Как уже говорилось, гарды и строения в них различались в зависимости от уровня состоятельности владельца. В сагах преобладают рассказы о наиболее заметных людях и семьях, которые обычно относились к состоятельному или, чаще, богатому и правящему слою населения. Лишь изредка, походя, в сагах проскальзывает замечание об одиноко стоящей хижине в одну небольшую комнату, о населяющей ее супружеской паре, которая не имеет земли и живет за счет охоты и собирательства. Поскольку сведения о бедных хуторянах буквально единичны, полнее представить их быт практически невозможно.
Поджог дома, особенно вместе с его обитателями, карался по закону пожизненным изгнанием («Сага о Курином Торире») и конфискацией имущества. Впрочем, судебный процесс по такому поводу далеко не всегда возбуждался, и не только потому, что виновные в этом преступлении могли быть более могущественными людьми, нежели потерпевшие, но и потому, что скандинавы еще долго предпочитали кровную месть публичной судебной процедуре.
Бонд, его семья, род, домовая община
Каждый гард имел своего владельца — лично свободного и полноправного бонда (bóndi, búandi — «живущий [на земле]»). И здесь надо сразу же отметить двоякое значение этого термина в сагах, да и позднее, в областных законах и в общем земском законодательстве XIII–XIV вв.
В своем первом значении бонд — это прежде всего хозяин своей семьи, всех насельников подворья, жилых и хозяйственных построек на нем и пахотной земли, либо наследственной — норвежского одаля или шведского арва, либо благоприобретенной, обычно купленной. Судя по сагам, он же распоряжался разделенными частями покоса и выгона, постройками на сеттере, на поле тинга, и на побережье, местом на торжище, скотом и всем движимым имуществом в гарде, своим кораблем или малым плавучим средством и их содержимым. Также он имел наследственную долю в общественных угодьях — альменнинге, из-за права на которые, их порчи или потравы между соседями нередко вспыхивала жестокая вражда.
Бонд — глава и хозяин гарда. Он разбирал семейные конфликты и распри на хуторе и отправлял некоторые языческие обряды, для чего у семьи были свои малые святилища: священные камни, деревья и источники. Он также был полноправным членом тинга, от местного до областного, а в Исландии и всеобщего (альтинга). Таким образом, саги свидетельствуют, что в эпоху викингов скандинавский бонд обладал полнотой правообязанностей свободного человека, который «сам обеспечивает» себя и свою семью[127]. Понятие «правообязанности» означало, что права свободного скандинава в эпоху викингов были одновременно его обязанностями: участие в ополчении и народном собрании, получение судебной защиты в отношении жизни, чести и имущества, участие в религиозных церемониях, пожертвованиях жрецам, податях вождям и др. В таком значении можно встретить обращение «бонд», адресованное даже очень богатому и родовитому хозяину (например, в «Саге о людях с Песчаного Берега» и ряде других саг)[128].
В своем втором значении бонд — поселянин, крестьянин, мужик-простолюдин, человек не родовитый и не облеченный властными полномочиями, в отличие от представителей родовой, а затем и служилой знати, т. е. тех семей, члены которых обычно, во-первых, были состоятельными либо благодаря полученному наследству, либо особым личным заслугам, а во-вторых, получали почетные и влиятельные посты. Иногда словом «бонд» обозначается арендатор гарда, видимо, тоже в смысле «мужик» и человек, самостоятельно ведущий свое хозяйство. Чаще всего в родовых сагах фигурируют бонды высших слоев, состоятельные или крепкие хозяева, особенно те, которые сами или их дети заслужили высокую репутацию, почетные общественные должности и/или посмертную славу, короче — «вошли в сагу». Такой бонд — человек немногословный, очень гордый и самолюбивый; он умелый, зажиточный и рачительный хозяин, одновременно прижимистый и щедрый, отличный воин и прекрасный мореход. Он способен на крепкую дружбу[129] и смертельную вражду, вспыльчив, обидчив и драчлив, любит сутяжничать, не жалеет ни чужой, ни своей крови.
Саги свидетельствуют, что подворья не только представителей элиты, но и хозяев со средним достатком нередко были переполнены людьми, которых там подчас собирались десятки. Однако подобная населенность создавалась отнюдь не только и вообще не столько за счет семьи хозяина.
Семьи, населявшие хутор бонда, судя по сагам, были разного состава. Как правило, это уже не были большие семьи, т. е. коллективы родственников, включающие невыделившихся женатых сыновей, сообща владевшие имуществом и трудившиеся, а также сообща потреблявшие продукты общего труда. Судя по сагам и законодательству XII–XIII вв., именно в эпоху викингов совершен решительный скачок от большой семьи — к малой, индивидуальной, которая стала преобладающей в XI–XIII вв. Обычно семью хозяина усадьбы составляли жена и дети, не состоящие в браке. Однако нередко встречаются и другие варианты: неразделенные, разросшиеся, неполные и сводные (сложные) семьи. Так, с известным Ньялем из его троих женатых сыновей совместно с отцом живут два («Сага о Ньяле», гл. XXIX)[130]. С богатым и могущественным владельцем гарда, окружным судьей и жрецом (годи) живет сестра с взрослыми сыновьями, которые «все очень заносчивы» («Сага о Названых Братьях»). В доме другого богатого человека проживает вдовая сестра с сыном[131]. В «Саге об Эгиле» два младших сына живут и «распоряжаются» в богатой наследной вотчине покойного отца, а два старших служат у конунга[132]. В других случаях два брата совместно владеют хутором, в котором живут. Еще в XIII в. хутором могли совместно владеть взрослые братья: в «Саге об исландцах» (гл. 132) «сыновья Арни держали хутор на Стуже»: два Гудмунда, Йон и Олав. Рассказывается о вдове, которая живет с взрослыми сыновьями[133]. Вдова живет с сыном, вместе они занимаются хозяйством, а при них — одинокая «старуха»[134]. В некоторых случаях с женатыми детьми живут престарелые родители, чаще — вдовая мать. К владельцам усадьбы частенько пристраивались бедные и одинокие родичи хозяина и/или хозяйки, иногда с детьми; их положение на хуторе нередко было приниженным. Так, у состоятельного хуторянина мог жить на положении работника неудачливый сын родной сестры. Во всяком случае, судя по сагам, старики и сироты, имевшие обеспеченную родню, не ходили с протянутой рукой. В богатых гардах частенько жили воспитанники либо приемыши, друзья хозяев, воспитатели их детей, охранники и т. д.
Хозяин отвечал за положение и поведение членов семьи, как, впрочем, и всех насельников своего гарда. Например, если с хозяйской семьей жила одинокая, разведенная или вдовая сестра хозяина, либо, что встречалось намного реже, его свояченица, хозяин гарда должен был следить за ее поведением, дабы она не ославила хутор, и поэтому старался побыстрее выдать ее замуж или переправить на жительство в другое место[135].
Перечисление вариантов можно продолжить, но очевидно, что состав семьи людей саги варьировал от малой до разросшейся малой и, реже, традиционной большой. Во всяком случае, в шведской усадьбе того времени, особенно в Средней Швеции, нередко совместно жили несколько поколений одной семьи или даже группа родичей. В сагах имеются сведения о том, что отец, достигнув старости, передает владение сыновьям, оставаясь на хуторе[136]. Торарин из Лососьей Долины («Сага о людях из Лососьей Долины», гл. X) жил у тестя Торстейна и помогал ему нести бремя старости. Воин и скальд Эгиль, потеряв сыновей, жил с дочерью, которая заботилась о нем, и т. д.
Согласно «Саге об исландцах» (гл. 6), в усадьбе на Свиной горе со своей родней проживала Халльдора дочь Туми, к которой посватался видный жених. Турид, мать Халльдоры, вместе с попечителем девушки и с проживавшей в усадьбе родней, а также другими «знатными родичами», живущими, видимо, отдельно, сочли намечающийся брак почетным и дали на него согласие. Молодые хорошо поладили. Муж Халльдоры Сигват «вписался» в семью жены и даже принял под свое управление «родовой годорд» (округ при капище) Стурлунгов, который ранее держал глава рода Стурла. Очевидно, что речь здесь идет о богатой наследнице, которой после смерти отца был избран попечитель, скорее всего из числа родичей, имевший голос при устройстве ее судьбы. Решение о ее браке принималось не только совместно живущими родичами, но и всей «знатной родней». Конечно, в данном случае, когда решается судьба потерявшей отца знатной и богатой наследницы и, что не менее важно, судьба большого наследства и общественных обязательств ее отца, слово родни имело большое значение, и родня от своей роли отнюдь не отказывалась. О том, сколь значимыми были родственные связи в кругу элиты, свидетельствуют и другие эпизоды этой саги, созданной уже в начале второй половины XIII в.: например, знатный человек просит родичей, вероятно более бедных, переехать к нему, чтобы жить в его имении и присматривать за хозяйством (гл. 13).
Судя по ранней редакции Эстгеталага (30-е гг. XIII в.), и агнаты, и когнаты, т. е. кровные родичи по отцу и матери, одинаково назывались «нидиар» (др. — исл. níþiar). Но бóльшее значение имел отцовский род, роль которого преобладала и в рассматриваемое время, и в период классического Средневековья. Все имущественные права и обязательства отсчитывались исходя из мужского начала и по мужской линии. Род должен был насчитывать не менее четырех поколений по мужской линии. Обычно он обозначался термином этт (ætt, ätt, ср. готский термин aithts — «собственность»); реже встречается термин кин (kyn, kön, kind, kini, kindi и т. п.), а также упоминавшийся слэкт. Свойственники (свояки), т. е. люди, близкие по обеим линиям и ставшие близкими, благодаря брачным отношениям, одинаково называются в законе френдр (frændr, ед. ч. frændi, вероятно, от др. — герм. frjā — «любить»), т. е. «любящие», «близкие»[137].
В свое время Тацит подчеркивал роль родовых отношений в среде северных германцев. Он писал о том, что воинские единицы обычно состояли из родичей; что верность роду у них была общим законом жизни, а неверность, предательство, злодеяние в отношении рода и родичей являлись несмываемым позором для виновного и, подобно трусости в бою, лишали его правоспособности. И что самое большое значение для человека имела похвала или хула со стороны родичей[138].
Судя по сагам, за минувшие столетия род потерял многие свои функции. Он перестал быть большой, совместно живущей группой кровных родственников, хозяйственной единицей и абсолютным владельцем общеродовой собственности. Он уже не формирует в обязательном порядке воинские единицы, не может обязать одного родича помогать другому материально или личным участием в его делах и т. д., хотя в практике общественных отношений обязательства родни вполне четко отражены. Основной социальной ячейкой общества становится малая или разросшаяся малая семья, с ее трудовыми усилиями, индивидуальной собственностью на основные средства труда и (не всегда) соседской организацией.
Но понятийная и реальная система осмысления и значимая реализация родственных связей сохранялась у скандинавов долго. Одаль или арв — независимая недвижимость, под которой все еще понималась прежде всего именно наследственная земля, — складывался в результате владения ею не менее трех-четырех поколений подряд, а ее отчуждение производилось при участии родичей, во всяком случае с их согласия. Для отчуждения благоприобретенной земли, например ее продажи, такие условия не ставились. В шведских областных законах еще в XIII в. фигурирует и так называемое право бёрда, т. е. право преимущественной покупки родичами наследственной недвижимости, продаваемой кем-то из них. Мы еще сможем убедиться в том, что родственные связи играли большую роль в служебных, правовых, имущественных и личностных отношениях скандинавов эпохи викингов, да еще и в XIII–XIV вв. Конечно, при этом роль и права рода (или большой семьи, каковые понятия для Скандинавии сходны) варьировались в зависимости от степени социального развития разных областей региона, которое различалось даже в пределах одной страны. Но все же…
Так, в исландских законах Фростатинга и Гулатинга, т. е. уже в XII в., при определении порядка уплаты вергельда (виры, штрафа) за убийство выстраивается вполне определенная лестница родства, изученная нашими учеными[139]. Самая важная часть штрафа за убийство, которую следовало уплатить в первую очередь, именовалась бауг («кольцо»), и она уплачивалась и получалась несколькими категориями родичей первой степени родства — баугаменами. Первый бауг платили и получали отец и сын убитого; второй бауг — брат (братья) убитого, он назывался «братским»; третий бауг — племянники, дяди, двоюродные братья и двоюродные племянники по отцу. Эти родичи составляли основную группу так называемых висендов, т. е. плативших и получавших вергельд. Во вторую группу входили сакауки («увеличивающие плату») — сыновья от рабыни, единоутробные, но не единокровные братья погибшего, дед по отцу, внуки от сына, а также сыновья и внуки сакауков. Последняя группа родичей, имевшая правообязанность получать и платить вергельд, — это нефгильдисмены: родственники мужского пола по женской линии погибшего, т. е. дед и дяди со стороны его матери, сыновья дочери, сыновья сестры и т. д. При этом шурины (magar) являлись не родней, а свояками, и вообще всякое не кровное родство, возникшее через женщину вследствие брака с ней, было свойством (magsemð), которое, таким образом, давало известные, хотя, как правило, иллюзорные права на наследство, но расширяло численность «своих» людей, что было важно.
Определенная система складывалась вокруг завещаний и определяла судьбу наследства. Институт завещаний развивался параллельно с процессом распада большой семьи. В эпоху викингов существовали определенные практики как наследования, как и разрешения конфликтов по поводу наследства. Данные об этой стороне общественной жизни занимают заметное место в сагах, а со временем, в XII–XIII вв., — и в кодифицированных правовых установлениях областей, в том числе Гуталаге[140]. Но в реальной жизни система и практика наследования нередко расходились, что служило основой для многих конфликтов.
В «Саге о Гицуре» (гл. 49) приведено завещательное распоряжение некоего Эмунда и повествуется о решении дела о его наследстве. Вопреки обычаю, согласно которому при наличии сыновей дочери получали половинные по сравнению с братьями доли поделенного на части наследства, а сыновья — полные, он распорядился, чтобы его дочь Сольвейг получила такую же полную долю, как и сыновья. Возник конфликт. Сольвейг с помощью матери обратилась с просьбой к уважаемому человеку — Торвальду сыну Гицура, чтобы он помог ей получить завещанную ей долю при разделе имущества отца. Братья согласились на посредничество. В качестве посредника по рекомендации Торвальда выступил хорошо известный могущественный Снорри сын Стурлы. С его помощью Сольвейг «получила все ценные вещи, до которых у нее дошли руки. Все [это] богатство отвезли к Торвальду сыну Гицура». При этом мать и дочь поручили и себя его заботам — скорее всего как родственника.
Аналогичная картина возникает из саг в связи с делами о наследовании недвижимости при отсутствии завещания. Такое дело разбиралось долго и внимательно, нередко даже выносилось на тинг. В «Саге об исландцах» (гл. 126) приводится казус с Альвхильд, дочерью Эйольва сына Иона. Она была единственным ребенком Эйольва, причем от законной жены. Несмотря на это, ей пришлось пройти «испытание железом» («божий суд!») в месте, которое называлось Священная Гора, чтобы доказать свое право на наследство. Или другой казус из той же саги: после смерти Кольскегга Богатого, одного из самых состоятельных людей Исландии, наследство должна была получить Халльвейг дочь Орма, однако из-за этого наследства разгорелись яростные конфликты (гл. 52). В другом случае в дележе наследства после скончавшегося хозяина деятельное участие принял муж его дочери, он «тоже попользовался» имуществом покойного (гл. 35). В этой саге, созданной уже в XIII столетии (!), вообще много споров из-за раздела наследства между родственниками и, особенно, между свояками, которые постоянно выпытывали и вынюхивали сведения о возможном наследстве[141].
Наследство, разумеется, включало не только недвижимость, т. е. землю и хутор, но также значительное движимое имущество: скот и корабль, драгоценности и дорогие вещи, в том числе «родовое оружие», о котором упоминают нередко и настойчиво[142].
В областном законе гутов Гуталаге проблемам наследования уделено значительное место, и они решаются следующим образом.
Сначала — и это весьма характерно для понятий того времени — закон трактует проблему «наследования ответственности» (гл. 14). Наследник или [те люди], кто принимает «долю наследства» «после отца, брата, или родственников», должны принять на себя и ответственность за не выполненные покойным родичем (nidhi) обязательства по вергельду, штрафам, кровной мести и т. д. Об этой части наследства говорится даже раньше, нежели о наследовании собственно имущества. Отказ от ответственности, т. е. невыполнение этих обязательств, лишает наследника права на наследство. Если в числе тех, за кого родич или родичи, получающие наследство, имеют право мстить, находится «юный неполноправный» человек, т. е. лицо несовершеннолетнее, то в этом случае (и это подчеркивается) обязательство отмщения может взять на себя любой родич, «будь то женский пол или мужской». Если несовершеннолетнему наследнику надлежит получить вергельд, близкие родичи должны взять этот вергельд на себя (и тем самым избавить должника от ответственности) с тем, чтобы сохранить плату до совершеннолетия наследника. При отсутствии мужа у убитой кем-то женщины заботу о возмещении за содеянное должен взять на себя ее ближайший родич.
Затем речь заходит о наследовании имущества, прежде всего усадьбы. Глава 20 Гуталага, которая называется «Обо всем наследстве» (af alum lutum), — одна из самых больших в Гуталаге. Из нее мы узнаем много интересного о родственных отношениях на Готланде. Правда, трудно сказать, насколько адекватно этот кодекс отражает отношения наследования в Скандинавии вообще, но отдельные положения определенно совпадают и во всяком случае отражают более древние установления, нежели законы областей Скандинавского полуострова. Так, если после смерти отца хотя бы один из сыновей был несовершеннолетним, его братья не могут делить наследство, а должны жить вместе до возмужания младшего. Отец погибшего сына должен растить его осиротевших дочерей, своих внучек. После умершей законной наследницы наследуют последовательно ее кровные родичи из любой ветви, какой бы пояс — мужской или женский — они ни носили, т. е. обоего пола. При полном исчерпании кровной родни наследство отходит к той усадьбе (гарду), откуда это имущество произошло. Материнское имущество («долю женщины»), включая землю, наследуют ее дети, но прежде всего дочери, сестры или дочери ее сестер; при отсутствии детей приданое женщины наследуют ближайшие родичи (nesta bloð) обоего пола, прежде всего ближайшие женщины, и не далее четвертого колена, но в крайнем случае могут наследовать и мужчины. Сама женщина наследует после смерти мужа свой «утренний дар»[143] (см. ниже). Продавший наследственную усадьбу лишается права наследовать вместе с братьями и родичами и обречен на самый низкий вергельд.
Из «Глав о наследовании» Гуталага особенно ярко выступает стремление людей сохранить родовую собственность, как и роль кровной родни в решении наследственных проблем вообще. Известная консервативность Гуталага помогает понять родовые отношения у скандинавов эпохи викингов, тем более что имущественные права родичей, прежде всего их право преимущественной покупки наследственной земли (бёрдретт) прописаны и в более поздних областных законах, в частности шведских. Вместе с тем уже из Гуталага совершенно ясно, что к XIII столетию род (или большая семья) у скандинавов уже не играет решающей производственной или общежительной роли.
В среде родичей и, особенно, свояков далеко не всегда царил мир. Из-за того, что люди тогда, прежде всего самостоятельные мужчины и женщины, вступали в брак неоднократно, отношения в новых семьях бывали напряженными, а между мачехой и пасынками или пасынками и отчимом зачастую были враждебными, и не только из-за наследства. В «Саге о Греттире» рассказывается об инциденте из области отношений между мачехой и пасынком, который привел к трагедии (гл. LXX). Во время игры в шашки мачеха обругала пасынка, тот в ответ сказал ей дерзость. Тогда она ударила его шашкой, а так как шашки делали со шпонами, чтобы их можно было закреплять в щели столешницы, то она выбила парню глаз. В ответ тот избил ее до смерти и вынужден был бежать из дома и родных мест. В «Саге о Велсунгах» зять убивает тестя. Вдова Сигню подбивала сыновей от своего первого мужа отомстить за их отца и деда, а поскольку сыновья струсили, отомстила сама. Легендарный датский конунг Хрольв Жердинка, «владыка Хлейдира», был убит отчимом[144]. Во всех приведенных случаях столкновения происходили между свояками, т. е. вне кровной родни. Ссоры и разногласия внутри этого круга также имели место, но убийство внутри рода допускалось лишь как случайность, поскольку максимально преследовалось законом.
Наследственное право в Скандинавии не включало в себя майорат, что позднее привело к дроблению семейного землевладения. В эпоху викингов этот процесс тормозило существование неосвоенных внутренних территорий и колонизация чужих земель. Но с конца этой эпохи и в XII — первой половине XIII в. он проявился уже вполне отчетливо, в частности как один из источников возникновения социально значимых групп безземельных крестьян — разного рода держателей. Начальная же тенденция этого процесса наблюдалась в эпоху викингов.
Выше мельком говорилось о том, что сыновьям полагалось по одной главной доле отцовского наследства («доле головы»), дочерям — по половине сыновней доли. Отцом могли быть сделаны и особые завещательные распоряжения, если он был «в здравом уме». После его смерти хозяйство делили или совместно вели его сыновья, вдова; дочери же, выходя замуж, обычно уходили на хутора мужей. Два брата — сыновья почившего Энунда, — сначала жили вместе, а затем, захотев жить раздельно, поделили наследство следующим образом: один взял себе землю, другой — движимое имущество, с помощью которого вскоре тоже приобрел землю[145]. Это сведение интересно еще и тем, что показывает роль движимости в те времена. Судя по сагам, в известных случаях наследство могла получить сестра покойного хозяина.
Итак, тот факт, что не столько большие, сколько, особенно, разросшиеся малые семьи, а также сводные, сложные семьи были широко распространены в Скандинавских странах в эпоху викингов, а их существенные остатки позже — в XIII в., представляется мне таким же бесспорным, как и то, что, хотя в эти столетия все более решительно начинает преобладать малая семья, значимые реликты большой семьи и родовых связей также сохранялись затем у северных германцев долго (добавлю — на протяжении почти всего Средневековья).
Разъезды и переселения скандинавов в эпоху викингов неизбежно размывали большую семью. В то же время переезды, например в Исландию, подчас совершались именно большими семьями или всем родом: так было легче устраиваться в чужих и суровых краях. Однако при всех условиях на рубеже 1-го и 2-го тысячелетий родственный коллектив как хозяйственная единица явно переживал кризис. Но еще раз подчеркну то важное обстоятельство, что реликты родовой общности, подчас весьма значительные, сохранялись еще долго. В их числе — упомянутый выше порядок наследования недвижимости и обычай преимущественной покупки наследственной земли родственниками, правообязанность мстить, платить и получать виру, вообще наследовать обязательства умершего родича, поддерживать друг друга в суде и при прочих сложных ситуациях. Это отчетливо прослеживается по материалам саг и подтверждается кодифицированным правом, хотя, повторяю, в реальной жизни отношения между родичами, даже близкими, нередко были не столь идиллическими.
Стойкие реликты родового общества, в том числе, как увидим ниже, и язычества, прочно вплелись в ткань скандинавского средневекового мира, что я считаю особенностью североевропейского типа развития общественных отношений, обусловленной как сложной средой обитания, диктующей экстенсивную экономику, так и отдаленностью от центров стадиально предшествующей античной цивилизации. Следующие части книги убедительно свидетельствуют в пользу этого вывода.
О демографических процессах. Домовая община
Наличие сложных, составных, а также неполных семей, о которых свидетельствуют саги, было, как мне представляется, отражением не только социальных, но, скорее, социодемографических процессов. Как явствует из саг, забота взрослых, семейных детей о престарелых родителях, а стариков — об осиротевших внуках, одновременное существование представителей трех поколений семьи не было совершенно уникальным, так что деды и/или бабки и внуки вполне могли встречаться, даже проживать в одном гарде. Так, в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» рассказывается о малом конунге (местном вожде) Харальде Золотая Борода, который дал внуку свое имя и воспитал его в своем владении[146].
Однако наличие дедов не было и повседневным явлением, поскольку тогда в Скандинавии, как и по всей Европе, средний возраст людей был невысок. Известно, что Беда Достопочтенный в свои 60 лет чувствовал себя долгожителем, а современники считали его «древним старцем». В своей «Истории англов» он любит отмечать долгожителей; так же поступают и авторы саг. Григорий Турский исчислял средний возраст Меровингов в 25–45 лет, а в начале IX в. биограф Карла Великого был потрясен тем, что император франков умер в «глубочайшей старости» — в 72 года, что, по мнению биографа, можно истолковать только как особую милость богов.
По окончании в Западной Европе начального этапа Средневековья, с его миграциями народов и их столкновениями, возрастные показатели, вероятно, стали меняться. Постепенное расселение многих германских племен и народов на более обширных территориях, к тому же с традициями пашенного земледелия, усвоение новопоселенцами других традиций романской культуры, скорее всего и смягчение к тому времени европейского климата (потепление) также способствовали росту населения. Демографический взрыв в Западной Европе на рубеже между первыми двумя тысячелетиями сопровождался внутренней колонизацией, бурным развитием городов и началом Крестовых походов. Однако в патриархальные эпохи, куда относится и Средневековье, с их ненормированной рождаемостью, основным фактором, определявшим темпы демографического роста, была смертность. А смертность людей оставалась в прямой зависимости от страшной «триады бедствий», всегда косившей людей: голода, войны и болезней.
Скандинав, сумевший преодолеть тяготы детства, получавший с раннего возраста закалку, привычку к физическому труду, спортивным играм и жестокому бою, становился в суровых условиях Севера сильным и здоровым человеком. Люди, избежавшие детских болезней, эпидемий, гибели в бою или в море, от ран, или от несчастного случая, имели шансы достичь 80 и более лет. То есть возраст дожития не был коротким. Но для реализации этой перспективы — высокого возраста дожития — требовалось пережить регулярные голодовки, частые сражения, постоянные испытания в суровом море и смертельные болезни. В сагах подчас говорится о старых людях неясного возраста. А возраст мужчин свыше шестидесяти и, особенно, перешагнувших за 70 лет отмечается специально, особенно если они оставались сильными, крепкими и, тем более, могли управляться с оружием. Так, Снорри Годи умер в 66 или 67 лет[147], успев пристойно распорядиться своим имуществом. Скальд и воин Эгиль, проведший свой век очень бурно и побывавший во многих переделках, умер, судя по саге о нем, на девятом десятке. Некий Хрут в 80 лет ударил своего противника секирой «между лопаток так, что кольчуга лопнула и секира рассекла спину и грудь» несчастного[148]. Ари Мудрый, автор известной «Книги об исландцах», дожил до девятого десятка (1067–1148). Конунг Магнус Эрлингссон умер в 82 года (1102–1184). Сэмунд Мудрый, которому раньше приписывали «Старшую Эдду», прожил 79 лет. Снорри Стурлусон был убит в 63 или на 63-м году жизни. Епископ Гудмунд, которого «Сага об исландцах» (гл. 118) называет «святым мужем», почти ослепший и годами страдавший от язвы на лице, умер в возрасте 75 лет (1237). Люди были физически здоровыми, закаленными, сильными и выносливыми, обладали завидной нервной системой и отменным аппетитом, не имели привычки к расслабляющей неге. Вплоть до своей кончины они старались принимать активное участие в жизни, большую часть которой проводили на воздухе, испытывая разнообразные физические нагрузки.
Но возраст возможного дожития, разумеется, кардинально отличался от среднего возраста (продолжительности) жизни, и в Скандинавии действовала та же «триадабедствий». О голодовках речь будет идти ниже. О войнах и междоусобицах, о больших сражениях тоже не раз будет говориться в этой книге. Пока только отмечу, что в эпоху викингов люди Севера постоянно теряли своих родных, друзей и товарищей. Трудно сказать, насколько действительно большими были эти потери, хотя многочисленные рунические камни, поставленные в память о погибших родичах и сотоварищах, говорят сами за себя. А ведь сколько погибших не удостоились памятника! Неясно также, насколько массовым был отъезд скандинавов в чужие земли для постоянного поселения там. Но и оставаясь на родине, пребывая в относительно мирной обстановке, люди то и дело погибали, плавая по морю, — во время рыбной ловли или охоты на морского зверя, торгового путешествия, или поездки на тинг, либо в гости, во время бурь или вследствие крушения судов. И все это нередко фиксировали саги. Те же саги показывают частую гибель людей в сражениях, поединках и других столкновениях, традиционные повествования просто переполнены такими сведениями. Погибали и в результате случайностей, например надорвавшись тяжелой ношей (Ари в «Саге об исландцах», гл. 3).
Поэтому средняя продолжительность жизни скандинава не была долгой. Саги то и дело повествуют о ранениях, но упоминают и о болезнях обычно тяжелых, которые сводили людей в могилу и которых так и называли: «смертельная болезнь» (drepsött). По обычаю после эпидемии, застигшей людей вне родины, гробы с покойниками увозили домой[149]. Малый норвежский конунг Хальвдан Черный умер потому, что у него «заболела нога»[150]. Внук и тезка Харальда Золотая Борода, о котором говорилось выше, умер от неназванной болезни[151]. От какой-то болезни умер конунг Эрик Победоносный (Сегерсель, конец X — начало XI в.)[152]. От эпидемии неясной болезни умер в возрасте 25–30 лет Ингвар Путешественник (1041). В «Саге об Ароне сыне Хьерлейва» говорится о тяжелом и загадочном кровотечении у «видного мужа» Эйнара Бьелька, которое завершилось его кончиной. Нередко умирали от родов или послеродовой горячки женщины, от детских болезней погибали малые дети.
Сам верховный бог северных германцев Один некогда умер в Швеции от болезни![153]
Впрочем, люди народными способами умели врачевать раны и многие «рядовые» заболевания, о которых в сагах и не упоминается, и прилагали для этого большие усилия. Еще в «Речах Высокого» (ст. 137) говорится о выхаживании больных, раненых и о разных лечебных средствах — от заговоров до лекарств. Последние приготовляли из трав, траволечением люди занимались испокон веков[154]. Упоминается о приеме яда «впрок»[155]. Чтобы избежать заражения крови, посыпали раны солью, поливали мочой, прикладывали травы и примочки из трав, смешанную с чем-либо землю. Использовали горячие источники, которых много в Исландии[156]. Наблюдали за тем, как лечат себя больные животные[157].
Особенно часты упоминания о ранениях и выхаживании раненых, на что иногда уходил год и более, которые, однако, продлевали человеку жизнь, а иногда возвращали и силы[158]. Некоему бандиту Хаки во время его нападения отрубили руку и нанесли несколько ран, так что он «всю осень и начало зимы пролежал, страдая от ран», но затем он начал вставать[159]. Совершенно израненный человек мог благодаря уходу выздороветь. Особенно потрясает эпизод с королем Магнусом, который прожил четыре года после того, как враги отрубили ему или выбили конечности, ослепили его и оскопили.
В нескольких сагах упоминается о лекарях — каких-то бедных старухах или супружеских парах, которые в своих нищих избенках по году выхаживали и в конце концов вылечивали тяжело раненных воинов. Вообще, лекарями были чаще всего женщины, в том числе из состоятельных гардов. Некоторые женщины-хозяйки отличались в этом деле большим искусством. Но о богатых, знатных женщинах в этой связи речь идет редко. Тем более примечательно упоминание саги о том, что скандинавка — дочь Игоря из города Старая Ладога была «быстра умом, хороший лекарь» (laeknir allgoðr), вследствие чего сумела вылечить тяжело болевшего человека[160].
В богатом и среднем имении бонда было много насельников. Помимо супругов — хозяев гарда и их детей, там проживало еще немало разных людей. Прежде всего это были одинокие или больные родственники супружеской пары, затем какие-то их друзья, воспитатели детей, а также приживалы, которые занимали в гарде приниженное положение, но хозяин более или менее о них заботился. Кроме того, в гардах жила челядь: свободные наемные, полусвободные и лично зависимые работники и работницы. Таким образом, коллектив, населявший гард и живший общей жизнью, составлял домовую общину.
То, что многие подворья в сагах населены значительным числом людей, не должно вводить в заблуждение: состав насельников в большинстве подворий представлял собой именно не родовую, а домовую общину, ту социальную ячейку, которая в Риме называлась familia. Плотная населенность усадеб (при малой плотности общего населения!) была, вероятно, особенно частым явлением в Исландии и на Скандинавском полуострове с их многоотраслевым хозяйством и характерным для них трудным освоением земли. Эта домовая община включала более или менее значительное — в зависимости от престижа и состоятельности бонда — число домочадцев, не входящих в состав собственно хозяйской семьи, так что большинство из них было связано с бондом не кровным родством и не свойством, а служебными и личностными отношениями. В сколько-нибудь состоятельной усадьбе бонда было много таких домочадцев самого разного социально-правового статуса: рабы, вольноотпущенники, занятые на разных работах, наемные работники, слуги и служанки со своими детьми[161], батраки (особенно пастухи, скотники), охранники, прихлебатели и т. д.
Для такой организации частного хозяйства и быта существовали серьезные причины, и не только производственного характера. Дело в том, что скандинавы того времени стремились создать прочный и как можно более обширный круг «своих людей» (sine mœn), на которых можно было опираться, на чью поддержку можно было рассчитывать в разных жизненных обстоятельствах. Ведь социальная сила, престиж и успехи скандинава непосредственно зависели не только (а сплошь и рядом не столько) от его индивидуальных качеств — ума, знаний, умений или богатства, но и от широты его родственных и прочих связей.
«Пучок ролей» бонда и круг «своих людей»
Итак, наряду с семьей «своими» в гарде считались прочие его насельники, родственники, близкие и работники хозяина — его домочадцы[162].
О наемных работниках, рабах, вольноотпущенниках и вообще внесемейных насельниках гарда речь в этой книге пойдет особо (см. часть 5). В этом же очерке основное внимание уделяется семье, роду и домохозяйству, одновременно представлявшим собой как бытовые структуры, так и социообразующие ячейки (разумеется, в той мере, в какой эта тема может быть раскрыта на материале преимущественно саг). Что же касается домочадцев, то из текста саг не всегда ясно, какое место занимал в гарде тот или иной из них: был он рабом, вольноотпущенником, сезонным гостем, охранником или свободным наймитом. Однако общая картина вырисовывается достаточно отчетливо. Например, в «Саге об Эгиле» говорится: «Жил человек по имени Альвир. Он был домочадцем Торира и управлял его хозяйством. Альвир был также его казначеем и собирал долги»[163]. Правовое состояние этого доверенного человека остается неизвестным, но ясно, что он принадлежал к верхушке «своих» домочадцев. Об одном из бондов, состоятельном и знатном человеке, в той же саге говорится: «У него никогда не бывало меньше сотни вольноотпущенников»[164]. И опять же не ясно, сколько людей из их числа жили в усадьбе хозяина и сколько вне ее, но, как это было принято, сохраняя с бывшим своим владельцем вассальные связи, т. е. оставаясь «своими». В «Саге об исландцах» (гл. 62) говорится о человеке, который держал в доме более шести десятков охранников и прочих людей. Наряду с неполноправными или бесправными насельниками богатых гардов упоминаются рабы, живущие в усадьбе арендатора[165].
Обязанности хозяина и хозяйки домового коллектива были непростыми, им было необходимо вести себя и строго, и милостиво, досконально знать хозяйство, показывать личный пример трудового и бытового поведения. О гардах со значительным числом насельников и о перенаселенном гарде саги говорят весьма одобрительно. В условиях разбросанности жилья и ограниченности функций соседской общины, при тогдашнем образе жизни и ментальных установках, проникнутых индивидуальным началом, такая домовая община — весь коллектив насельников гарда — была основной социальной ячейкой скандинавских обществ эпохи саг.
Уже говорилось о том, что родовые связи отнюдь не исчезли из повседневной жизни скандинавов. В Исландии они вследствие колонизации ранее пустовавших территорий были как бы восстановлены и «законсервированы», так же как и родовые структуры власти. Поэтому материал обо всем этом представляет собой важные свидетельства о позднем родовом строе, каким он был у скандинавов. Ведь, как уже подчеркивалось, существенные реликты «варварской» стадии долго сохранялись во всех странах этого региона, о чем неоспоримо свидетельствуют источники и XIII–XIV столетий.
Значимые реликты родового строя способствовали длительному сохранению родового сознания[166] даже позднее, когда род в качестве подосновы общества уже не существовал. Согласно поэме «Беовульф» за гета отвечал весь его род, и так было у всех скандинавов. Например, в случае убийства ответчиком по уплате огромного штрафа или совершителем кровной мести выступал с каждой стороны весь род, со всеми «своими», и все это знали[167]. Родовое сознание вполне отразилось также в почитании предков: в стремлении «красиво» похоронить родителя, по возможности отметить его могилу надгробным камнем, на который наносилось и имя того, кто его поставил, устроить по нему поминальное угощение, а также поминать своих пращуров на пирах (см. ниже).
Родовая честь поддерживалась и мужчинами и женщинами, ибо пятно на ней, появившееся по вине любого члена рода, роняло весь род, так же как подвиги одного представителя семьи поднимали общий престиж рода. При всей индивидуальной значимости персонажей саг, «безродный» человек в них почти совершенно беспомощен. В «Саге о людях с Песчаного Берега» помещено 37 вис, созданных в конце X — начале XI в. уроженцами Широкого Фьорда и отражающих традиции этой области. 17 вис этой серии принадлежат скальду X в., посвятившему стихи победе Торарина Черного в сражении. Миролюбивый Торарин Черный подвергался постоянным преследованиям со стороны могущественного Торбьерна Толстого, который не оставлял его в покое даже в собственном доме. Торарина поддерживали его шурин Вермунд Тощий и дядя Арнкель Годи, что сыграло важную роль в судьбе героя. В конце концов зимой 980/981 г. Торарин у Чаечного Склона победил и убил Торбьерна в честном сражении, чем «отстоял честь семьи».
Когда сага представляет тот или иной персонаж, она сообщает не только название места, где он проживает, где находится его дом, не только имя отца, но нередко также имя деда и матери, а в отдельных случаях рассказчик перечисляет четыре-пять восходящих линий его родства. Людям было важно знать, к какому роду принадлежит не только будущий свойственник, но даже просто встречный человек, тем более новый знакомец. Люди досконально знали счет родства — как своего, так и соседей, а также всех более или менее заметных людей. Знали состояние и особенности характера родичей, ближних и дальних соседей. К помощи этих людей, в первую очередь родных и свойственников, но и тех же соседей прибегали в трудных случаях: при добывании необходимых материальных средств, похоронах и свадьбах, кровной мести, судебных слушаниях и т. д. Численность «своих» — родных, работников, охранников, добрых соседей, а у богатых и знатных людей также и зависимого населения округи, своего рода «клиентов», для оказания помощи в сложных случаях, играла очень большую роль. «Свои люди», родственные, соседские, дружеские, корпоративные[168] связи ценились высоко, они учитывались при заключении браков и союзов, в судебных разбирательствах и при междоусобицах. Такие связи увеличивали социальный престиж, могущество человека и всего рода.
Число пришедших с персонажем на суд людей зачастую играло бóльшую роль при вынесении решения, нежели выяснение истины. Присяжных также подбирали исходя не столько из знания ими права, сколько из их репутации. В эпизодах, связанных с судебными разбирательствами на тинге, — а таких эпизодов в сагах предостаточно — всегда упоминается о том, имели ли истец и обвиняемый достаточно солидное сопровождение из родных и сторонников. Не случайно в «Поучениях Высокого» (т. е. бога Одина) прямо говорится о том, что без значительного эскорта на суд ехать просто глупо. Саги вполне подтверждают это мудрое замечание Высокого, например: «Торстейн сказал, что у них пока еще хватает родичей, чтобы кончить дело в свою пользу» (!)[169]. Собираясь на судебное заседание, некий «Глюм обратился к своим близким, чтобы они поддержали его на тинге»[170]. Если тяжущиеся приводили с собой на тинг много людей, то они, как отмечают саги, «вели тяжбу с большим напором»[171]. Приведенные с собой люди оказывались очень кстати и в тех нередких случаях, когда разбирательство дела переходило в потасовку. Состоятельные хозяева обычно выезжали из дома с охранниками, хороших охранников переманивали, что служило одной из причин вражды и столкновений между бондами[172].
Нередко родичи и свояки, особенно братья, совместно предпринимали деловые поездки или служили в дружинах. В поэме «Беовульф» (ст. 720–730), говоря о спящей в доме вождя дружине, которую увидело там чудище, автор описывает ее так: «…чудище видит спящую дружину, в палатах — героев-сородичей, храбрых воителей, спящих по лавкам»[173].
Но родня и свояки далеко не всегда были готовы прийти на помощь. Случаи уклонения от помощи встречались между родными братьями и сестрами, другими ближайшими родственниками, не говоря уже о членах рода, тем более о соседях. В таких случаях имели место тяжелые столкновения, вплоть до убийства, особенно если речь шла о наследстве. В кругу родни это происходило, несмотря на то что убийство внутри рода нельзя было искупить вирой, т. е. оно судилось по самой жесткой шкале наказаний, оценивалось максимально высоко. При этом крайне интересно переплетались черты матриархата и патриархата, хотя я скорее склонна видеть причину этого явления в бытовых семейных сложностях. Так, в пересказывающей массу мифов «Саге о Вёлсунгах» женщина (Гудрун) убивает сыновей и кормит мужа их мясом, мстя ему за своих убитых братьев. Эта же сага излагает историю о Сигни, сестре героя Сигурда, из королевского рода Вельсунгов, который является и героем «Песни о Нибелунгах» (Зигфрид). Ее муж, за которого она вышла против воли, убил своего тестя вместе с его дружиной. Она пытается уговорить сыновей отомстить отцу за деда, но они боятся. Тогда она, переодетая ведьмой, находит в лесу своего брата Сигурда и рождает от него сына, вместе с которым впоследствии и сжигает дворец мужа, мстя за отца. В более поздней «Песни о Нибелунгах» та же Гудрун, но здесь именуемая Кримхильдой, уже мстит за мужа своей рукой, убивая родного дядю и добиваясь смерти братьев. В родовых и королевских сагах также имеются эпизоды в стиле греческой трагедии: и там женщина подчас мстит мужу за братьев; но чаще бывает, что женщина мстит братьям за мужа, за других братьев, или (сестра Гисли — Тордис) берет сторону мужа и предает братьев; встречаются такие эпизоды, когда братья жены убивают зятя и наоборот[174]. В эти сложные, трагические отношения активно вовлекаются соседи, рабы и другие слуги. Хотя такие эпизоды вплетены в мифологические повествования, восходящие к V в., но их нельзя отбрасывать как «продукт чистой фантазии»: обычаи и менталитет людей того времени явно не исключают подобные эпизоды и действия.
В системе личностных отношений существовала и практика побратимства — «названого братства», «клятвенного братства». В сагах немало говорится о побратимстве (см. «Сагу о Гисли», «Сагу о людях из Лососьей Долины» и др.). Одна из известных саг даже посвящена таким побратимам целиком — «Сага о Названых Братьях». Назваными братьями могли стать кузены, воспитанники, выросшие в одном хуторе вместе с сыновьями хозяина, соратники, друзья[175]. Названые братья несли друг перед другом обязательства, равные обязательствам родных братьев, куда входили: взаимная помощь, физическая и моральная поддержка, отмщение в случае убийства, ранения или оскорбления одного из них. При взятии на себя обета отмщения за побратима, как и любого другого обета, надлежало встать на возвышение или хотя бы поставить ногу на камень или бревно. В «Саге о Гисли сыне Кислого» (гл. VI) сохранилось описание обряда, с помощью которого стали побратимами четверо мужчин. Из-под длинного пласта дерна они вынули землю таким образом, что узкие края дерна оставались соединенными с почвой. Под ним вырыли яму. Затем поставили под этот пласт «копье с тайными знаками [и] такой длины, что стоя можно достать до места, где наконечник крепится к древку». Все четверо по очереди осторожно прошли под этой полоской дерна. Затем каждый пустил себе кровь так, что она потекла на землю, выкопанную из-под дерна, и они перемешали после этого кровь и землю, что, вероятно, должно было означать признание побратимов родней по крови и земле. Потом опустились на колени и поклялись мстить друг за друга, «как брат за брата», призывая в свидетели всех богов. Побратимы могли завещать друг другу имущество; однажды юные побратимы-конунги завещали друг другу престол[176]. В дальнейшем, однако, названое братство порой переходило во вражду. Например, четыре участника описанного выше обряда побратимства поссорились сразу же после его завершения![177]
В XIII в., судя по «Саге об исландцах» (гл. 128 и др.), обычай побратимства полностью сохранился, как сохранились и ритуалы заключения этого личностного «братского союза».
Большой интерес представляет практика введения в [свободный] род чужого человека, обычно воспитанника или заслуженного раба. О существовании соответствующего обряда свидетельствуют и саги, и законы XIII в., в частности шведские областные законы. В «Саге о Ньяле» (гл. XXXVIII) есть такой эпизод. По приказу хозяйки раб Ньяля Атли убил соседского работника, досадившего семье Ньяля. Ньяль предложил Атли уехать, чтобы избежать кровной мести или сурового судебного приговора за это убийство, если дело дойдет до суда. Но Атли отказывается, заявив, что он не хочет менять хозяина. Тогда Ньяль обещает, что в случае судебного разбирательства род возьмет на себя выплату виры за Атли, как за свободного человека, «после чего Атли был принят в семью».
Но круг «своих» отнюдь не ограничивался рамками совместно проживающих лиц, родней и работниками. Он неизбежно складывался на основе тех связей, которые возникали у бонда в процессе его многообразной жизнедеятельности и которые можно определить как пучок или комплекс ролей[178]. Хозяин гарда имел наряду со своими семейными и хозяйственными делами немало обязанностей как в границах вертикали власти, так и в своей социальной группе, а также, конечно, в отношениях с «клиентами» (вольноотпущенниками и должниками), друзьями, свояками и соседями, с главой и жертвователями капища, а позднее церкви, с участием в тинге, с соприсяжничеством (т. е. ролью присяжного в суде) и вообще в разрешении судебных и внесудебных конфликтов, с различными договорными отношениями, касается ли это воспитанника и его семьи, торговли, корабельной команды, клятвенного братства и др.[179]
Поэтому границы домового коллектива, круг «своих» почти всегда существенно расширялся за счет постоянно разветвляющихся общественных и личных связей, которые складывались в процессе жизнедеятельности и подчас даже создавались искусственно. Одну из главных ролей здесь играли брачно-семейные отношения, передача детей на воспитание в другую семью, клятвенные обычаи — побратимство и заключение дружеского и/или делового союза. Остановимся на последней форме отношений, поскольку остальные будут специально рассматриваться ниже, в других очерках.
Судя по тому, что заключение товарищеского или дружеского союза — так называемые винфенги и винатта (vinfengi, vinatta)[180] — было оформлено как ритуал, такая форма связи между людьми возникла давно и была распространенной. Этот ритуал описан в «Саге об Эгиле» следующим образом: «Эгиль и Торфинн [осенью] обменялись при расставании подарками и дали обет быть друзьями»[181]. О дружеском союзе упоминают и другие саги, например «Сага о Греттире» (гл. XXXIV): «Греттир подарил ему [Аудуну] добрую секиру и заключил с ним дружбу». В другом случае в знак дружеского союза один из персонажей дарит другому коня[182]. Обмен по возможности дорогими подарками в знак дружбы был обычным в среде скандинавов. В «Саге о Хёрде и островитянах» Брюньолв говорит Хёрду (гл. XII): «Я хочу с тобой быть в дружбе и отдать тебе половину корабля». В «Саге о Гисли» (гл. VIII) Вестейн, Гисли и Бьялви «жили втроем, были очень дружны между собой и менялись подарками».
Члены дружеского союза ездили друг к другу в гости со своими людьми и иногда гостили подолгу. В «Саге об Эгиле» его отец «Скаллагрим предложил Олейву погостить у него со всеми людьми, Олейв принял приглашение Скаллагрима и провел у него всю зиму». Торольв подолгу гостил у своего друга Барда[183] и т. д. Важно, что на кров друга мог рассчитывать и опальный человек, а это было небезопасно для первого. Например, Греттир (из саги о нем), будучи объявлен вне закона, «провел большую часть осени» у Торстейна. Человек мог обратиться к другу и с другими важными просьбами. В той же саге (гл. VII) говорится о расставании двоих друзей — Транда и Энунда. «Хотел бы я, — говорит другу надолго уезжающий Транд, — чтобы ты помог моим родичам, ибо теперь, когда я вне опасности, месть обратится на них». Энунд «пообещал, и они расстались добрыми друзьями».
Дружеский союз мог быть заключен на известный срок и с конкретной целью, например, люди давали клятву поддерживать друг друга в период тяжбы[184]. Иногда у тех, кто дал обет винфенги, часть имущества была общей. Про Эгиля (в «Саге об Эгиле») сказано, что у него и Ульва «был общий кошелек и они крепко дружили»[185]. Согласно «Саге о Ньяле» (гл. XXXVI) у Ньяля и Гисли был «общий лес на горе… они не делили леса и каждый, бывало, рубил в нем, сколько ему было нужно». Друзья из «Саги о Гисли» (гл. IX) сообща владели одним хозяйством.
Ярким примером тесного дружеского союза было, когда один друг по завещанию передавал другому свое имущество и семью: «Я хочу, чтобы все, чем я владею, — земли, добро — получил в наследство товарищ мой и родич Торольв. Ему я хочу дать и жену свою, и сына на воспитание, потому что доверяю ему в этом больше, чем остальным людям» («Сага об Эгиле»)[186]. В этом случае наследование имущества выглядит как плата за будущую заботу об осиротевшей семье завещателя, а доверенный родич прежде всего назван членом дружеского союза — винфенги.
Весьма правдоподобно предположение, что винфенги — не просто дружеский союз, а компаньонаж, товарищество, партнерство, создаваемое для совместных действий, в том числе проведения одной или ряда деловых операций. В эпоху викингов, судя по сагам и немногим руническим надписям, было принято деловое товарищество, которое именовалось фелаг, т. е. совместная движимость, буквально «складничество» — соединение имущества с целью его совместного использования. В основе термина — исл. fé (т. е. движимое имущество, букв, «скот») и leggia (соединять, складывать, класть [вместе])[187]. В этом смысле фелагом становился супружеский союз после заключения договора о владении имуществом. Судя по сагам, фелагом мог быть викинг — торгово-грабительская морская экспедиция, которую предпринимала группа людей, заранее оговоривших порядок раздела добычи[188]. При этом в одном походе-викинге могло быть несколько фелагов. Фелаги были приняты в торговле, в том числе с участием высокопоставленных лиц[189].
С распространением христианства появились духовные гильдии (gildi, kilti, hilti, ср. др. — англ. gilda, др. — верхненем. giald), которые носили также характерное наименование: клятвенное сообщество (hetslag, edslag). С самого возникновения гильдии были связаны совместными религиозными отправлениями и совместной торжественной трапезой — «пиром», но в их основе лежали общие деловые интересы. Ниже я вернусь к проблеме гильдий и товариществ в связи с христианизацией Скандинавских стран, а также торговлей и торговцами. Здесь же уместно подчеркнуть, что заключение клятвенных побратимств, дружеских или компанейских союзов и, особенно, членство в гильдиях существенно расширяли круг «своих». Не случайно все такие добровольные, автономные сообщества именовались также «братствами», а их члены — «братьями». Как правило, такие союзы возникали в одном или близких социальных кругах, что способствовало их консолидации.
Таким образом, «братства», вообще «круг своих» формировались по многим линиям. В сагах в этой связи фигурируют: кровное родство; свойство (благодаря браку); побратимство (т. е. по клятве); совместная деятельность — товарищество, компаньонаж; братство по оружию; членство в определенных организациях (гильдии); духовные братства; соседство и др.
Что касается соседства, то в сагах просматривается прочное осознание его роли. Правда, соседская община в Скандинавии, за исключением, быть может, Дании, была, как уже отмечалось, в разной степени «размытой». Система открытых полей и принудительный севооборот, характерные для континентальных общин, не упоминаются ни в сагах, ни в ранних законах Швеции и Норвегии. Община, однако, имела некие свободные общие земли; судя по «Саге об исландцах», из этих земель община могла, например, выделять участки арендаторам, меняя их время от времени. Обычай, по которому соседи совместно пользовались угодьями, был включен в право: соответствующие статьи имеются в Гуталаге, областных законах и, прежде всего, в обычном праве, которым руководствовались люди саги. Соседние гарды или подворья пользовались общим пастбищем и расположенными вблизи домов покосами[190], доступом к побережью и правом как на лично добытую морскую живность, так и на часть того, что выброшено волнами на берег: от туш китов и тюленей до плавника. То, что выбрасывалось морем, именовалось прибойная пожива, в ней-то соседи и имели долю; по существу, здесь обычай свидетельствует о береговом праве прибрежных общин, хотя само это понятие мне в сагах не встречалось. Таким образом, по сравнению с большинством континентальных стран общинные традиции в Северной Европе играли заметно меньшую роль в хозяйственной жизни деревни, но все же были общественно значимыми. В сагах отношения между соседями нередко упоминаются в связи с их враждой и стычками, даже вооруженными.
Ссора, часто возникавшая из-за туши кита, выброшенного на берег (т. е. массы даровых мяса, кожи и жира), могла быть вынесена на альтинг (общий тинг исландцев). В «Саге об исландцах» содержится целый перечень обстоятельств, вызывавших ссоры между соседями. Так, из-за другого кита, а также из-за «переманивания (!) провожатых», т. е. охранников, два состоятельных соседа стали врагами; сын одного из них написал хулительные стихи-ниды на соседа Кальва сына Гутторма (стихи № 6–8), а это считалось тяжким оскорблением. Два бонда-соседа, Торд Рыжий и Хамунд, «не поладили, собирая ивняк на горе»; у них «были и другие причины не любить друг друга». Так, однажды родич Хамунда Торгильса — сын Скегги увидел, что Гудмунд сын Торстейна Крутой Камень «после обедни увел с собой на тропу» его дочь Тордис. Торгильс побежал за ними, но, когда догнал, Гудмунд «как будто нечаянно выбил ему глаз» (гл. 5). Двор Маркуса сына Скегги, который был из сильного рода законоговорителя Маркуса (конец XI в.), нападавшие в ходе распри соседи обложили так, что хозяину и его людям «приходилось справлять нужду в доме», что было дополнительным, и к тому же тяжким, оскорблением. Затем в ходе драки Маркус убил одного из напавших. Дело попало на тинг, и в результате происков влиятельных противников Маркус с семейством был вынужден покинуть страну (гл. 7). В другом случае раздоры происходили из-за выпаса скота, а также потому, что провожатые соседа «портят женщин [из дома другого соседа?], которых им не след трогать» (гл. 33), и т. д.
Но, несмотря на все это, соседям приходилось сотрудничать. Имеются сведения об общих изгородях, которые объединяли соседей, видимо, близко живущих. Судя по областным законам, соседи издавна совместно мостили дороги, строили и чинили мосты, собирались на местные тинги. В «Саге о сыновьях Харальда Гилли» соседей зовут помочь при междоусобицах. Соседи сообща, на своей сходке, решали вопрос о том, ставить или нет новопришельцу хутор на их земле, т. е. выделить ли для него участок из общинных владений[191]. Неоднократно фигурируют соседи и на тингах, где они выступают свидетелями и соприсяжниками. Нередко соседи помогают друг другу в судебных разбирательствах и в стычках, особенно часто бедные соседи оказывают поддержку богатому и влиятельному бонду. Они же созывались для участия в эпизодических викингах, которыми командовал владелец корабля — состоятельный сосед. Очевидно, что при взвешенном поведении хуторянина, к которому мудро призывал Высокий, его соседи могли быть привлечены им в круг «своих».
Некоторые общие впечатления
Этот очерк посвящен домохозяевам — свободным людям саги (о других категориях населения речь пойдет особо), притом в разной степени состоятельным. Насколько можно судить, имея в виду эту избирательность саг, свободные люди по принятым установлениям занимали одинаковые позиции в своем обществе. Однако, если судить по степени их трудовой, владельческой, личной независимости, а также по реальным общественным условиям в целом, становится ясным, что в рамках этой свободы существовали сложные градации, которые зависели от родовитости, состоятельности, объема общественной поддержки («своего круга»), умений и личностных свойств каждого члена общества. Сочетание домовой общины и прочных реликтов рода придавало устойчивость положению бонда в условиях социального разлома эпохи викингов. Такое же значение имели численность насельников гарда и вообще число своих людей. Одновременно эти факторы принадлежали к числу важнейших знаковых признаков статуса. И люди саги очень ценили и всячески старались расширить, укрепить круг своих людей.
Такая или подобная общность возникала — и обычно в сопоставимых формах — во все времена. Но в трудную переходную эпоху, в условиях распадения естественной, кровной общности-рода и при рыхлой соседской общине социальный институт «своего круга» занимал важное место между домовой общиной и местным административно-судебным сообществом — в ряду самодеятельных социальных образований того времени. В среде людей саги этот круг имел сложный характер, так как был построен на основе совмещения как равных, так и подчиненных позиций членов каждого «своего круга», причем те, кто находился в подчиненной позиции, имели разные общественно-правовые статусы: от менее влиятельных свободных соседей до наемных работников и лично несвободных людей, в том числе рабов.
Саги свидетельствуют о том, что родичи, свойственники, соседи, люди как одинаковых, так и разных статусов вовлекали друг друга в решение своих проблем — для сватовства, судебной тяжбы, воспитания детей, мести, примирения и т. д. Люди нередко просили совета и помощи у тех, кто пользовался уважением благодаря своему уму, порядочности, силе, знанию законов, и обычно получали эту помощь. Я бы сказала, что регулярное внесемейное общение самого разного характера было почти таким же важным занятием людей саги, прежде всего мужчин, как труд во имя обеспечения жизни и общение внутри семьи. Помимо прочего, это было важное средство самоорганизации автономных хозяев в скандинавском обществе в период сложения публичной власти.
Занятия людей саги: труд, отдых, междоусобицы
В Дании от хутора или деревни тропы или дороги вели обычно к берегу (моря, озера, реки), от хутора к хутору, на пастбища, к торжищу-рынку или сезонной ярмарке в определенном, издавна облюбованном месте, к лесу, к капищу, к местному тингу, позднее к христианскому храму. Примерно так же проходили проторенные пути-дороги в Швеции и Норвегии. Направление деревенских дорог дает ясное представление об основных хозяйственных и общественных интересах населения, в том числе вне своего гарда.
Сезоны и дни
Саги наглядно показывают, что гард был достаточно замкнутой, самодовлеющей хозяйственной единицей. В нем велось натуральное экстенсивное хозяйство, поэтому жизнь его насельников протекала в постоянном и разнообразном труде, в котором все они принимали необходимое участие. И каждый из них знал круг своих хозяйственных прав и обязанностей.
В обычное время на хуторах происходила регулярная, привычная смена сна и бодрствования, трапез, активности и покоя, будней и праздников. Вставали рано, во «время, когда встают» — не позднее 6 часов, по необходимости и раньше, а затем напряженная деятельность, направленная на добывание средств к жизни — пищи, одежды, топлива, средств передвижения, оружия, орудий труда и т. д., — продолжалась до самого отхода ко сну, во всяком случае в теплые сезоны. Время исчислялось по природным признакам, а день делился на четверти, например: «четверть дня до полудня» (9 часов), «четверть дня после полудня» (15 часов) и т. д. И весь день был заполнен упорным трудом, в котором хозяева участвовали наряду с работниками. Продолжительность рабочего дня и характер деятельности варьировались в зависимости от времени года, прежде всего теплых и холодных сезонов. Обычно в сагах речь идет о зиме и лете: так строился исландский календарь.
Тацит писал, что скандинавы счет суток ведут «по ночам». Судя по сагам, в эпоху викингов и сразу после нее этот обычай сохранился, а годы считали по зимам. Объяснить такой порядок, на мой взгляд, логичнее всего можно тем, что скандинавы исчисляли ход времени не по более легким, а по самым тяжелым, труднопереносимым периодам дня и года — темным, холодным и опасным; такое исчисление диктовала окружающая их суровая природа: ведь такие периоды надо было благополучно пережить[192]. Подсчеты дней, точнее, суток, конечно, велись, притом достаточно внимательно. Этого требовали интересы хозяйственной деятельности, навигации, общественных отношений. Существует понятие «срока», по большей части в связи со сменой сезонов, а также ритуальными отправлениями и праздниками. Расчеты «сроков» исходили из природных явлений, в том числе расположения звезд. Прекрасные мореходы, скандинавы, конечно, обладали немалыми астрономическими наблюдениями. Издавна фиксировали они солнцестояния, к которым приурочивали главные праздники. На осенний солнцеворот пригоняли овец с летних пастбищ на убой и т. д.[193]
По народному календарю зима начиналась в последнюю субботу перед 28 октября, и первыми зимними днями считались 25–27 октября. Началом лета был последний четверг перед 26 апреля, первыми летними днями считались 21–27 мая. Выделяли также межсезонье, которое начиналось во вторник 22-й недели зимы и продолжалось с 20 по 26 марта. В «Саге об исландцах» (под 1222 г.) мне встретилось упоминание о «ноябрьских идах»: «Сэмунд… подхватил болезнь и умер в седьмой день перед ноябрьскими идами», т. е. 7 ноября (гл. 49)[194]. После внедрения христианства в практику вошел церковный календарь с днями святых, с христианскими праздниками и постами. Недельный или трехдневный пост также служил точкой отсчета дней. Однако и в третьей четверти XIII в. высокообразованный Стурла Тордассон использует народные обозначения времен года, типа: «шесть недель до зимы», время «летом, после середины летних ночей» (midsummer), «дни переезда» и время «после дней переезда» (fardaga, eftir fardaga). Археологи обнаружили календари эпохи викингов, где рунами, вырезанными на палочке из дерева или кости либо на небольшой дощечке и даже на посохе, обозначены дни праздников и другие памятные даты. После крещения скандинавов на календарях появились обозначения времени постов, дней святых и т. д. Один из таких календарей от XIII в., имеющий 20 см в длину, хорошей сохранности, был найден в шведском городке (Старом) Лёдёсе. Но есть и более ранние экземпляры таких календариков[195].
Зимой больше времени проводили дома, занимаясь изготовлением необходимых в быту и хозяйстве предметов. Большинство персонажей саг — мастеровитые люди, обладавшие множеством практических знаний и умений. Таким был, например, герой «Саги о Гисли»: «искусником», «мастером на все руки», «сниллингом» (от snilld, мастерство)[196]. В кузнице он сделал большую монету, которая хитро разнималась на две части, и дал половинку родичу, чтобы она могла служить сигналом опасности, что и было впоследствии использовано[197]. Гисли сам построил лодку «и много всего другого. И все, что бы он ни делал, было на славу, ибо он был умелец, каких мало», в отличие от приютившего его хозяина, который мастеровитостью как раз не отличался (гл. VIII и XXV). Другой персонаж этой саги, Торгрим, достал обломки хорошего клинка и в кузне за день сделал из него наконечник для копья; «на нем были насечены тайные знаки, и древко входило в наконечник на целую пядь», — одобрительно повествуется в саге. Герой одной из мифологических саг также вполне реалистично сам сковал себе меч[198]. О кузнечных и шорных умениях отдельных хозяев в сагах говорится весьма почтительно[199]. И в «Речах Высокого» (ст. 37) особо упоминаются кузнечные мехи.
Ведется в сагах речь также о плотницких работах. Так, один из персонажей «Саги об Эгиле» Ульв «много занимался хозяйством и был искусен в работах по дереву или железу и стал в этом деле большим мастером», а богатый хозяин Скаллагрим «был искусный кузнец»[200], так что его кузнечные инструменты даже положили вместе с ним в могилу. Стейнульв, гостивший у друга, «однажды утром сел у огня» и починил хозяйский сундук и его металлическую обшивку[201]. В лесистых местностях люди искусно резали по дереву, и не случайно исландцы привозили «скамьевые доски» из Норвегии и, вероятно, Швеции. Нередки упоминания о том, что хозяин гарда чинит свой корабль или лодку. Обработка кожи и тканей для изготовления одежды также производилась в своем хозяйстве.
Главным занятием женщин, особенно в холодные и темные сезоны, зимами, помимо достаточно трудоемкого приготовления пищи было прядение шерсти, льна и конопли, ткачество, пошив одежды и белья из полотна и домашней грубой шерсти, вязание, плетение, а также украшение одежды вышивкой, плетением, декоративными вставками, плетение циновок.
И вообще домашние ремесла в Скандинавии, как и в крестьянском быту всей Европы, были необходимым, а потому непременным занятием в сельских усадьбах[202].
Вечерами работали при огне очага, лучинах, а более богатые — при факелах или сальных свечах. Отапливали только жилое помещение — дровами, в безлесных местностях хворостом, но главным образом торфом[203].
С наступлением весны работы переносились на воздух: начинался сезон сельскохозяйственных работ, мореплавания и морских промыслов, резко увеличивалось число поездок. Выгоняли на луга и перегоняли на горные пастбища скот, обрабатывали землю и т. д. Впрочем, скандинавы, прежде всего мужчины, не сидели все время дома и зимами, они были привычны к холоду, к физическим неудобствам и лишениям. Для передвижения по снегу использовали короткие лыжи[204], по льду — особые подошвы с шипами. Эти приспособления, которые обнаружены археологами, а позднее упоминаются у Агриколы, в его описании северных народов середины XVI в., благополучно дожили до нынешнего дня.
Характерно, что в сагах нет специальных описаний природы как объекта наблюдения и, тем более, эстетического переживания. Как уже отмечалось выше, краткие упоминания о природных условиях и явлениях — морозах, метелях, грозах, бурях на море, лесных дебрях и т. п. — являются необходимыми элементами сюжета; такие же элементы сюжета — скалы и холмы, море, озеро или река, овраг, осыпь, болото, ледник. Человек не отделял себя от природы, он был теснейшим образом связан, спаян с ней, не только подчиняясь ее циклам и явлениям, но и используя их.
Ценность земли и земледелие
Собственность на землю была для скандинава не только жизненной необходимостью, но и важным свидетельством общественного статуса. Ведь даже обладание наследственной землей, пусть и малым ее наделом, где помещалась только хижина, делало человека «землевладельцем».
Неудивительно, что скандинав не просто пользовался землей, он почти срастался с ней, как улитка с раковиной.
Поселение на каком-либо месте, связанное с обретением права на занимаемую землю, сопровождалось определенным ритуалом. Новый поселенец с пылающей головней в руках объезжал свой будущий участок по ходу солнца[205]. Если земля располагалась на свободной, незанятой территории, избранный участок мог быть сколь угодно большим, так что, например, первопоселенцы в Исландии пользовались свободой занятия земли и присваивали значительные территории. Одна из первых тамошних поселенок — Унн Мудрая, с трудом добравшись до острова, «взяла себе земли, сколько хотела» («Сага о людях из Лососьей Долины», гл. X). Но к середине X в., после заселения основных территорий, в Исландии землю приходилось покупать или выменивать, что стало частым явлением.
В Дании и ряде областей Швеции, где состояние земли позволяло в полном объеме заниматься земледелием, были и хорошие условия для создания относительно крупных земельных комплексов. Но повсюду землей дорожили, ее стремились прикупить, она была одной из важнейших объектов в составе завещания бонда любого уровня. При господстве лично-наследственной собственности на землю, она рано стала и предметом сделок. Земельные сделки и тяжбы производились при свидетелях и увенчивались рукопожатием, как и закрепление наследственной недвижимости за наследником[206].
В сагах и даже более поздних законах нет прямых свидетельств о свободном отчуждении земли путем продажи или завещания за пределы рода. Однако, судя по имеющимся там упоминаниям о покупке земли, расширении своего землевладения, даже закладе земли и т. д., отчуждение земли путем продажи имело место, особенно распространившись с XII–XIII вв. Это отражено в «Саге об исландцах» и областных законах, включая самый консервативный из них — Гуталаг (гл. 25, 26). Правда, в законах ограничивалась продажа арва (и одаля), т. е. той наследственной земли, которая, исходя из областных законов, находилась во владении члена данного рода не менее трех поколений. Продажа этой земли (в Швеции еще и в XIV в.) ограничивалась уже упоминавшимся правом берда, т. е. правом кровных родственников на преимущества при покупке этой земли. Если же родичи отказывались от ее покупки, то эту землю дозволялось продать чужому человеку, назначив свободную цену. Но сведения о завещаниях, включении земли в приданое дочери[207], разделе наследства и тяжбах, которыми переполнены саги, свидетельствуют, что земельные владения очень ценились людьми саги и они стремились по возможности расширить свои земли. После утверждения в Скандинавских странах христианства возник также институт передачи земли в дар церквям и монастырям, что умножило земельные распри и потребовало вмешательства верховной власти в порядок такого дарения[208].
Как свидетельствует «Песнь о Риге», по возвращении домой знатные викинги на награбленные ценности приобретали усадьбы-гарды. Хьельмар, один из персонажей легендарной «Саги о Хервёр», умирая от полученных им в ожесточенном поединке шестнадцати ран, с болью произнес вису, где были такие слова: «Имел я пять земельных владений, но не было мне от [этой] собственности счастья»[209]. В «Саге о Курином Торире» говорится о сдаче земли внаем разным людям, по три десятины каждому; владелец этой земли был богатым человеком, он составил себе состояние спекуляцией, выгодно перепродавая то, что купил в другом месте.
По сагам можно увидеть, что ценность земли, очевидная уже в эпоху викингов, в следующие за ней столетия увеличивалась все больше — и как основа местожительства, и ради пахотных земель, выгонов и покосов, и в качестве подхода к побережью, как источник ренты (в том числе при раздаче участков земли в аренду), и как вид заклада, и как показатель статуса. В этом заключаются большие отличия от начала новой эры, когда Тацит писал свое сочинение «О происхождении германцев»: тогда господствовала не частная, а родовая собственность на землю, которую не очень охотно обрабатывали и, по всей видимости, ценили прежде всего как место обитания, как «родину».
В этом очерке речь пойдет об употреблении земли главным образом как первичного и всеобщего средства производства и поддержания самой жизни.
Тацит сообщает, что юты сеяли рожь и пшеницу, а все скандинавы — ячмень, во всяком случае судя по сырью, из которого изготовляли пиво. В эпоху саг большинство скандинавов так или иначе занималось обработкой земли, хотя и в очень различных формах и объемах. В средневековой Дании занятие земледелием было возможно чуть не повсеместно, в Швеции — на 9 % освоенной земли, в Норвегии — на 3 %, а в Исландии — на 1 %. И все же земледелие рано стало основным занятием населения не только в равнинной Дании, но и в ряде областей Швеции. Менее значительную роль оно играло в Норвегии. Но и в Исландии, почти непригодной для пашенного земледелия, также старались вырастить свое зерно, а главным центром земледелия там была Округа Южных Мысов. Поучения по поводу сроков и порядка посевов имеются в «Речах Высокого», например совет «не доверять ранним всходам»[210]. Сведения о посеве хлеба в Исландии есть и в сагах[211]: о выращивании, например, ржи в них говорится как об обычном занятии[212]. А в судебнике Фростатинга, в разделе, посвященном обязанности оповещать о сборе тинга, имеется следующая формула: «И везде, где человек сеет и жнет на своей земле и на ней стоят жилые дома, обязанность передачи знака [созыва тинга] должна соблюдаться в отношении всех» (курсив мой. — А.С.). Также «Сага о Ньяле» повествует: «…пошел он к своей пашне и стал там сеять» (гл. LXVIII)[213]. Снорри в своем «Круге Земном» пишет о засухе, которая привела к недороду хлеба[214].
В силу природных условий преобладающими тогда зерновыми культурами в Норвегии и Исландии были овес и ячмень, более неприхотливые и быстро созревающие; они шли прежде всего в пищу людям; а вот прямых данных о прикармливании скота овсом или ячменем у меня нет. Там, где земля позволяла, особенно в Швеции и Дании, сеяли рожь и пшеницу, но ячмень и овес — повсюду и обязательно.
