночлег. Он вспомнил, что один из его старых дружков переселился в новострой, и, вроде, неплохо устроился, но не мог вспомнить, на какой станции надо вылезать. Егорыч вышел наугад и пошёл по парадным близлежащих домов.

Но ему не повезло. На всех дверях стояли домофоны и пробраться вовнутрь не удавалось. Только он прошел в один парадняк, как его оттуда шуганули жильцы. Нашел дырку в подвале, но и там было занято. Вдруг он увидел пару пивных бутылок у скамьи, взял, чтобы завтра сдать в ларьке, но тут появились два местных бугая, которые бить его не стали — побрезговали, но предупредили, что если еще раз увидят на своей территории, то местные дворники будут со всей этой территории собирать его, Егорыча, по мелким кусочкам, которые, очевидно, скормят собакам. Неуютно было в новом районе, неласково. Люди были холодные и злые. Мужики в винном разговаривать не желали, из столовки отказались вынести остатки еды. Места, где ночевать, не нашлось.

В общем, пришлось всю ночь, не сомкнув глаз, натощак, провести в одном из дворов, а в новостройках дворы, как известно, продуваемые — как ни кутайся, продерёт до костей. Озяб Егорыч настолько, что к открытию метро пришел аж за два часа. И здесь он продолжал мерзнуть, пока наконец не открыли входную дверь.

В вагоне он согрелся, выспался, и только стал отходить, только начал обдумывать, что же ему делать дальше, как появились патрульные и выдворили Егорыча из вагона на платформу, а там — пинком на эскалатор.

Егорычу повезло. Это оказалась его родная станция. Он решил проверить, не случилось ли за ночь каких изменений у родного дома. Пошел вверх по эскалатору, но тут его зазнобило и стало вдруг странно шатать, словно он был пьян, хотя со вчерашнего он не выпил ни капли. Он толкнул одного пассажира, другого, третьего. Вслед ему неслись недовольные возгласы, но он их плохо слышал. На самом верху какая-то женщина вскрикнула и, отшатнувшись от него, упала, но он этого не заметил. Что-то не так было с головой, она тяжелела и отказывалась думать. Егорыч вылез на улицу. Ему казалось, что там будет холодно, но почему-то оказалось очень жарко. Не глядя по сторонам, он пошел по улице напрямик, машины скрипели тормозами, но ни одна из них не зацепила его. Ведь судьба ждала Егорыча не здесь, а там, в районе дома с котельной. Придя, он ее не заметил, она тихо пряталась в стороне и наблюдала за ним. Егорыч заглянул в парадную, но со вчерашнего ничто не изменилось. Из квартиры на втором этаже вышла противная бабка с собакой и начала на него орать, выдворяя из парадной. Он вышел из дома и сел на снег у стены. Ему стало очень себя жаль, он подумал, что вот теперь пришла его пора умереть, а похоронить будет некому. Егорыч заплакал, а затем свернулся в калачик и заснул.

Судьба долго стояла в ожидании, пока найдется добрый человек, который тронет Егорыча за плечо и спросит, не плохо ли ему. А когда Егорыч не ответит, то брезгливо потрясет его. А потом позвонит испуганно в милицию и скажет, что здесь замерз прохожий…

Какое на редкость изящное кольцо у меня получилось, — подумала судьба. — И сколько профессионализма! А время… Вы обратили внимание, что я не только уложилась в график, но сделала работу меньше, чем за сутки? — Но похвалить судьбу за мастерство и тонкое искусство было некому. Судьба — дама одинокая, ведь она ни с кем не дружит.

Август-сентябрь 2009