Кольцо судьбы

Оксана Аболина

КОЛЬЦО СУДЬБЫ

Неизвестному Управдому

посвящается

— Какое дело я запомнил на всю жизнь? Да, было одно такое… Очень не люблю вспоминать, а забыть всё равно не могу. Мистика, а не дело… Его тогда замяли, слишком дико оно выглядело. Записываете? Это произошло, давно, в декабре 2009 года…

Из интервью бывшего старшего следователя РУВД Анискина Сергея Дмитриевича для телепрограммы «Так не бывает»

Что мы знаем о судьбе? Существует ли она вообще? А если существует, то что собой представляет? Можно ли ее… нет, не увидеть, не услышать, не пощупать… но воспринять органами чувств, пусть нам до сих пор неведомыми? Можно ли измерить ее и степень ее воздействия на нас? Можно ли сказать «много судьбы», или «маленькая судьба», или «тихая судьба»? Какими эпитетами мы можем ее охарактеризовать? Неумолимая? А слышит ли она наши мольбы? Возможен ли вообще контакт с ней со стороны человека? Можно ли считать судьбу личностью, обладающую определенным разумом? И если да, то что этот разум из себя представляет? Является ли он самодостаточным или он нуждается в общении с себе подобными? Есть ли еще кто-то, обладающий теми же свойствами? И как можно объяснить такое явление — «Кольцо судьбы»?

— 1 —

Управдом

Эта история, странная и неприятная, началась на склоне самого обычного, скучного и серого, словно грязное стекло, дня. Ангелы, отвечающие за чистоту небесного свода, очевидно, всей стаей, дружно, взяли выходной — кто их знает этих ангелов, почему их не мучает совесть, когда они, бросив в кладовой вёдра и тряпки, отправляются на свои божественные вечеринки, оставив небо тусклым, белёсым, в мутных разводах, при виде которых в душах человеческих сама собой гаснет радость.

Будь это его ведомство, Андрей Павлович такому бы не позволил случиться — вооружил бы швабрами таджиков, отрабатывающих в домоуправлении свое полулегальное проживание и заставил бы мыть и драить небесный свод, пока тот не заблистал бы первозданной голубизной — ни тучки бы не оставил!

Но — каждый отвечает за свой участок работы. И Андрею Павловичу вполне хватало дел на грешной земле, которую мыть-не перемыть, мать-перемать. Всех океанов не хватит, чтобы очистить кожу планеты от грязи, которую Гималаями на нее навалили хомо-сапиенс-сапиенсы. Впрочем, и эта грязь не вся подведомственна Андрею Павловичу, а только та, что обозначена на схеме домоуправления — двенадцать кварталов, ограниченных с двух сторон рекой, а с двух других — магистралями.

Только что, с превеликим трудом, Андрей Павлович выпроводил назойливого посетителя и обрадованно посмотрел на часы — рабочий день закончился, можно домой. Кабы знать, что это будет не просто последний за сегодняшний день жалобщик, а последний жалобщик во всей его грешной жизни, Андрей Павлович уделил бы ему немного больше внимания и времени. Может быть, даже, нарушив все неписаные правила, удовлетворил бы просьбу, с которой к нему явились, несмотря на то, что работа управдома как раз в том и заключается, чтобы никогда ни чьих просьб не удовлетворять. Не верите? Ну что ж, надевайте куртку, шапку, сапоги, набейте в карманы побольше терпения, в одну руку возьмите ядовитой лести, в другую — остро отточенную угрозу, а затем выйдите на улицу, отправьтесь в собственный ЖАКТ и проверьте. А я могу, не глядя, поставить всю свою зарплату за три месяца вперед, что моя возьмёт — уйдёте ни с чем. Мало того, из вас вытрясут все запасы вашего терпения, а угрозу и лесть вышибут из рук, не дав ими воспользоваться. А вы что думали? На место домоуправа не берут кого попало — только с черным, никак не меньше, поясом по хамству. И не смотрите, что управдом этот пояс на работе не носит, мало того, он вообще всегда распоясан, но победить его в словесной баталии невозможно.

В общем, не знал ещё Андрей Павлович, какая злополучная судьба его ожидает, судьба, как известно, редко извещает о том, что назначила человеку свиданку. Стоит себе и караулит в тёмном переулке, прикинувшись невинной бедняжкой. А клыки-то у самой… Вы видели какие у судьбы клыки? Не дай Бог, особенно к ночи… Нельзя сказать, чтобы Андрей Павлович не готовился ко встрече с судьбой. Он тщательно проштудировал все книжки по психологии доктора Курпатова, известного в литературном мире под странным псевдонимом Анхель де Куатье (видать, доктору шибко нравится, что его творения стоят в магазинах на полках с иностранной литературой). Художественные произведения Куатье казались Андрею Павловичу скучными, а вот советы на все случаи жизни доктора Курпатова он проштудировал вдоль и поперек.

Но Андрей Павлович был подкован не только теоретически. Кого в наши времена интересуют теоретически подкованные копыта? Ими не врежешь, не лягнёшь.

Готовясь к знаменательной встрече с судьбой, Андрей Павлович отрабатывал приёмы самозащиты и нападения на посетителях, последний из которых только что закрыл за собой дверь; больше всего управдому нравилось ставить блоки и наносить упреждающие удары, гораздо меньше — сохранять полное бесстрастие, и уж совсем невмоготу ему было учиться понимать и чувствовать других людей, поэтому сей немаловажный момент во взаимоотношениях с судьбой Андрей Павлович откладывал в долгий ящик, да-да, в тот самый, в который сам вскорости и сыграл. Кто знает, будь он милосерднее к людям, возможно, судьба пошла бы показывать свои клыки кому другому, тому же последнему посетителю, быть может. А почему бы и нет? Но Андрей Павлович судьбу недооценивал. Он и ломаного гроша бы за нее не дал, откуда у него такая нумизматическая редкость? Он был уверен, что достаточно владеть любой ситуацией, какую бы позу она ни приняла, и владел он ими с большим удовольствием, но все-таки предпочитал быть сверху. Эх, знать бы, знать…

Андрей Павлович покинул кабинет, заперев его на ключ. При виде начальника два таджика, вяло возившие тряпками по полу в зале для ожидания, тут же стали изображать неугомонное усердие и добросовестность: тряпки залетали, по воздуху, словно призраки, а перепуганное ведро с грохотом и дребезгом опрокинулось, разлив восемь литров грязной воды на линолеум и замочив ботинки управдома. Андрей Павлович брезгливо вытянул ноги из лужи и строго спросил:

— Огородили участок у 16-ого дома, там снег с крыши вот-вот рухнет?

Таджики что-то испуганно залопотали по-своему, отчаянно жестикулируя. Так они всегда делали, когда манкировали своими обязанностями. Мол, не понимаем, что вы там городите, а мы тут трудимся вовсю.

— Смотрите, бля, чтобы к утру провели ограждение. И повесили листовку, чтоб машины там не ставили. И не делайте, бля, вид, что не понимаете. Кровельщики забюллетенили, как всегда, как работа. Если кому на голову сорвётся, отвечать вы будете. И не сделаете к восьми — в ФМС отправлю. Завтра же. Желающих на ваше место хватает. Ну хотя бы подвал в тридцать втором забили, как я велел, бля?

— Дя-дя! — интенсивно замотали башками таджики, демонстрируя лояльность и героическую победу на трудовом фронте.

— Ну хоть что-то… Проверю, — зыркнул грозным взглядом из-под кустистых бровей Андрей Павлович и решил, что и вправду надо бы сделать крюк, чтобы посмотреть, как таджики заколотили подвал стоящего на отшибе дома. До него не дотягивалась районная теплосеть, и поэтому там была своя котельная. Вот рядом с ней, поближе к теплу, и норовили приткнуться многочисленные бомжи (бездельники-отребье-мудаки-жопы, — как переводил сию аббревиатуру Андрей Павлович). С других мест участка домоуправления их удалось давно изгнать, а вот отсюда… То одну дыру найдут, то другую, а недавно обнаглели настолько, что взломали дверной замок…

Вечерело быстро. Белёсое небо начинало темнеть, словно из него пылесосом вытягивали свет. Андрей Павлович неторопливо вышел на улицу, зябко поёжился, привыкая к холоду, поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и отправился в конец улицы. Он обошел стороной, ближе к мостовой, 16-ый дом, с крыши которого смертельным козырьком нависала спёкшаяся снежная глыба, и направился дальше, мимо череды ничем не примечательных зданий, к тридцать второму. Тот стоял поодаль, за садом, где родители и собачники округи, разделив меж собой территорию временными интервалами, выгуливали своих питомцев.

Дверь была заделана на славу. Забита досками сначала вдоль, затем поперек, потом еще крест-накрест. Не дай Бог понадобится что в подвале — тем же таджикам придется отдирать — провозятся мама не горюй. Конечно, бомжам это не преграда, но времени для взлома понадобится больше. Добросовестные граждане всегда с удовольствием сообщат, что к ним вновь подселяются непрошенные соседи. И тогда будет время свистнуть таджиков и разогнать бомжей нах. И даже сонная милиция поспеет на место преступления до окончания взлома. И бомжи это понимают, не до конца еще мозги пропили. Уйдут на вокзалы, залягут в больницы, рассосутся по другим районам, где управдомы не так добросовестны. Если же опять вернутся, что поделаешь, придется ставить железную дверь, такую им взломать невпротык будет. А для верности подпустить к жильцам домофонщиков. Но может, обойдётся и так…

Сейчас у тридцать второго слонялся один только старый бомж — Егорыч. Он пьяненько хныкал и тихо ныл, что все его вещи остались в подвале. И неведомо к кому обращаясь, он торжественно заверял, что найдет управу на управдома. Что хоть он и нищий, а нельзя вот так обворовывать хорошего человека, прикрываясь неограниченной властью. Это только кажется, что власть неограниченная, а если долго-долго на нее смотреть, так что в глазах рябить станет, то можно границу и разглядеть. Только постараться очень нужно. И нехорошо красть у того, кого и так все, кто может, по жизни уже сто раз обворовывали. Грех это, грех, а всё потому, что про Бога забыли.

Андрей Павлович цыкнул на Егорыча, отогнал его от дома, сказал, чтобы шел греться к метро, на чужой участок, а сам направился обратно, к началу улицы, где была остановка автобуса. Когда он проходил мимо шестнадцатого дома, кусочек нависавшей над тротуаром снежной глыбы откололся и предупреждающе упал у самых ног Андрея Павловича. Тот отступил на мостовую, сделал ещё шаг назад, вглядываясь в крышу — надо бы, наверное, вернуться в управление и самому оградить опасную территорию, — и тут его что-то сбоку ударило, заметало, ослепило и Андрей Павлович провалился в беспамятство.

— 2 —

Водитель

Шеф сегодня опять припозднился, но совсем немного. Гонял весь день по очистным сооружениям, затем в контору, а там еще по семи или восьми адресам, нигде надолго не задерживаясь, и сейчас, когда работа уже подошла к концу, мог бы вполне отпустить Петюньку. Так нет, отвези его теперь домой, машину поставь в гараж, вымой, и завтра будь на работе без десяти восемь. И никаких тебе профсоюзов, и никакого тебе нормированного рабочего дня. Хорошо хоть к любовнице лыжи не навострил. Впрочем, если бы он к ней не на машине, а на лыжах поехал, Петюнька бы ничуть не возражал, а то ведь каждую неделю, хотя бы да раз, используя служебное положение, служебную машину и служебного шофера, начальничек заставляет до ночи его, Петюньку, дежурить у двери подъезда очередной пассии. Подшефной мать ее за ногу. Можно подумать Петюнька дал обет воздержания, и ему самому не хотелось бы по девкам побегать, э-эх! В качестве компенсации шеф разрешил закурить в салоне, и сам задымил, только окно не опустил. Он мёрзнет, и хочет, чтобы Петюнька проветривал со своей стороны. Ну что ж, окно открыть не проблема. Но что это? Чёоооооорт!

Только что дорога была свободной. И вдруг… Откуда этот мужик свалился под колёса? Тротуар — шириной с километр, что же он попёр на мостовую, да еще задом, когда гололёд, и тормозить невозможно.

Это только кажется, что Петюнька так долго думал. Всё произошло в одно мгновение. Он резко тормознул, но машину развернуло и поволокло юзом прямо на идущего спиной от тротуара пешехода. Да кто ж так ходит? Рехнулся он, что ли? Господи, только бы пронесло!

Толчок, скрежет, глухой удар. Потом еще один. И еще. Сколько же может один человек ударяться о капот? Сквозь розовую пелену в глазах Петюнька увидел, что рядом шевелится шеф, высвобождаясь из ремней безопасности. Удары продолжались. Петюнька прислушался к ним и понял, что это стучит его кровь в висках. Надо было встать и посмотреть, что там с пешеходом, но невиданная лень и усталость навалились на него, вялой рукой он дотронулся до саднящих губ, и нащупал застрявший в зубах фитиль. Похоже, сигарета догорела, сжигая ему губы, а он и не заметил. «Что случилось?» — хотел Петюнька спросить шефа, но его подхватило морское течение и поволокло вглубь, в черноту.

Когда он пришёл в себя, вокруг машины суетилось много народу. ДПС, оперативник, врач, понятые — все они чем-то занимались и, казалось, никто не обращал на Петюньку внимания. Шеф горячо объяснял дознавателю:

— Блин, вы видите, какая глыба рухнула?! Это уже потом, а тогда она сверху висела. Мужик, видать, побоялся под ней идти. Решил по мостовой, да не поглядел, куда прёт. Спиной вперёд двигал. Я его как увидел, кричу: «Петька, тормози!» — да уж он нажал тормоз, а толку-то?! Всё из-за этих управдомов чёртовых. Если бы убрали снег, хороший человек был бы сейчас живой. А Петька не виноват, я вам говорю, своими глазами всё видел. — шеф философски вздохнул. — Вот она, судьба. Хотел от одной смерти уберечься, помер от другой…

Неслушающимися руками Петюнька отстегнул ремни и вылез из машины. Он плохо слышал, о чем его спрашивал дознаватель, дышал в подсунутую медиком трубку, смотрел, как в скорую на носилках пропихивают чьё-то грузное тело, трясущимися руками подписывал бумаги, которые ему давали. А потом всё сразу кончилось. Все разъехались. Остался один шеф.

— Знаешь, машину я, пожалуй, сам отведу в гараж. А ты завтра отдохни, выспись. На работу можешь не приходить. И не бери в голову — этот урод сам полез под машину, никто на тебя это не навесит. Давай-ка я тебя до метро доброшу. А там ты уж сам, идёт?

От метро было идти всего ничего, два квартала. Ноги заплетались, еле слушались, но Петюнька двигался на автопилоте. Он слабо представлял себе, что произойдёт завтра, но почему-то прекрасно понимал, что старая жизнь осталась позади, теперь будет всё по-другому. Он убил человека, как же так? Может быть, мне пойти в монастырь? — подумал он. И тут его окликнули.

— Эй, торчок, намути или денег дай, на сыпуху не хватает.

— Отстань, геморройно, — хотел отмахнуться Петюнька, но сил, чтобы двинуть рукой не было.

Перед ним возник бледный высокий парень, с длинными спутанными лохмотьями волос, без шапки, с безумными, широко раскрытыми, не мигающими красными глазами. Он слегка покачивался, словно слегка перебрал, одет был неряшливо и видно, что несколько дней не брит.

— Ты что, не догнал? денег дай! — как-то слишком серьезно потребовал парень и сунул руку в карман.

Петюнька не стал возражать. Он просто шел себе вперед, надеясь, что подвыпивший парень отодвинется. Но тот сделал неуловимое быстрое и точное движение рукой, так не сообразующееся с его неряшливым видом. Что-то блеснуло. А потом в груди у Петюньки стало жарко и широко. Грудь его раздувалась-раздувалась, пока не стала огромной и горячей. И отчего-то еще и мокрой. И это было очень приятно, хотя и странно. А потом он во второй раз за сегодняшний день провалился в черноту.

— 3 —

Наркоман

Жизнь бывает несправедливой и очень несправедливой. Несправедливая жизнь — это когда у одноклассников отцы уходят, дождавшись, когда сыновьям стукнет четырнадцать. И четырнадцать им и вправду раздает тумаки. Очень даже больно. Кому по башке, а кому по причиндалам. Так бьет, что потом до пенсии вылезают последствия юношеской травмы.

Школьные учителя эту крепкую мужскую традицию хорошо знают — жизненная драма в полном масштабе разворачивается у них на глазах: отцы, вырастив детей, уходят проживать свою вторую молодость, пока не поздно, в новую семью, к жене, которая на десять, а то и пятнадцать лет моложе. Опытные, пожившие и умеющие держаться на плаву при любых обстоятельствах, сорокалетки всегда будут в цене на рынке мужчин. Но, уходя, они не исчезают насовсем — звонят по телефону, подкидывают повзрослевшим отпрыскам приличные карманные, обеспечивают летний отдых, ибо забота о потомстве оправдывает предательство и придаёт смысл всему их предыдущему существованию. Так им кажется. Им и ещё теории Дарвина — перефразируя латинян, любимой их учительнице жизни.

И всё это очень даже неплохо, — думал Макс, он бы согласился на несправедливую жизнь, был бы даже рад ей (ему ли с жиру беситься?), ибо очень несправедливая жизнь много хуже. Очень несправедливая жизнь — это когда отец в тапочках спускается за пачкой сигарет в киоск напротив дома и не возвращается. Ни через пять минут, ни через год, никогда.

Сначала мать таскала его повсюду за собой — по милициям, больницам, моргам, потом ему всё это обрыдло. Тогда он взбунтовался. Если отец ушёл сам, туда ему и дорога. Если что случилось, но жив — всяко давно дал бы о себе знать, не в глухом средневековье, надо думать, живём. А если умер — не всё ли равно, где кости лежат? Макс вообще не понимал, зачем его на Троицу и в какие-то там еще церковные дни мать вывозила на сельское кладбище — к предкам. Как же, восемь поколений здесь лежат. Только он, Макс, в глаза их никого не видел. Встретились бы живьём — как пить дать, морды друг другу намяли б. Что может быть общего у него и безграмотного крепостного, за которого всю жизнь думали царь-батюшка и Боженька на облаке, и который не то что кино или компьютера никогда не видел, лампочку шестидесятиваттную чудом посчитал бы, а рассказы о космических полётах — сатанинскими наветами.

Мать три года себе места не находила, никак не могла угомониться. До Макса ей вообще дела не стало. Работа, поиски мужа, вечные истерики — вот и всё, что у неё осталось. Так кто же теперь виноват, что Макс стал такой? Ах, не нра-а-а-авлюсь! Ах, все деньги дома перетаскал. Раньше нужно было думать, спохватилась. Месяц назад мать его выгнала и поменяла замок на двери. Разве так с сыном можно поступать?

Деньги моментально все вышли. Пытаясь достать у толкача в кредит очередную порцию дури, Макс затеял в ночном клубе драку. После этого клуб для него закрылся, и проторенный путь к травке он утратил. Он ночевал у приятелей, но они всё менее охотно делились с ним косяками и довольно скоро выгоняли — то родители требовали, то он сам начинал качать слишком много прав. Ершистый у него был характер, поганый. А кто виноват, скажите, если жизнь у Макса очень несправедливая? Вчера он попробовал в очередной раз достучаться до матери. В прямом смысле достучаться. Колошматил в дверь руками, ногами и головой. Надеялся, что соскучилась за месяц его отсутствия. Но не тут-то было. Мать решила выдержать характер — не впустила. Сказала, что только с условием. А условие одно — если он согласится отправиться в реабилитационный центр для наркоманов. Макс был два дня без дозы, готов был уже, на что угодно согласиться. Хоть на Марс лететь. Но мать сказала, что сначала — центр, и только потом — домой. Так, зараза, и не впустила. Родного-то сына. Она вообще не имела на это права. Он прописан там, а не просто так!

Сегодня он ночевал на вокзале, среди бомжей. И третий день провел, ни разу не затянувшись. Хоть бы какой беспонтовой травки. Готов был на последний отстой. До чего же это было мучительно. Кружилась голова, тошнило, то и дело бросало в пот, а потом начинало знобить. Сильно колбасило — он заболел, и похоже, тяжело. Но дорога домой ему была заказана. И все же он решил еще раз помутить счастья у матери.

У самого дома он напоролся на торчка. Во всяком случае, Макс сразу определил в нем своего — парень шёл неровной походкой, на подгибающихся ногах, и взгляд его был устремлен вглубь самого себя. Когда Макс его окликнул, он не сразу услышал, а когда услышал, не захотел дать денег. Кто же виноват, что так получилось? Макс не мог больше терпеть… Он пырнул парня ножом, и когда тот упал, начал обыскивать его карманы. Достал документы и, проглядев удостоверение, понял, что хлопнул водителя солидной фирмы. Бумажник найти не успел — из-за угла показались люди. Пришлось поторопиться и убежать к своей парадной. Жив или нет водитель, Макс так уже никогда и не узнал.

Был вечер, мать наверняка была дома. Но сколько он ни звонил в дверь, она не отвечала. Дубасить ногами, как вчера, он не стал. Позвонил соседям. Открыла девочка семи лет, кроме нее, никого дома не было.

— Знаешь, — сказал ей Макс. — я из соседней квартиры, но захлопнул случайно дверь. Мне надо попасть к себе, я пролезу через ваш балкон.

Девочка впустила его. Он даже не подумал, что может что-нибудь украсть, сразу пошел к балкону: чтобы перебраться на свой, надо было обогнуть стенку, которая отгораживала оба балкона. Для этого следовало перелезть через перила и сделать два небольших шага вбок. Он так и сделал. Но тут противно и резко взвыла сирена милиции. Макс хотел бросить взгляд вниз, но не успел — нога его соскользнула, голова закружилась, а пальцы разжались.

Когда он был маленький, то думал, что падение с высоты в последние секунды жизни — это момент истины, эйфория. Но в самом деле, он только почувствовал, как ему судорогой схватило живот и испытал дикий страх. Макс только собрался вспомнить всю свою предыдущую жизнь, как услышал глухой стук и умер.

— 4 —

Мать наркомана

Всю жизнь маета-маета-маета. Отец бросил в детстве, мать еле справлялась. Потом старый страшный бродяга, похожий на Карабаса-Барабаса, испугал Машеньку до заикания и десять лет жизни, когда сверстники после школы отдыхали, играли, читали книжки, ходили по кружкам, она должна была посещать логопеда и невролога, а потом по два часа в день, стоя, громко начитывать скучные непонятные брошюры по естествознанию из серии «Знание». Мать не разрешала ей читать вслух детские книги, боясь, что увлекательный сюжет и сопереживание героям заставят Машеньку излишне волноваться. Тогда эффект от лечения был бы нулевой. Уходя на работу, она оставляла две чистые часовые кассеты, а вечером проверяла, как Машенька наговаривала текст, и отмечала ее ошибки и успехи в упражнениях. Постепенно матери надоело проверять кассеты целиком. Она стала прослушивать только начало и конец. И Машенька потихоньку подстроилась к такому режиму — стала хитрить: читала только небольшие отрывки из брошюры, проматывая большую часть кассеты вхолостую.

Тогда у нее появилось свободное время, но детские книжки были ей уже неинтересны, и она перечитала — уже про себя! (Какое это оказалось счастье — читать в тишине, молча) — всю серию брошюр по естествознанию. За брошюрами потянулись книги, и к старших классам биология стала ее любимым предметом.

В университете она, конечно же, пошла учиться на естественника. К этому времени заикание само по себе потихоньку прошло и проявлялось лишь тогда, когда она сильно волновалась. Жизнь налаживалась. На третьем курсе Машенька вышла замуж за сокурсника, и они счастливо жили, пока мать внезапно не умерла от сердечного приступа. Машенька довольно скоро справилась с горем. Надо было работать и заканчивать учебу. Муж проводил дни в лаборатории, иногда на неделю-две уходил «в поле», а она после аспирантуры осталась преподавать в университете. Тут и Максик родился. Такой чудесный поначалу был ребенок! Душа на него не могла нарадоваться! Всё, что Машенька, теперь уже Мария Николаевна, недополучила из-за болезни в детстве, всё-всё пыталась возместить на собственном сыне!

Но однажды случилась беда, и опять всё пошло наперекосяк. Как-то раз муж вышел из дома за сигаретами и не вернулся, с той поры Максика как подменили. Стал грубым, жестоким, временами даже подлым. Все педагогические умения Марии Николаевны разбивались о него, как волны о скалу. Он их попросту не воспринимал.

«Сапожник без сапог», — вздыхала о себе Мария Николаевна и старалась набраться побольше терпения, ведь капля камень точит. Возраст у Максика сложный, отец умер… — говорила она себе. — И жалко его, и приструнить некому. Вот только деньги стали пропадать. Она заподозрила самое страшное. Ночью зашла к сыну в комнату и проверила вены на руках — они были целые. Немного успокоилась. Но жившая тремя этажами ниже сослуживица Нора напугала, сказав, что многие из наркоманов колют себе ноги. А могут и накуриваться, и нанюхиваться до одури. Правильнее всего проверять по взгляду. Мария Николаевна долго всматривалась в глаза сына, пытаясь понять, расширены у него зрачки от наркотиков или близорукости, но так и не разобралась. А спал он почему-то в носках, и снять их с него незаметно у нее не получалось, сон у Максика был чуткий. Сердце матери зашлось в тревоге и сомнении.

А однажды её вызвали в школу. Классная руководительница рассказала всё. И это было чудовищно. В классе появились наркотики, и Максик их тоже употребляет. Слава Богу, беседа была приватной, классная поведала новость тактично, как педагог педагогу, наедине, а не на родительском собрании… Но сильно легче от этого не стало.

Шли год за годом. Надежда, что сын «перебесится» становилась всё более слабой, Максик совсем перестал реагировать на слова, мольбы обратиться к врачу или хотя бы к анонимным наркоманам молча игнорировал, куда-то уходил на весь день, вечером возвращался, съедал ужин и в одежде заваливался спать. И это было еще хорошо — потому что случалось, он и ночевать не приходил. И тогда Мария Николаевна проводила ночи в смятении и беспокойстве.

Деньги продолжали пропадать. С этим она смирилась. Но когда исчезли драгоценности ее мамы, рассердилась не на шутку. Попыталась допросить, куда он их дел, если в ломбард — есть шанс спасти. Но Максик угрюмо молчал. Мария Николаевна решила, что надо попробовать новый педагогический прием, тем более сослуживица Нора давно ей это советовала — не хочет по-хорошему, пусть попробует по-плохому. Может, тогда хоть что-то услышит? Как-то раз, когда Максик с утра ушел, она вызвала слесаря и поменяла замок на двери. Сын, явившись вечером, долго звонил, она попыталась с ним поговорить через дверь, прочла длинную нотацию, но когда открыла, оказалось, что Максика за порогом нет. Ему наскучило, и он ушёл.

Его не было целый месяц. Сначала она не находила себе места. Потом успокоилась, смирилась и даже стала привыкать к такой жизни. Мария Николаевна наконец поняла, что может жить и одна. И вот вчера он наконец явился, взбаламутив заново все чувства. Стал звонить, колошматиться в дверь. Она попыталась его вразумить, договориться о лечении, но он не захотел. И когда убрался восвояси, она вздохнула даже с облегчением. Сегодня опять пришел, трезвонил в дверь, но вел себя гораздо тише. А Мария Николаевна вдруг поняла, что чудовищно устала и не хочет больше разговаривать с сыном. Пусть делает, что хочет, но только вдали от нее.

Через полчаса после ухода Максика опять раздался звонок в дверь. Она хотела и не подходить вовсе, но всё-таки решила посмотреть, кто там. За порогом стояла сослуживица Нора. Сказала, что к ней пришли гости, а у нее нет яиц. Не хватает четырех штук. Не одолжит ли? Мария Николаевна впустила ее в квартиру, хотела дать яйца, но неугомонный поток заикающихся слов понёсся из нее, не желая останавливаться, она говорила и плакала, плакала и говорила. А сослуживица Нора поглядывала то на холодильник, то на часы, но всё-таки слушала, все-таки сочувственно кивала и вежливо произносила какие-то добрые слова. А потом она все же забрала яйца и ушла. Но через десять минут вернулась вновь.

— Мария Николаевна, вы только послушайте, что творится-то! Я только что разговаривала с милиционером, он по всем квартирам ходит, скоро и сюда подымется. Вы только держите себя в руках…

— Да что случилось-то? — задыхаясь, прерывисто спросила Мария Николаевна и молча, про себя, перекрестилась.

— Там кто-то около соседнего дома зарезал молодого человека. Милиция приехала. А тут кто-то, почти сразу перед их машиной — ать, и выпал из окна. С длинными волосами, без шапки, в джинсах и серой куртке. Да, а на ногах адидасовские кроссовки. А, кстати, во что был одет Максим?

Спазмом захолонуло горло. Отчаянно закололо сердце. Мария Николаевна хотела что-то спросить или сказать, но не успела. Как подкошенная, она рухнула на пол.

— 5 —

Блоггер

Нора преподавала в университете. Она считалась специалистом по экономической географии России. И это была очень удобная профессия. Почти как у метеоролога — ври сколько влезет, и никто слова не скажет, если только через плечо матюгнётся тихо, но в глаза… У Норы были такие глаза! — обрамленные шикарными ресницами, с поволокой. Такие прекрасные очи, что студентам и в голову бы не пришло думать на ее занятиях об экономической географии. Они любовались также на ее грудь, выпирающую сквозь широкий вырез из бюстгальтера, на пухлую попку и стройные ножки, едва прикрытые юбкой. И скабрёзно вполголоса между собой шутили. Декан был тоже из породы самцов, и не прочь порой с нею перепихнуться, так что к наряду Норы у него претензий не было. В конце концов, он сам ее поставил на эту должность, ибо знал, что и университет, и аспирантуру она с отличием закончила лишь благодаря своим умело используемым в быту вторичным и, что греха таить, первичным половым признакам. Только по одному предмету можно было врать, сколько влезет, и предметом этим была экономическая география, ибо все данные и цифры в учебниках расходились с действительными, а действительные, как мягко намекнули руководству факультета, студентам знать было вовсе необязательно.

Итак, жизнь Норы состояла из необременительного преподавания в университете, еще более необременительного, и даже весьма привлекательного, глубоко проникновенного флирта с коллегами, но большую часть своей жизни — между постелью и работой — она проводила за компьютером, ведя собственный блог в ЖЖ — так называют обитатели сети Живой Журнал, где тысячи сограждан виртуально общаются между собой.

Разумеется, в блоге Нора скрывала и свою фотографию, и свое имя, а называла себя богиней Кали. Художественный образ, который она придала себе в блоге — был образом обнаженной и худой четырехрукой женщины с голубой кожей и длинными развевающимися волосами. Взгляд ее был жесток и томен единовременно. В двух своих руках она держала окровавленный меч и голову демона, а двумя другими совершала магические пассы.

Конечно Кали — индийская богиня. К России она особого отношения не имеет. Но не следует забывать, что к людям она вообще редко бывает добра, невзирая на национальную принадлежность. А в сонме индийских богов отвечает за жизнь человеческую от зачатия до самой смерти. То есть, если даже совсем слегка прикинуть умишком, то можно смело сопоставить её с клыкастой бедняжкой судьбой, поджидавшей Андрея Павловича напротив дома номер шестнадцать. Не стоит дразнить судьбу, это любому понятно, но касается ли это богини Кали? Как отреагирует она на то, что Нора взяла себе ее имя? Не захочет ли она получить законную кровавую жертву?

Придя из университета, Нора, сбросив сапоги и на ходу стягивая шубку, побежала к компьютеру. Пока он включался, она успела переодеться в домашнее и поставить чайник. Налив кофе, она села с дымящейся кружкой перед монитором проверить почту, набежавшую за день. Впрочем, здесь уже несправедливо ее будет называть Норой, здесь ее владения, здесь она богиня Кали…

Итак, богиня Кали проверила почту, куда сыпались радушные письма поклонников. Ибо вовсе не надо ставить свою фотографию в блог, достаточно тощей синей богини — самцы всё равно почуют и стройные ноги и грудь шестого размера, и длинные шикарные ресницы. А что умишко слабоват, никто и не заметит, а заметит — велика ли беда? Ведь как известно — именно от ума горе, а вовсе не от его отсутствия. Мальчики даже скорее набегут, если узнают…

Проглядев почту, богиня Кали отправилась в свой блог в ЖЖ и слёту написала пост на вечную тему — о душе. Точнее, о том, что никакой души у человека нет, и нет Бога, и нет судьбы, и вообще ничего-ничегошеньки, несчастный он, голь-перекатная… Вот не стоило ей этого делать, не стоило. И не потому, что пост был спорный, почти скандальный, напротив, подобные посты привлекали к себе внимание, создавая богине Кали всё бОльшую популярность. Дело в том, что этот пост был последним в ее жизни, на комментарии к нему ей, увы, уже не ответить. На них с лихвой ответит настоящая богиня Кали, послав своей российской кузине судьбе виртуальную открытку с просьбой разобраться с самозванкой, присвоившей ее имя.

Как только лжебогиня Кали написала свой пост, раздался звонок в дверь, и тут она снова превратилась в Нору, и пошла открывать. Недавно она рассталась со своим постоянным любовником и в настоящее время имела трех временных. Каждый из них был достойным кандидатом занять место предыдущего, но Нора не торопилась с выбором. Сейчас пришел один из претендентов на её… даже не знаю, как это назвать, пусть это будет называться сердце.

Быстро погасив экран монитора, Нора отправилась на кухню приготовить яичницу — блюдо, которое у нее лучше всего получалось. Но вот беда — яйца в холодильнике закончились. В магазин идти не хотелось — снова одеваться, куда-то идти — брррр… И тут она вспомнила, что тремя этажами выше живет сослуживица Мария Николаевна, к ней подыматься тоже не тянуло, соседка вечно ныла о своем противном сыне-наркомане. Но все же надо было решиться на какой-то выбор и, немного подумав, Нора направилась к Марии Николаевне одолжить яиц. О, лучше бы она пошла в магазин! Соседка вцепилась в нее и начала бесконечный и невнятный разговор, похожий то ли на стон, то ли на плач. С большим трудом удалось выручить у нее яйца и быстро спуститься обратно.

Когда Нора была уже у своей двери, из соседней квартиры вышел милиционер и стал ее спрашивать о двух только что погибших рядом с домом молодых людях: одного ударили ножом, а другой, очевидно, упал с балкона. Она ничего не смогла ответить, и милиционер пошел в следующую квартиру.

Дойдя до кухни, она начала готовить яичницу, рассказывая любовнику о своих сегодняшних злоключениях, о бедной Марии Николаевне, которую ей приходится утешать, о ее безобразном сыне, о милиционере, о несчастных погибших ребятах. И тут любовник задал Норе вопрос, который просто потряс ее. Не может ли один из этих молодых людей оказаться сыном Марии Николаевны? О, как она сама до этого не додумалась! Оставив любовника наедине с яичницей, она вновь бросилась наверх. Только бы успеть раньше милиции! Как любопытно поглядеть на Марию Николаевну, когда та узнает страшную новость! И ей ведь нужно будет сочувствие! А завтра Нора сумеет всему университету рассказать о том, что случилось, во всех, наимельчайших подробностях! Но не судьба ей была, не судьба.

Услышав страшное известие, Мария Николаевна рухнула на пол. Сначала Нора подумала, что она в обмороке и стала хлопать ее по щекам. Но мертвенная бледность покрыла лицо соседки. Подошедший милиционер сказал, что она умерла и надо вызвать скорую. Заниматься всей этой канителью Норе не хотелось. Воспользовавшись моментом, она быстро ретировалась в свою квартиру.

И тут — о чудо! Оказалось, что заниматься сексом, когда рядом произошло столько событий, когда у нее на глазах умерла сослуживица, особенно пикантно. Появляется столько новых острых ощущений… Любовник, почувствовав возбужденность Норы, сумел выложиться аж три раза подряд, и она твердо решила, что выберет его теперь своим постоянным партнёром. Невдомёк ей было, что это судьба на прощание решила подарить ей несколько приятных минут. Больше не будет в ее жизни ни экономической географии, ни любовников, ни даже самой злополучной яичницы…

После столь замечательного секса Норе захотелось немного прогуляться. Она вышла с любовником, проводила его до остановки и мечтательно поглядывая по сторонам, направилась обратно, к дому. Было уже темно, и вряд ли можно было что увидеть в тех местах, где суетились криминалисты, а так хотелось бы… Она обогнула угол соседнего дома, где, как сказал милиционер, был убит ножом молодой человек, и увидела, что место преступления подсвечивается фарами стоящего у тротуара «козлика». Она решила подойти поближе. Один из милиционеров замахал ей руками, чтобы остановилась. Она на миг запнулась, и тут что-то ударило Нору по самому темени, и она замертво свалилась на тротуар, прямо перед глазами ошеломленного милиционера.

— 6 —

Малыш

Мама ушла на работу, когда Костик ещё спал. Точнее, это она думала, что он спит. В самом деле, он проснулся несколько минут назад и, как обычно, сосал короткую верхнюю губу. Эта привычка у него сохранилась с тех пор, как мама отняла у него соску. До четырех лет он ходил с ней во рту, устраивая дикие скандалы всякий раз, как у него ее пытались отнять. Но два года назад мать решилась навсегда избавиться от этой вредной привычки. Так родилась другая, еще более неприятная, от которой и без того уродливое лицо Костика становилось совсем некрасивым. У него были узкие глазки с морщинками по углам, совсем не по возрасту; выдающаяся нижняя челюсть и почти отсутствующая верхняя; низкий лоб и оттопыренные красные уши, за которые мама его любовно называла чебурашкой.

Как только дверь за мамой закрылась, Костик сразу же оживился: открыл глазки-щелки, потеребил себя за уши, поковырял в носу, съел козявки, затем сел в кровати и засунул большой палец ноги в рот, пососал его, потом поменял ногу и пососал палец другой ноги. Ритуал был соблюден. Раз за это время мама не вернулась, значит, она ничего не забыла дома, и можно вставать. И Костик выбрался из постели.

Он быстро проскочил на кухню и, заглянув в холодильник, утащил из него два мандарина. Очистив, он съел их, а кожуру отнес к себе в комнату и спрятал в коробке с игрушками.

Вернувшись на кухню, он залюбовался большой хрустальной пепельницей, стоящей на подоконнике. Мать никогда не курила, но держала ее для гостей. Утренний свет проходил, преломляясь, сквозь призмы хрусталя и разбивался на красивые разноцветные пятнышки. Костик подвигал так и сяк пепельницу и пятнышки стали двигаться, и это было очень интересно. Костик взял пепельницу в руки и чуть не уронил — она оказалась неожиданно тяжелой. Он отнес ее к себе в комнату и спрятал в коробке с игрушками.

Потом он нашел в ванной тюбик с детской пеной. Заткнул пробкой сливное отверстие и заполнил ванну водой. Добавил пасты из тюбика и взболтал. Образовавшуюся пену он хватал руками и держал перед лицом, глядя, как она сдувается и оседает, пока пузырик, слегка шипя, лопаются. Закончив это занятие, он слил воду и уничтожил следы преступления, отнеся пустой тюбик к себе в комнату и спрятав его среди детских игрушек.

Затем он залез в комнату к маме и зажег лампочку у нее на столе. Потом погасил. Опять зажег. Опять погасил. Потрогал лампочку пальцем. Она была горячей. Костик подождал пока она остынет и стал ее тянуть из лампы, но она не хотела вылезать, зато стала поворачиваться. Он крутил ее до тех пор, пока она не вылезла из лампы. Тогда он отнес ее к себе в комнату и спрятал среди детских игрушек.

Вслед за этим он залез к маме в сумочку и достал губную помаду и тушь для ресниц. Он хотел, было, уже пойти к зеркалу, чтобы накраситься, как загремел в дверях ключ. Костик схватил трофеи и бросился к себе в комнату. Бросив помаду и тушь в коробку с игрушками, он нырнул в постель, засосал верхнюю губу и прикрыл щелки-глазки.

Мама зашла в комнату, поглядела на него, вздохнула и пошла готовить завтрак.

Днем мама гуляла с Костиком, водила его к доктору, который учил мальчика произносить слова, читала ему книжку и играла в прятки. Вечером она обнаружила, что в лампе нет лампочки.

— Куда ты её дел? — допрашивала она Костика то ласково, то сердито. Сначала он сделал вид, что не понимает, о чем она спрашивает, а потом взял за руку и отвел на кухню. Там он ткнул пальцем в мусорное ведро, которое мама утром выносила на помойку, так что проверить, говорит ли он правду, она не могла.

Мама тяжело вздохнула, взяла в руки линейку и стала учить Костика. Сначала она протянула его ручку к лампе, а затем больно ударила по ладошке линейкой. Так она сделала несколько раз, приговаривая:

— Этого делать нельзя! Этого делать нельзя!

После этого мама положила линейку на стол и предложила Костику дотронуться до лампы. Но он знал, что стоит ему это сделать, как она тут же примется за свое. Он боязливо спрятал ручки за спину. Мама казалась довольной. Но на этом она не остановилась. Она подвела Костика к коробочке с двумя дырочками в стене, похожими на пятачок поросёнка, и протянула его руку к ней, после чего опять ударила линейкой. Урок повторился еще раз. Ладошки Костика покраснели, но мама не останавливалась, пока не убедилась, что сын ее понял.

Уложив его вечером спать, она смотрела, как он сосёт свою верхнюю губу и почему-то из ее глаз текли капли, похожие на те, что бывают во время дождя на стекле. Такие же капли появлялись на щеках Костика, когда мама резала лук. Он так и подумал, что она опять что-то готовила на кухне и поморщился — значит, на завтрак будет не каша, а салат с луком, а Костик его очень не любил.

Когда мама решила, что он заснул, то вышла из комнаты, тихо притворив дверь. Тогда Костик вылез из постели и начал ковыряться в коробке с игрушками. Он перетащил к окошку усохшие мандариновые корки, лампочку, тюбик из-под пенки, помаду, тушь и хрустальную пепельницу, залез на подоконник, потянулся к форточке и открыл ее. Сначала он бросил корки, ему хотелось посмотреть, куда они упали, но для этого надо было открыть окно, а шпингалет был тугой, ему не по силам. Пришлось удовольствоваться тем, что есть. После корок в форточку полетели лампочка, тюбик из-под пенки, помада, тушь и пепельница. Пепельница была тяжелая и Костик чуть не уронил ее на пол. Он испугался, что раздастся грохот и вернется мама и вцепился в нее обеими руками. Наконец и пепельница оказалась за окном. Маленький вандал, конечно же, не знал, что два с половиной столетия тому назад другой малыш, которого звали Иоганн Вольфганг Гёте, с таким же усердием выбрасывал в окно роскошные родительские сервисы под одобрительные возгласы соседей. И никогда ему уже этого не узнать.

Покончив с награбленным за день имуществом, Костик подошел к коробочке с двумя дырочками. В его комнате таких было две. Он осторожно дотронулся до нее, но ничего не случилось. Ведь мамы с линейкой рядом не было. Ему стало интересно, что там, в дырочках? В коробке с игрушками он нашел гвоздик и сабельку оловянного солдатика. Он сунул гвоздик в одну дырочку, а сабельку в другую, тут его сильно затрясло, он испугался и описался. А после этого он ничего не видел…

— 7 —

Мать малыша

Будь проклят тот злополучный день, когда подруга посоветовала Нине для укрепления нервов и очищения крови дважды в день выпивать по маленькой стопочке настойки из чудодейственных трав. Добросердечие подруги распространилось столь широко, что она щедро поделилась изготовленным собственноручно эликсиром, так что Нине его хватило на всю беременность.

А когда родился Костик, оказалось, что у него ужасное заболевание — ФАС. ФАС расшифровывалось как фетальный алкогольный синдром, хотя Нина никогда не была алкоголичкой. Она пила настойку исключительно для укрепления здоровья, своего и ребенка, а пива там или белого сухого — ни-ни. Что уж говорить о водке? Её Нина попробовала только раз в жизни и больше желания пить эту гадость не испытывала. Тем не менее, диагноз звучал именно так — фетальный алкогольный синдром. Малыш выглядел очень даже страшненько, но это бы и ничего. Разве, в конце концов, за внешность мы любим наших близких? Нина сама была далеко не красавица, а сколько женихов еще пять лет назад за ней увивалось? Злоречивые соперницы завистливо прозвали её «драной кошкой». И всё равно, несмотря на все их ухищрения, Нина удачнее всех вышла замуж.