Викинги – люди саги. Жизнь и нравы

Расцвет рунического письма в Северной Европе пришелся как раз на X, особенно XI в.; его использовали и позднее. Рунами писали сакральные тексты, особенно адресованные верховному богу Одину, календарные таблицы, имена владельцев тех или иных предметов, песенные строки, но особенно часто их использовали как средства магии и для получения вышней защиты. Они были достоянием жрецов и скальдов, знаками высокого умения и чародейства. Писали не только на дереве, но и на кости и роге, на изделиях из металла и обязательно — на памятных камнях. Обычно в надписи на памятных камнях сообщаются имя покойного и место его гибели, воздается ему хвала и говорится о тех, кто именно поставил камень. Нередки нарративные надписи. Благодаря этим надписям сохранены многие имена викингов, погибших за пределами родных мест, сведения о разъездах, в известной степени — о родственных отношениях той поры.

Некоторые рунические камни, как полагают исследователи, имели и другие цели, нежели поминовение покойного родича. Их могли водружать в качестве пограничных знаков, обозначения принадлежности той или иной территории, особенно — как свидетельство наследственных прав (В. Sawyer, 2000). Если поминальные камни рассеяны по всем районам Скандинавии, особенно юго-восточным и прибрежным, то камни другого назначения ставились преимущественно вблизи мест общих собраний-тингов, у мостов и проезжих дорог. Изготовление рисунков и надписей на камне требовало больших художественных умений, грамотности и вкуса, оно стоило очень дорого. Резчики-мастера знали себе цену, не случайно на некоторых (впрочем, очень редких) камнях они оставляли свои имена. Рунических камней обнаружено в Скандинавии более 3 тысяч, что уже само по себе свидетельствует об общественном статусе многих викингов: ведь поставить рунический камень могли только состоятельные люди. Очевидно, что сооружение рунического камня — это еще и утверждение или подтверждение высокого престижа.

Большинство находок относятся ко второй половине эпохи викингов, но имеются и более ранние, например от VII–VIII вв. (Блекинге, Швеция); такие камни ставили еще и в XII в.

Рунические надписи публиковались и продолжают публиковаться в Скандинавских странах по мере обнаружения новых камней. Интерес к ним и к руническому письму, второй подъем которого начался в XVI столетии, а третий — в XX в. (и активно проявился в современных художественных ремеслах), резюмировался в целых сводах публикаций. Транскрипция и переводы на русский язык значительного числа надписей «старого» и «нового» рунического письма осуществлены Е. А. Мельниковой (1977, 2001). Эти надписи — интереснейший источник наших знаний о викингах; в рамках настоящего исследования они имеют ценность преимущественно при рассмотрении таких тем, как язычество, семейные отношения, образы пеших и морских походов.

Записки миссионеров

Особый и очень важный пласт сведений представлен записками миссионеров, которые лично посетили отдельные страны Скандинавии в эпоху викингов и письменно изложили свои впечатления. В распоряжении историка, занятого изучением Скандинавии того времени, находятся два таких произведения, разные по времени, цели, размеру и, в определенном смысле, по содержанию. Оба они известны в кругу историков, но, как это нередко бывает, до недавнего времени недостаточно использовались скандинавистами.

Первое, более раннее из этих произведений — «Житие св. Ансгария» («Жизнь Ансгария»), написанное его приближенным, клириком и также будущим святым Римбертом. Дело в том, что в IX в., когда буйства язычников-викингов в Западной Европе стали достигать своего апогея, западный мир, его светская и духовная элита, озаботился задачей укрощения этих пиратов. Одним из методов, который применяли светские владыки, было испомещение особенно опасных находников на своих землях в качестве ленников, чем достигалась охрана побережий силами тех же викингов. Как правило, это событие сопровождалось крещением предводителей и всех спутников новых ленников, включая их семейства, если таковые присутствовали. Как показал опыт, это крещение отнюдь не воспринималось северными язычниками как качественный перелом в их жизни. Они спокойно продолжали отправлять языческие обряды по возвращении домой, а нередко и на новом месте жительства. Духовенство же полагало разумным крестить не только отдельные группы находников, но подойти к этому вопросу широко: ввести христианство на родных скандинавских просторах викингов. Отдельные миссионеры, обычно без видимого успеха, время от времени забредали в Скандинавию как из Британии, так и из германских земель. Успешнее пошло дело, когда за обращение скандинавов принялись в более организованном порядке, под присмотром папы и христианских королей.

Группа миссионеров во главе с юным клириком из монастыря Корби — будущим святым Ансгарием и состоявшим при нем монахом Римбертом была в 20-х гг. IX в. направлена в датскую Ютландию, а оттуда через некоторое время перебралась в Швецию, на территорию свейской племенной общности, в ее центр — ранний торговый город Бирку. С согласия местных правителей они вели проповедь христианства у ютландцев, затем свеев, занимались устроением церкви. Но после их отбытия горожане Бирки церковь уничтожили. Второй, в 50-х гг., приезд Ансгария, уже главы Гамбург-Бременского архиепископства, и его последующие усилия по внедрению священников в среду свеев в конечном счете также оказались тщетными. Для историка важным результатом этих двух поездок было появление Жития св. Ансгария Римберта (869) — преемника учителя на посту главы Гамбург-Бременского архиепископата. Римберт довольно подробно и выразительно описывает усилия и мучения крестителей, благожелательность властей и купцов, неизменную заинтересованность рабов (пленников), неистребимое и агрессивное язычество народа.

Через двести лет после Ансгария, в 70-х гг. XI в., в Скандинавию прибыл клирик Адам Бременский. Он остановился при дворе датского короля Свейна Эстридсена, наблюдал жизнь двора и датчан вообще, часто беседовал с королем, купцами, заезжими паломниками и много наслушался о порядках в сопредельных Скандинавских странах, особенно в Швеции, где король Свейн провел свою юность. Впоследствии Адам в своей обширной хронике, посвященной истории Гамбург-Бременского архиепископства в VIII–XI вв., особо выделяет его миссионерскую деятельность среди поморских и полабских славян и в Северной Европе. Четвертая книга его «Деяний», которую обычно называют «Описание северных островов», целиком посвящена Скандинавии. В этой книге автор последовательно описывает население побережий Балтийского моря, три основных Скандинавских страны и колонизованные норвежцами острова — Исландию, Оркнейские и Гренландию, касаясь и побережья Северной Америки, куда заплывали скандинавы. В книге даны сведения по географии и населению каждой земли, ее истории, верованиях и перспективах христианизации местного народа. По мнению ученых, описания Адама (если отбросить немногие «сказочные» элементы) оригинальны и достоверны; во всяком случае, без его четвертой книги не обходится ни одно историческое сочинение по ранней истории Скандинавии. Особенно ценны его уникальные описания языческих капищ и обрядов.

Записки миссионеров интересны не только фактами, но и выраженным в них отношением этих образованных европейцев-христиан к скандинавам, их общественной жизни и менталитету. Эти описания не раз переводились на скандинавские языки.

Комментированными переводами на русский язык сочинений Римберта и Адама Бременского наша наука обязана многолетним трудам В. В. Рыбакова. Перевод «Жития св. Ансгария» вышел в книге «Швеция и шведы в средневековых источниках» (2007). Отрывки перевода «Деяний» Адама Бременского увидели свет в книге «Из ранней истории шведского народа и государства» (1999), а полный перевод издан и вывешен в Интернете.

Предметы материальной культуры

Археологические находки, относящиеся к эпохе викингов и обнаруженные как в Скандинавии, так и в Британии и на континенте, включая Северо-Восточную Русь, очень многочисленны и многократно описаны. Конечно, как и всякие артефакты, они не могут дать адекватное представление об общественной жизни, начиная от состояния семьи и вплоть до структур власти. Но на их основании можно описать некоторые стороны быта людей Севера эпохи викингов, представить себе их ремесла и прикладное искусство, получить представление об их верованиях и сделать заключение о социальном расслоении. Эти описания служат богатым подспорьем для исследователя повседневности, но, разумеется, повторять их в данной работе нет смысла.

Мною приняты во внимание и использованы некоторые, исключительные по содержанию и выразительности сведения, полученные благодаря находкам захоронений и кладов. Очень важные открытия были сделаны уже в XIX в.: это прежде всего материалы раскопок захоронений в корабле в Борре (Вестфолд, 1852) и Туне (Эстфолд, 1867). Первое из них, как предполагают, принадлежит ранним Инглингам — династии королей Норвегии и Швеции. В 1880 г. было обнаружено хорошо сохранившееся захоронение в корабле в Гокстаде, в 1904 г. — не менее сенсационное захоронение в Осеберге, возможно, скрывающее останки королевы Асы. Эти, как и некоторые другие потрясающие находки, относящиеся к эпохе викингов (например, в Скирингссале), по-настоящему изучены только в XX столетии, особенно плодотворном для археологов. Одним из крупных открытий второй половины XX столетия стало обнаружение и исследование погребения в ладье из Саттон-Ху (гр. Саффолк, Англия), относящегося к VII в. и сходного с погребениями вождей (конунгов) в Южной Швеции; материалы этого погребения породили целую литературу (Mitford 1966 и 1974; Bruce-Evans 1994 и cл.).

Среди материальных свидетельств немалое значение имеют выразительные изобразительные материалы. Уникальны, например, рисунки на дереве, а также изображения, вплетенные в ткани из Осебергского захоронения: там представлены вооруженные воины, идущие с ношей женщины, средства передвижения и домашнего быта — то, что невозможно извлечь из иных источников (Arbman-Cintio).

Археологические материалы, относящиеся к эпохе викингов, в том числе добытые на территории России, неоднократно публиковались и продолжают использоваться в отечественной историографии. На известном этапе обобщающий их труд опубликован Г. С. Лебедевым (1985).

Тексты для прямого, ретро- и перспективного сравнения

Для понимания особенностей эпохи викингов и людей того времени использовано сравнение письменных данных, относящихся к изучаемой эпохе, с материалами предыдущих и последующих столетий. Предшествующие материалы — это, конечно, уже упоминавшиеся мифо-героические песни «Старшей Эдды», которые восходят к первой половине 1-го тысячелетия, а затем, как и поэма «Беовульф», вписываются в эпоху викингов. Другие письменные сведения отстоят от этого времени на много столетий. Они содержатся в широко известных произведениях знаменитого римского историка рубежа I–II вв. Корнелия Тацита. Тацит пользовался рассказами и описаниями не только легионеров, но и членов разведывательных экспедиций, которые римляне посылали на север, для ознакомления с опасными соседями — германцами; при этом морские экспедиции римлян достигали и скандинавских берегов. Судя по описаниям Тацита, северные германцы в его время находились на поздней стадии родо-племенных отношений, отличались высокими воинскими и мореходными качествами, держали рабов и превыше всего ценили свободу и честь. Многие его данные, прежде всего относительно кораблей и оружия, убедительно подтверждены находками археологов и потому заслуживают доверия. Сравнение описаний Тацита с тем, что можно вычитать в сагах, позволяет оценить путь, пройденный скандинавами за шесть столетий: выявить как новые социальные реалии, так и значимые реликты родовых отношений.

Особую группу моих источников составляют законодательные памятники. В соответствии с замыслом автора книги, они привлекаются периодически и не в полной мере. Исландские обычные законы от «заселения земли» и до XII–XIII вв. известны благодаря собранию «Грагас» («Серый Гусь»[61]), представленному двумя рукописями: «Королевской книгой» и более краткой «Стадархолсбук», получивших свои названия по месту хранения[62]. Затем в сравнительном аспекте используются кодифицированные обычные законы отдельных скандинавских областей (земель, ландов), прежде всего Норвегии и Швеции. В эпоху викингов и еще два-три столетия после нее Швеция и Дания, в меньшей мере Норвегия, ставшие формально едиными монархиями, на практике представляли собой федерации областей, которые сложились на месте бывших племен и племенных объединений. Каждая такая область фактически составляла особую политико-административную и правовую территорию, каждая из них имела свои обычные законы, которых местные жители долго придерживались даже после введения в каждой стране общих земских законов.

Кодификация областных законов Норвегии произошла в XII в., но от того времени сохранились только законы двух «четвертей» — Гулатинга и Фростатинга (GT, FT), ряд норм которых восходят к IX–X столетиям. Во всяком случае, обычное право исландцев в середине X в. прямо корреспондируется с законами Гулатинга. В середине XIII в. был введен уже общий Земский закон (Ландслов), комментированный перевод которого в настоящее время готовится к печати.

В Швеции кодификация самых первых областных законов — Старшей редакции права западных гетов (ÄVgL) и общин острова Готланд (GL) — относится к 20-м гг. XIII в., т. е. совпадает по времени с сочинениями Снорри Стурлусона и записями некоторых саг и несколько опережает сочинения Стурлы Тордарсона; эти совпадения во времени создают удобные позиции для сопоставления этих законов с данными саг. На русском языке появились в 1999 г. Старший Вестгеталаг (А. В. Фоменкова) и Гуталаг (Г. Э. Александренков)[63]. Королевский раздел законов центральной шведской области Упланд опубликован в 2007 г. (А. Ю. Кузина и А. Д. Щеглов). Остальные законы, принятые (как и Упландслаг) во второй половине и в последней трети XIII в., дважды издававшиеся в Швеции, также привлекались в данном исследовании. Значение некоторых областных законоуложений важно еще и потому, что в некоторые из них включены дополнительные тексты, например перечень латманов. Их разделы делятся на главки-балькер («доски»), напоминая о том, что некогда правовые установления записывались на дощечках. Ретроспективный анализ законодательных материалов, разумеется, требует осторожности. Но они могут помочь в оценке результатов эпохи викингов для внутренней жизни скандинавов, дают возможность понять особенности развития их правового сознания.

* * *

Таковы непосредственные источники сведений, которые помогают реализации одного из замыслов автора: рассмотреть повседневную жизнь скандинавов в рамках длительного времени — от истоков северной цивилизации, через эпоху викингов и до отчетливого проявления феодально-средневековой культуры. Как и всегда в медиевистике, при кажущемся обилии и разнообразии непосредственных свидетельств той или иной эпохи их всегда оказывается недостаточно для ответа на все вопросы каждого задуманного исследования. Но многое они позволяют уяснить[64].

Часть 2

Образ жизни человека саги

Природные условия тормозили развитие земледелия в Северном регионе. Еще в XI–XII вв. на Скандинавском полуострове сохранялось подсечно-огневое земледелие и применение мотыги — наряду с постепенно распространяющимися двупольем и плугом. Однако благоприятные климатические условия в Европе в эпоху викингов и постепенное обогащение скандинавов привели к важным результатам. В это время только в одной Норвегии производится до 3–4 тысяч новых расчисток путем пожогов (с названием на — ryd). Очевидно, что имел место рост населения и следующая за ним внутренняя колонизация.

Можно предположить, что расселение скандинавов, связанное как с внутренней колонизацией, так и с походами викингов, особенно же с колонизацией зарубежных территорий, в том числе дотоле пустынных островов, подрывало на родине устои большой семьи и рода. Это сказывалось на характере землевладения и землепользования, на структуре хозяйства в целом. Однако родовые устои на скандинавском Севере, а чаще — пережитки большой семьи (малого рода) еще долго занимали важное место в обществе.

Для стран Северной Европы, как уже отмечалось, характерны гористость и моренный ландшафт (за исключением Дании), протяженные и легкодоступные морские побережья, многочисленные болота, небогатые и просто бедные почвы. За исключением страдавшей от безлесья Исландии, общим богатством для них были обширные леса. Важную роль играла близость источников на побережьях и вообще реки и озера, особенно в Швеции. Люди, как всегда и повсюду, искали места, по возможности наиболее пригодные для поселения, для жизни и хозяйства, с удобными коммуникациями. Поэтому заселялись территории прежде всего вблизи воды, с какими-то условиями для пашни или хотя бы огорода, с хорошими выпасами, защищенные от чужаков естественными преградами и т. д.

Усадьба, семья и «свои»

Предварительные замечания

Не стоит удивляться тому, что экономическая сторона домашней жизни викингов отражена в сагах выборочно: ведь авторов этих повествований в основном интересовали отношения между людьми. Более или менее широкое общее представление о расселении скандинавов в эпоху викингов, типах их поселений, устройстве жилищ может быть составлено с привлечением археологии и некоторых специальных исторических дисциплин, например топонимии, исторической лингвистики, палеоботаники. С XII–XIII вв. на помощь исследователю приходят областные законы — записи обычного права. И прежде чем обратиться к сагам и обычному праву, целесообразно воспользоваться уже сложившимися у скандинавистов общими представлениями о расселении, типах поселений и хозяйстве скандинавов в эпоху викингов.

Так, доказано, что господствующими типами сельских поселений в Северной Европе были небольшая деревня, индивидуальный хутор и группа из нескольких хуторов.

Деревни с угодьями были основным типом поселения только в Дании, причем с очень устойчивым локусом: многие деревни сохраняли местоположение в течение столетий. Обычно в такой деревне жило по 200–300 человек, которые населяли пару десятков усадеб, расположенных вокруг «площади», или же выстраивались улицей. Часто деревни были защищены общим частоколом. Уже в эпоху викингов в Дании шел довольно заметный процесс разделения больших семей на малые, которые сначала жили вместе в длинных домах, затем выделялись, зачастую строясь вблизи отчего дома. Аграрная страна, с мягким, чуть влажным климатом, граничившая с Франкским государством, рано освоила плуг и двуполье, рано прошла и через закрепление пахотных наделов, сначала за большой, затем за индивидуальными семьями. О выделении таких «малых» семей и их собственности на пашни свидетельствуют остатки полевых оград.

В Норвегии под пашню годилось не более 2–3 % земли. Это делало невозможным сколько-нибудь широкое развитие там земледелия и предопределило преобладание хуторов, скотоводства, разных промыслов, а также сохранение значительных домовых коллективов, способных справиться с многообразными способами добывания жизненных средств. До некоторой степени приличные почвы были только на прибрежных равнинах — от Осло-фьорда до озер Эстланна и, кроме того, на территории Трендалага, к югу и востоку от Трондхейм-фьорда.

К концу XI в. завершилась колонизация восточного побережья Швеции. И там, так же как в Норвегии, пашни, приусадебные участки и некоторые выгоны были разобраны в индивидуальное пользование. Но во внутренних частях Швеции свободные земли еще оставались, хотя не все они были пригодны для хлебопашества. Наиболее удобными в этом отношении на Скандинавском полуострове были южные области (Сконе, Халланд, Блекинге), почти до конца Средневековья принадлежавшие Дании.

Скандинавы сеяли овес и ячмень, реже рожь и особенно редко пшеницу. Но если считать и огородные культуры, то всего в регионе культивировалось до 56 растений. Урожайность была низкой, подчас она не достигала уровня сам-третий. Собирали мед и другие дары леса, ловили рыбу, били морского и лесного зверя, дикую птицу. Разводили крупный и мелкий рогатый скот, свиней, лошадей, гусей, кур и т. д. Соотношение земледелия, пастушества, рыболовства и других промыслов было, естественно, разным в разных районах.

В среднем крестьянском хозяйстве держали по 6–12 коров, что было необходимо также для получения естественных удобрений. Однажды (как упоминалось выше) вождь одного из северонорвежских племен Халлогаланна (древнее название области Норвегии к северу от Трендалага) по имени Оттар посетил английского короля Альфреда Великого и много рассказывал хозяину о родной стране и своих странствиях. Это было в последней трети IX в. Король Альфред записал его рассказ, и эта запись на древнеанглийском языке сохранилась до наших дней. Оттар назвал свою страну «Северный путь» (Nordwegr). Между прочим, он рассказал и о своем хозяйстве, которое по английским меркам выглядело весьма скромным: у него было «не более 10 коров, 20 овец и 20 свиней, а также небольшой участок пахотной земли, который он обрабатывал плугом, запряженным лошадьми». Основным источником его благосостояния были охота, рыболовство, добыча китов и дань, которую он взимал с финнов и саамов.

В принципе угодья — луга, леса и воды — находились в общественном пользовании как «земля всех людей», т. е. общинная, — альменнинг. Однако в условиях преобладания малых деревень и отдельных хуторов, при отсутствии или неполном (кроме Дании) распространении принудительного севооборота скандинавская община была своеобразной, «размытой». Имеются сведения и о разделах или переделах альменнингов[65]. Но еще в XIII в. новопоселенец, которому приходилось строиться на пустующей земле, должен был получить разрешение соседей на то, чтобы занять часть альменнинга; впрочем, это касалось только Швеции, где община была сильнее, нежели в Норвегии и, тем более, Исландии.

Находки археологов, особенно на местах древних поселений и в некрополях, показывают, что в Скандинавских странах, особенно в Швеции, рано развилось искусство (холодной) обработки железных руд, добываемых из болот и озер, в виде комков. Изготавливали кузнечные, особенно оружейные и ювелирные изделия, последние — из привозного серебра и золота, в том числе из переплавленных монет. Развивалось камнерезное и шорное дело, прядение и ткачество льна и конопли, изготовление грубой шерсти и сукна, гончарное дело (только в Норвегии не было своих глин), плотницкое и столярное ремесла, а также, разумеется, судостроение — от малых лодок до больших для того времени морских судов. Подавляющее большинство этих ремесел в эпоху викингов имело домашний характер. Только немногочисленные профессиональные ремесленники, как предполагают, работали на заказ, на рынок и на вывоз. С началом эпохи викингов, судя по изделиям из камня, металла и дерева и по наличию литейных форм, развитие ремесел убыстрилось в деревне, в имениях знати и в ранних городах. Города этой эпохи уже имели в составе своего населения немногих ремесленников-профессионалов.

Расселение, усадьба, жилище

Тацит писал, что германцы не живут в городах и вообще не любят «скучиваться», а располагают свои поселения поодаль друг от друга[66]. Прошли столетия, и оказалось, что это замечание в отношении северных германцев все еще справедливо. Более того, лишь в наиболее благоприятных для земледелия районах, в частности в Дании и ряде областей Швеции, возникли деревни, сложилась община с системой совместного владения угодьями, а иногда и принудительным севооборотом.

«Плоская» Дания и южные области Скандинавского полуострова, особенно Сконе, достаточно рано стали страной деревень. Деревни были кучевые в Восточной Ютландии или рядовые — вдоль рек, морского побережья и дорог. На острове Зеландия (Шеланн), в ряде районов Ютландии и в Сконе центром застройки служила округлая площадь, где выпасали мелкий скот и собирали общие собрания жителей — тинги. Возникновение скандинавских деревень с топонимами на — инге относилось еще к началу нашей эры, на — лев — к VI–IX вв., на — бю (бу) — к эпохе викингов. IX–XIII вв. ознаменовались появлением деревень с этнонимами — mopn; название деревень с этнонимом — ред (пожоги) также появилось до XII–XIII вв. Поселения при святилищах имели в наименовании этноним — тун (туна), — сала, — ас-, тор-. Но за пределами Дании, на большинстве территорий Скандинавии основным видом поселения были хутора-гарды. Расселение людей в ходе внутренней колонизации в эпоху викингов и, особенно, сразу после нее продолжалось за счет распада домовых общин, роста числа выселок и выделения новых гардов.

Гардом (или гордом)[67] называли хутор, огороженное подворье, имение, двор, усадьбу, индивидуальное владение, домохозяйство. Хутора обычно состояли из одной, реже двух усадеб, а несколько гардов составляли уже деревню, причем отдельные усадьбы в ней отнюдь не всегда примыкали друг к другу. При малой населенности и, соответственно, незначительной плотности населения Скандинавских стран деревни, усадьбы и вообще поселения (bygder) были редкими и независимыми, особенно в Норвегии и Исландии. Не только деревни, но и отдельные усадьбы-гарды были обычно удалены друг от друга, прежде всего вследствие сложных природных условий и низкой плотности населения. На каменистом, гористом Скандинавском полуострове, занимающем первое место в Европе по протяженности морского побережья и объему внутренних водоемов, люди заселяли главным образом территории вдоль морских берегов, а в Швеции также вокруг больших озер. Впрочем, по большей части так же расселялись и в Дании, ведь в этой стране нет территорий, достаточно удаленных от моря. Да и на остальных землях региона, освоенных в эпоху викингов, люди населяли прежде всего и преимущественно берега водных бассейнов, удобных для жизни и сообщений.

Удаленные друг от друга, разделенные водными преградами, горами и скалами, лесами и бездорожьем, редкие даже в XIII в. поселения и усадьбы месяцами были отрезаны друг от друга. Путешествия по суше, даже на лошадях, было невозможно совершать без отдыха. Существовала особая «мера дальности» — рест, обозначающая расстояние на суше, равное переходу между двумя остановками для отдыха[68]. Напрямую, по гористой местности, расстояние было более коротким, но труднопреодолимым. Даже в теплое время года люди, отправляясь в путь, старались пользоваться услугами проводников и брали с собой большие факелы[69]. Судя по сагам, скандинавы охотнее передвигались водным путем даже по своей стране, например если была необходимость посетить общее собрание-тинг или хутор, расположенный в другом районе. Привычка передвигаться на корабле или лодке, вообще по воде, многое объясняет в их образе жизни и приоритетах в эпоху викингов.

Обременительная обязанность заботиться о дорогах и мостах по старинному обычаю возлагалась на местных жителей. Подчас отдельные хозяева строили мост или прокладывали дорогу, в том числе через болото, по обету.

В Швеции, с ее изобилием внутренних вод (большие и мелкие озера, реки), моренным ландшафтом и непроходимыми лесами (особенно были известны обширные леса Кольморден и Тиведен), в зависимости от местного ландшафта и срока давности того или иного поселения люди располагались как деревнями, так и хуторами. Еще в XIII в. согласно областным законам деревни из 12 домохозяйств считались там большими, «полной» (fullbya) считалась деревня уже из шести дворов, т. е. половинная по сравнению с «большой» (half tylft…skal i by uitaet til fullbyær)[70]. В начале XIII в. Старший извод закона западных гетов (Вестгеталаг) упоминает деревни с курганами, которые были основаны «в языческие времена» (af heþni bygdaer)[71], т. е. до конца X в.

Хутора были самой распространенной формой поселения в Норвегии, где обживалась территория расширяющегося к югу побережья, с востока ограниченная суровыми горами, а с запада прижатая к Атлантике. Однако на том же побережье и юго-востоке страны развивались и малые деревни. В Исландии, где обширное каменистое, вулканическое и льдистое плато, занимающее всю центральную часть острова, было не только непригодным для жилья, но и непроходимым, первопоселенцы ставили хутора на прибрежных территориях, разделенных оврагами и скалами. В результате образовались «естественные» прибрежные области: Северо-Западная, Северная, Восточная, Южная и Западная.

Внутренняя колонизация в Скандинавии стала заметно интенсивнее с XI–XII вв., преимущественно за счет отселения семейных детей, т. е. распада большой семьи, а также наделения землей рабов. Выделяясь из домовой общины, малые семьи зачастую строились поблизости от старой семьи. Такие группы хуторов родичей, имевших общего предка — разного размера, имущественного состояния и населенности, могли составить деревню, располагаясь в относительной близости друг от друга. Их хозяева нередко строили общую изгородь, отделенную тыном от пастбища. Но, судя по сагам, родичи чаще разъезжались и ставили свои дворы далеко друг от друга, «в облюбованном месте»[72]. В том случае, если у соседей были общие предки, то, как предполагают некоторые исследователи, их деревня была как бы «родовым поселением» (slæktby — др. — исл., slækt — др. — шведск. и т. д.), а пахотная земля там первоначально была в коллективной собственности[73]. В этом случае соседская община плавно вырастала из родовой. В областных законах Норвегии XII в. еще упоминаются такие деревни, с наследственной общей землей (oþalby)[74]. Если же у соседей были разные предки, группа гардов называлась «гренн» (grenn, др. — шведск.) — «соседство».

При наличии свободных земель владелец любой усадьбы мог перенести ее на другое место, даже в соседнюю страну, что происходило, например, если хозяин ссорился с соседями, опасался их мести, или по другим, самым разным причинам[75]. Переезды хозяев с одного места жительства на другое и перенос хутора происходили обычно в последние дни мая и считались «днями (временем) переезда»[76].

«Захват» земли новопоселенцами осуществлялся следующим образом: будущий хозяин от восхода до заката объезжал избранную территорию по ходу солнца, держа пылающую головню[77]. Для обозначения границ своих земель обычно ставили межевые знаки, которыми обозначали также границы областей-ландов.

Независимо от того, стоял ли гард отдельно или входил в деревенское поселение, он не теснился к другим постройкам, а располагался «вольно». Двор имел свой тын или выстраивался в виде прямоугольника с глухими стенами построек наружу. Такой гард представлял собой замкнутое пространство, огражденное либо стенами построек, либо тыном, либо попеременно строениями и тыном. И все было крепко заперто.

Среди законов шведского ярла Биргера, регента при Эрике Эрикссоне Шепелявом (середина XIII в.), сведения о которых дошли до нас благодаря рифмованной «Хронике Эрика», был закон о неприкосновенности двора: тот, кто без разрешения хозяев забрался в чужое подворье, мог быть убит хозяином, притом без уплаты виры. Судя по сагам, индивидуальное подворье пользовалось неприкосновенностью и в эпоху викингов.

В сагах двор, даже самый бедный, — не только место проживания и ядро трудовой деятельности. Это «гнездо» скандинава, убежище от непогоды и врагов, его неприкосновенный мир, символ независимости и самостояния. Сама ограда гарда, делавшая его пространство замкнутым, имела для скандинава, как и стены его дома, важный мистический смысл: все вместе они не только обеспечивали относительную безопасность, но и ограждали его частную жизнь от назойливого внимания и, тем более, от вмешательства извне, а также защищали от злых сил[78]. Это была и нерушимая собственность, и крепость, и свободный мир — микрокосм домашней жизни скандинава.

Независимое, запретное для чужаков индивидуальное пространство владения сочеталось с охраной независимости индивидуального внутреннего пространства человека. Характерно, что в сагах редко, лишь в особых случаях, говорится о взаимных прикосновениях чужих людей, не считая, разумеется, сражений, драк и ритуальных рукопожатий. Вероятно, кожа как «оболочка», «ограда тела» тоже несла определенную мистическую нагрузку защиты человека от недобрых, враждебных сил.

Устройство хуторов и подворий было достаточно однообразным, но все же здесь имелись особенности, зависящие от строительного материала, населенности, местных традиций, ландшафта, погодных условий, но чаще всего — от состоятельности хозяина. Подворье могло иметь название, подчас восходящее к началу эры. Локализация поселений, их существование на одном и том же или находящемся рядом месте в течение столетий была тем стабильнее, чем раньше были заселены те или иные территории, так как первопоселенцы имели возможность выбрать наиболее удобные для жизни участки земли.

Определенный земельный надел, в первую очередь огороды, т. е. земля, удобряемая с помощью хлева, иногда частично входил в ограду, иногда непосредственно примыкал к ней. Судя по материалам областных законов (в Норвегии — уже с XII в., в Швеции и Дании — с XIII в.), пашни в рассматриваемый период делились на ближние («внутренние») поля, также доступные в той или иной мере регулярной подкормке, особенно торфом, и дальние («внешние») поля. В земледельческих районах Швеции еще в XIII–XIV вв. дальние поля хозяева меняли примерно каждые 20 лет, в связи с оскудением почвы. На новом месте надо было валить и жечь лес, освобождая и удобряя растительной золой землю. Через пару десятков лет возвращались на первый участок: такова была своеобразная, очень трудоемкая «система полей»[79], вероятно, старинная. Впрочем, Дания достаточно рано заимствовала с континента двуполье. В сагах упоминания о дальних пашнях очень редки, а сведения о пожогах ради культивации земли мне вообще не встречались, что и понятно, исходя из характера природных условий родины саг Исландии, где не было лесов.

Лес, покосы и пастбища, т. е. угодья, разделялись менее четко, в зависимости от их принадлежности одному хозяину или группе соседей. Судя по тому, что в сагах говорится об использовании общей земли (альменнингов), в Исландии собственностью отдельных хозяев были преимущественно дальние выпасы и покосы. В земледельческих районах Швеции и Дании, по свидетельству записей обычного права, господствовала общинная (соседская) собственность на все угодья. Однако в родовых сагах нередки упоминания о раздельном владении пастбищами или отдельными выпасами. Об их переделах[80] ничего не известно, так что можно предположить, что часть общинных угодий к тому времени уже оказалась в собственности отдельных хозяев.

Сведения о жилых и хозяйственных помещениях в сагах немногочисленны, как и сведения археологии. При этом неизбежны повторы, но все же возникает впечатление как об общем типе построек, так и о различиях внутри его.

На равнинах Норвегии можно было встретить хаотично застроенный гард с одним жилым помещением посередине. В гардах могли существовать небольшие дома — как бы отдельные покои, в которых спали, а также такие, где жили женщины[81]. В горных районах постройки могли сооружаться в два этажа: наверху жилье, ниже хлев, конюшни и т. д. Коровник, например, мог быть трехэтажным, с отдельными воротами на каждом этаже. Наверху хранили сено, под нижним настилом-полом могли держать навоз, который одновременно служил удобрением и давал тепло. У зажиточных бондов жилой дом строился из бревен, в два этажа. Крышу обычно крыли дерном.

В Исландии, где было крайне мало своего строительного леса (о его привозе на кораблях из Норвегии часто упоминают саги), он был дорог, так что строения лишь редко сооружались из камня или на каменном фундаменте. Обычно же каркас делался из бревен, чаще же из жердей и обкладывался плитками торфа или дерна, с дерновой же крышей поверх дранки или тех же жердей, т. е. фактически дома были земляными. О «земляных домах» часто говорится в сагах. Считалось, и, видимо, для этого были основания, что стену, сложенную из дерна, трудно сразу пробить[82]. Запасали торф — для строительства, на удобрение и на топливо; в «Саге о Хёрде и островитянах» упоминается особый «торфяной сарай»[83]. Иногда для построек и на топливо использовали плавник, который постоянно прибивало к берегу; его было так много, что каждый брал, сколько хотел, не уговариваясь с соседями[84].

Археологи часто сталкиваются в Скандинавии с остатками так называемых «длинных домов», в один этаж и до 8–10 комнат, идущих анфиладой. Построен такой дом также из дерна, с одним-тремя выходами. В таком доме центральное помещение, самое обширное, имело одно-два углубления для очага, по бокам, вероятно, располагались спальные места. Крайние помещения дома служили скотными сараями, складами, овинами. Нередко к такому дому делались 2–3 небольшие пристройки, расположенные асимметрично.

Саги говорят о больших, просторных домах, которые строили себе богатые хозяева. Так, Гисли («Сага о Гисли», гл. VIII), разбогатев, построил себе жилой дом «длиною в 100 сажен, шириною в 10», с юга к нему была пристроена комнатка, где женщины занимались рукоделием. Типичный, рядовой исландский и вообще скандинавский двор состоял из нескольких примыкающих друг к другу строений, каждое со своей крышей. Земляные стены были без окон или с маленьким оконцем наверху. Потолка не было. Посредине жилого помещения располагался очаг. Топили по-черному, дым выходил через отверстие в крыше, которое можно было закрыть ставнями[85].

Судя по «Саге об исландцах» (гл. 33, 55), в XIII в. в верхней части боковой стены дома делали окошко, в церкви — даже застекленное; так, персонаж по имени Эйольв выбрался однажды из церкви наружу через стеклянное окно, проделанное в восточной стене.

Основным помещением в доме был холл или горница, длиной до 12 м. Здесь проходила вся внутренняя жизнь домочадцев: готовили пищу, ели, рукодельничали, принимали гостей и путников, спали. Судя по «Саге о Фритьофе Смелом» (гл. XI), в богатой усадьбе устраивали специальное гостевое помещение, где размещали «незначительных» гостей, которых не принимали в главной палате. Иногда холл делили вертикальными бревнами на две-три части. Пол застилали соломой или тростником. Скамьи вдоль стен служили спальными местами, часто это были сооружения в виде длинных ящиков из досок или дерна, которые иногда отгораживали пологом. И позднее, в XIII в., горница оставалась главным помещением в доме. В ней часто устраивали два отсека, разделенные перегородкой, и каждый со своей входной дверью. Холостые женщины и мужчины спали раздельно («Сага об исландцах», гл. 171), причем женский отсек имел свое наименование. Были в обычае спальные ниши, со ступеньками и дверцей, если это было супружеское ложе, где нередко спали вместе с маленькими детьми или внуками[86]. Наряду с общими покоями в домах все чаще сооружались отдельные спальные каморки, двери которых снабжались запором[87]. Иногда такая спальная горенка помещалась на чердаке и спящие там пользовались чердачной дверью с запором[88]. Кроме постоянного стола имели запасную столешницу.

В центре холла располагался очаг, а по сторонам от него и вдоль стен, как было сказано выше, размещались лавки, на которых сидели и спали. В большом доме могли разместиться на ночь (на скамьях) до 120 человек («Сага о Гисли», гл. XVI). «Тогда [в Исландии] было принято строить на хуторах большие покои, — повествует „Сага о Греттире“ (гл. XIV). — Вечерами люди сидели там возле очагов или ставили столы, а потом они спали у стен на полатях. Днем женщины чесали там шерсть». При доме имелся сеновал, в зажиточном доме — не один. У наружной стенки устраивали поленницу («Сага об исландцах», гл. 151). В доме хёвдинга («вождя») имелась каморка с засовом и пожарная дверь; имелась и кухня с очагом (eldhus), скорее всего также в доме. Отхожее место устроено во дворе, а перед домом выложена дорожка[89]. Холл в таком доме был самой большой и нарядной комнатой, там принимали гостей, устраивали торжественные трапезы.

В «Саге о Хёрде и островитянах» говорится о «доильном загоне» и о том, что в доме были подземелья (погреба?)[90]. В сагах упоминаются разные сараи: конюшни, овчарни, коровники, — видимо, отдельные постройки. Есть упоминание также о седельном сарае, где, вероятно, держали конскую упряжь. Строили кладовые, как при входе в дом, так и отдельно, вне его. В «Саге о Греттире» описана такая кладовая: «Пришли они к большущей клети. В нее вела входная дверь с большим запором, клеть была выстроена надежно… расположена высоко, так что надо было подняться к ней по лестнице». Постепенно функции главной комнаты переходят к так называемой стове (stofa, stova), она называлась также по-прежнему залом, холлом; там проводили время, ставили стол для обыденных и праздничных трапез, принимали гостей, а на лавках у стен спали. В холле же порой размещались рабы и слуги; впрочем, судя по сагам, они чаще ночевали в пристройках или «по месту работы», например в коровнике. В праздник полы комнат застилались свежей соломой, стены и лавки покрывались коврами или драпировочными тканями, а также подушками. Нередко к дому пристраивалась особая рабочая комната для женщин, где они шили, пряли, вышивали и просто проводили время («Сага о Гисли», гл. IX, XIX). Пристройка к дому, или «малый дом», упоминается в сагах неоднократно; согласно «Саге об исландцах» (гл. 66), в такой пристройке к дому богатого человека спал работник.

Повсеместно жилые и хозяйственные помещения устраивались под одной крышей («длинный дом»), причем их стены служили и оградой двора.

В Норвегии и Швеции были частыми срубные дома, а в древности также земляные, особенно хозяйственные постройки[91].

В доме среднего исландского хозяина могли быть одни двери, запиравшиеся на засов и/или подпиравшиеся балкой. Жилище зажиточного хозяина имело опорные балки и несколько выходов: боковые двери и дверь с торца дома[92]. В нем существовала отдельная каморка или ниша — супружеская спальня, которая закрывалась дверью с мощным железным засовом. Домочадцы размещались в общих помещениях. Дом знатного исландца, состоятельного хуторянина Гуннара («Сага о Ньяле», гл. XLIV), был сделан из дерева, с дощатой крышей и окошками в ней, которые закрывались ставнями. В двери по древнему обычаю также было окошко[93]. Сам он спал в каморке на втором этаже, вместе с женой и матерью. Как и в другом богатом гарде, там был еще специальный домик, где женщины занимались рукоделием. Каморка, где висели щиты и находилось другое вооружение, скорее всего, устраивалась в жилом доме[94].

Рассказывается и о другом зажиточном доме. В нем главные покои разделялись на несколько частей: комната с очагом и с дверями, а возле очага — большая кухня; в глубине помещения, за кухней, «по тогдашнему обычаю», находилась спальня с засовом. По обе стороны от кухни у стен располагались чуланы: в одном из них хранилась вяленая рыба, в другом — мука. Каждый вечер в кухне «зажигали огни для готовки»[95]. В «Саге о сыновьях Дроплауг» говорится о хозяйской «постели с засовом», т. е. отдельной каморке, в которой помещалось только спальное место хозяев. Судя по многим сагам, хозяева обычно спали и в главном помещении, в комнате с огнем (skali, eldscali), а домочадцы — на полатях, ближе к выходу. Упоминается угловая кровать (stafnrekja). У состоятельных хуторян было также «вдоволь больших и хороших клетей» для различных припасов и товаров, которыми хозяин намеревался торговать[96]. Припасы также держали в клети, а «сокровища» — в сундуках и ларцах[97].

Стены богатых покоев украшали рисованными или резными по дереву сценами из мифов и героических сказаний. В «Саге о людях из Лососьей Долины», события которой относятся к концу первой половины X в., а запись возникла примерно в середине XIII в., стены главного дома, где играли свадьбу знатного и богатого Олава, были украшены изображениями событий, описанных в стихотворении скальда Ульва сына Угги. А новый дом, возведенный по приказу Олава, был «больше и лучше, чем до сих пор видели». Стены и крышу внутри горницы украшали изображения событий из знаменитых сказаний, и «все было выполнено так хорошо, что помещение было гораздо красивее, когда не было увешано коврами»[98]. В доме состоятельного Гицура вся передняя часть горницы была «богато украшена резьбой», другая часть обшита досками, а горница с покоями завешана пологами. В «Саге о Гисли» (гл. XII) упоминается обивочная ткань. «Дворец», о котором повествует поэма «Беовульф» (ст. 720), имел «затворы кованые»; вряд ли этот обычай гаутов (и, вероятно, не только их) был позднее утрачен.

В Норвегии и Швеции основными жилыми помещениями были изба-стюга и кухня с очагом. В стюге принимали пищу, там размещались лавки, а стол вносили на время трапезы. Вдоль стен — лавки, они же спальные места, представлявшие себой длинные ящики с высокими бортами; часто они находились там же, где очаг. Подвесные угловые шкафчики использовались для посуды в Норвегии и Швеции и много позднее и дожили до новых времен[99]. В углу комнаты стоял ткацкий стан. Стены и мебель могли быть расписаны или покрыты резьбой. Судя по «Пряди о Стуве», сиденья вдоль противоположных стен стюги предназначались для главы дома — символ его хозяйского статуса. Около него стоял оберег дома: статуя одного или двух высших богов, обычно в виде обтесанного бревна, верхняя часть которого имела форму грозной бородатой головы. Напротив, на южной стороне, располагалось второе «главное» сиденье, немного ниже первого, предназначенное для особо почетного гостя. Переезжая, хозяин дома обычно забирал с собой почетное сиденье и статуи божеств.

Поперечные лавки в глубине комнаты обычно занимали женщины. В другом помещении сиденья располагались вдоль стен, перед ними ставили столы для трапез.

В лесистой Швеции жилой дом представлял собой ту же бревенчатую избу. Она состояла из одной или нескольких комнат, в зависимости от состоятельности хозяина. Спальни частично располагались наверху. В отдельном помещении был очаг для выпечки хлеба, варки пива, приготовления пищи летом; на перекладине, которая тянулась во дворе от сарая до стены жилого дома, сушили белье[100]. Кладовая стояла на клети или столбах, там хранили зерно, одежду, устраивали летнюю спальню. В доме наряду с одной или несколькими кладовыми мог быть и подпол для припасов под сенями. Отапливались только жилые помещения. Сараи (stabbur) служили для сушки и хранения рыбы, инвентаря, лодок. Имелись овин для сушки зерна и баня с открытым очагом. Иногда баня помещалась в боковых пристройках дома, но чаще стояла отдельно.

Наличие бань в усадьбах скандинавов уже в эпоху викингов — примечательная черта северогерманского быта. Сохранилось описание скандинавской бани: двойное помещение, которое было вырыто в земле; в одной его части находилась печь, а над ней отверстие, чтобы «поддавать жару», в другой — оконце и входная дверь, от которой вниз ведут ступени[101]. В другом случае описывается баня, также вырытая в земле, с подполом, над ним — окно, через которое подавали воду. Постройка возведена из хорошего леса, двери крепились на мощных столбах, от двери вниз вели ступени. В «Пряди об Аудуне с Западных Фьордов» также упоминается баня[102]. О том, что баня была привычна для скандинавов, свидетельствует также «Сага об исландцах» (гл. 76), один из персонажей которой вышел из бани «в банной шапочке и холщовых одеждах». Своя баня имелась не у всех бондов, те, у кого ее не было, могли поехать туда, где были устроены общественные бани для совместного мытья мужчин и женщин, в частности в соседний городок[103] (сведения касаются Норвегии).

Этнографический музей на открытом воздухе на острове Скансен (Стокгольм)[104], как и многие раскопки, дает зримое представление о сельских дворах, домах и их убранстве в Швеции эпохи викингов. Собственно, такие дома известны по всей Северной Европе с бронзового века. Музейные материалы в данном случае дополняют сведения саг.

Итак, основой для построек служили бревна или жерди, обложенные с одной или обеих сторон торфом либо дерном. Жилое помещение состоятельного хозяина, хлев, мастерские, дом для гостей, отдельная кухня и прочие сооружения размещались в просторном дворе. Гарды имели чаще всего прямоугольную форму. Жилой дом был или длинным, с входами в центре фасада на обе стороны дома, расположенными посередине, или покороче, с единым пространством, организованным вокруг входа. Дом размещался обычно на южной стороне двора, а конюшня, общий хлев и, если был, особый хлев для ягнят[105] — на северной; амбары же, сараи, навесы для инвентаря и повозок, подсобные помещения — по боковым сторонам. Имелись небольшая комната для занятия тканьем, помещения для летнего пользования. Внутри двора пол был земляной или мостился собранными на полях камнями. Нередко жилые и хозяйственные постройки составляли общий дом, построенный из круглых бревен, где жилым помещением служила небольшая комната с очагом. Либо выстраивался длинный, до 30 м, дом, внутри иногда разграниченный вертикальными столбами на несколько помещений. В жилых домах зимой иногда держали животных, особенно приплод.

Дома не имели потолка. Двускатная крыша, укрепленная на столбах, крылась дерном. Окон не прорубали или устраивали небольшое оконце со ставнями вверху стены либо в крыше, в последнем случае свет поступал через это отверстие, служившее одновременно и дымоходом. Очаг, обложенный камнями, располагался в центре помещения, на земляном полу. Отапливали только те части дома, где жили. В качестве мебели использовали прибитые к стенам лавки, они же — спальные места. Кровать главы дома, устроенная, как правило, в углу комнаты, состояла из длинных жердей, положенных на козлы или на основание, прикрепленное к полу. На жерди клался настил из еловых или иных веток, сено. В постели пользовались льняными или сермяжными простынями и перьевыми подушками, но иногда постельным бельем служила одежда[106]. Как подстилку в постели обычно использовали солому («Сага о Гисли», гл. XXVIII–XXIX). В роли одеяла выступали овчина или другой мех. Прямоугольный стол, круглый стул-табурет, один или два сундука дополняли меблировку жилища. Стены и наружные доски лавок старались украсить резьбой или цветочным орнаментом, нарисованным растительными красками.

Спали чаще всего по двое[107]. В состоятельном гарде приобретались специальные «скамейные доски»[108], резные панели, которыми украшали лицевые стороны спальных мест — лавок и длинных «ящиков», расположенных вдоль внутренних стен главного помещения. В дороге или если приходилось ночевать в холодном помещении, использовали спальные мешки[109]. В «Пряди о Халльдоре сыне Снорри» рассказывается, что норвежский конунг Харальд Прекрасноволосый (начало X в.), который в старости мерз, особенно по ночам, попросил прислать ему из Исландии лисьи шкуры, чтобы «обтянуть ими постель» (гл. III).

Отхожее место в некоторых домах было под одной с ним крышей, а над ним располагался чердак. Иногда уборную помещали около тех или иных входных дверей, но весьма часто — отдельно, подальше от жилого помещения[110]. В некоторых усадьбах это было довольно большое строение, по несколько «очков» с каждой стороны. Уборная, описанная в «Пряди о Торстейне Морозе», была рассчитана на 22 человека, «по 11 с каждой стороны» и с сиденьями[111]; видимо, строя уборную, рассчитывали не только на домочадцев, но и на гостей. Судя по «Саге об Эйрике Рыжем», ночью в отдельно стоящую уборную ходить в одиночку опасались, поскольку там могли являться мертвецы и даже нечистая сила.

Крышу дома делали двухскатной. Часто поверх настила из досок или жердей ее крыли берёстой, тем же дерном (особенно часто — хозяйственные постройки). Срубы в богатой усадьбе обшивали вертикально поставленными досками, коньки избы, карнизы и проч. покрывали резьбой.

Итак, хотя топография подворий и устройство строений в Скандинавии эпохи викингов варьировались в зависимости от природных особенностей того или иного района, местных традиций и степени состоятельности владельца, для них характерны и многие общие черты. Жилища всей Скандинавии имели низкие помещения небольшого объема, узкие лестницы, использование плит торфа или дерна для обкладки деревянных каркасов стен и крыши, отсутствие потолков, очень маленькие окна в крыше или в верхней части стен, закрывавшиеся ставнями, а также прочные двери, иногда с окошком. Топили по-черному. Подполы и разные каморки-клети использовались для хранения припасов[112], а также предметов труда и быта — от грабель, «большого плотницкого ножа», клещей, разного размера топоров, ящиков с инструментами[113] до весов и гирь[114], валька для белья[115] и т. д. Во многих районах делали под крышей крепившуюся к стенам поперечную балку; на нее нанизывали круглые лепешкообразные хлебы с дырой посередине, которые напекали впрок и снимали с балки по мере надобности.

Характерной была и мебель. Повсюду это укрепленные вдоль стен лавки и длинные спальные ящики, кровать (или кровати) хозяев в виде шкафа с дверцами, ступеньками и запором либо с занавеской. Настенные полки служили для посуды. Иногда два спальных места, расположенные под углом друг к другу, соединялись изголовьями, в результате чего получалась угловая кровать. Вещи, «добро» держали в сундуках[116]. Драгоценности и монеты также держали в сундуках или ларцах, нередко закапывали где-нибудь на усадьбе. Стены и мебель украшали резьбой или расписывали, а в торжественных случаях по возможности увешивали специальной обивочной тканью или гобеленами, коврами. Огонь разжигали при помощи трутницы — коробочки или мешочка, где хранили ветошный трут и кремень с огнивом. Трутницы брали с собой и в путешествия.

Знаменитое Усебергское захоронение середины IX в. познакомило нас с утварью богатой норвежской женщины, как предполагают, королевы Асы. В ее похоронном корабле находилось четверо саней, три кровати, стул и три сундука. Стул был изготовлен из дерева вместе со спинкой, сиденье крепилось отдельно. Кровати имели каркасы, а их деревянные угловые столбы завершались головами языческих идолов. На эти столбы крепились боковые планки кроватей, а дно представляло собой сеть из металлических прутьев, приделанных к раме. Столь высокое качество этой мебели несколько напоминает сиденья, описанные в «Саге о людях из Лососьей Долины» и также отличавшиеся большой изысканностью.

Посуду употребляли оловянную, медную, керамическую и деревянную. В распоряжении хозяев были котел и цепи для его подвешивания над очагом, жаровни и металлические пруты для нанизывания кусков мяса и целых тушек животных, печные горшки и котелки, сковороды, чаши, кубки, ведра, бадьи и чаны, ступа с пестиком, топор и нож для разделки мяса. Набор кухонной утвари зависел от хозяйственности и состоятельности владельцев гарда. У богатых людей были кубки и другие столовые предметы из стекла и кости, целиком из золота и серебра или только отделанные этими драгоценными металлами. Такие вещи высоко ценились. В раннем городе Старом Лёдёсе (Вестергетланд) при раскопках была обнаружена деревянная плошка, высокие края которой были красиво скреплены медным обручем[117], тоже отличающаяся большой изысканностью. В распоряжении хозяев были бочки и кадушки, кожаные мешки или шкуры (belgr) для припасов — муки, масла, кислого молока, солонины, травы, товаров для торговли и многих других предметов. Как свидетельствует «Сага о Ньяле» (гл. CXVI), в обиходе нередкими были полотенца и скатерти.

Интересно описание дома богатого кура (курша) с восточного берега Балтийского моря, куда попали плененные поэт и воин Эгиль и его спутники, которые отправились в Курляндию. Они сумели освободиться и прошли по всему помещению, захватывая оружие и убивая встречных. В доме был чердак, где помещалась спальня хозяина и хранилось много оружия, а также горница, разделенная дощатой перегородкой, по одну сторону которой находилась рига, а по другую в это время шумно пировали хозяева. Этажи дома сообщались между собой запиравшимися дверями-люками в полу. Захватив оружие и спустившись вниз, исландцы обнаружили под полом глубокую яму, где сидели пленники, превращенные в рабов, и освободили их[118].

Кроме помещений на своем хуторе хозяева обычно имели еще по два-три помещения вне хутора или подворья. Одно из них — летний сарай на сеттере, т. е. горном пастбище, куда пастухи или сами хозяева отгоняли скот весной и откуда пригоняли его с наступлением холодов. Поскольку сеттеры располагались вдали от жилья, туда приходилось добираться на лошадях[119]. Сарай на сеттере обычно представлял собой хижину из бревен, досок или жердей, не рассчитанную на зимовку; при ней устраивался загон для скота, огороженный жердями и прутьями. Судя по сагам, территории на сеттере, предназначенные под пастбища и для заготовки сена, находились в собственности либо долговременном владении того или иного хозяина. Сведений о наличии или отсутствии переделов этих угодий у меня нет. Иногда на сеттере устраивали и более долговременные, прочные помещения, где можно было также вести хозяйство, как это сделал Скаллагрим в «Саге об Эгиле»[120].

Особый домик в одно помещение ставили для себя тингманы, т. е. постоянные участники народных собраний-тингов, в традиционных местах их проведения. Это помещение было закреплено за построившим его хозяином. Оно было небольшим, состояло из четырех стен, сооруженных из глины, дерна или торфа. Хозяин или посланные им работники на время тинга покрывали эти стены сверху и завешивали изнутри привезенными коврами или тканями; там находились также скамьи для сидения и, возможно, ночного отдыха, ведь тинг нередко продолжался более одного дня. На традиционных местах тинга и торжищ жители разных областей постоянно размещались на определенных участках.

Владельцы кораблей и лодок — а таких на побережьях региона было абсолютное большинство — имели также корабельные сараи: крытые помещения неподалеку от открытой воды, куда затаскивали суда как на зиму, так и в том случае, если хозяин не собирался пользоваться ими в течение длительного времени. Эти корабельные сараи упоминаются во многих сагах. Умышленный поджог такого сарая, тем более вместе с кораблем, приравнивался к поджогу жилища и сурово наказывался.

В Старшей редакции Вестгеталага (первая четверть XIII в.) подробно предписывается, «как нужно строить мельницу» (Huru meulbu skal gära), что было непосредственно связано с законами о земле и землепользовании. В сагах же сведений о мельницах я не нашла.

В условиях кровной мести, междоусобиц, постоянных стычек и настоящих сражений по разным поводам все жилища укрепляли. Те, кто были в состоянии, возводили вокруг хутора целые укрепления, превращая двор в «крепость» (virke), а дом — в «замок» (hus). Обычно хозяином такой крепости был «видный и влиятельный человек», чаще всего король. В этом случае сооружали редут со рвом и стеной из необработанного камня, реже — вал.

Такие сооружения упоминаются во многих сагах. Крепость конунга Олава была окружена валом из камней, дерна и бревен, дополнительно укрепленных сверху частоколом из заостренных бревен. Кроме того, перед валом король велел вырыть ров. Внутри крепости «он основал торговый посад» и повелел «размечать участки для других дворов и давал их людям, чтобы те там строились», что являлось типичным вариантом организации городского поселения при замке или крепости[121]. Более простые укрепления создавали зажиточные хозяева для защиты от воинственных соседей, разбойников, находников из-за моря[122]; а сами разбойники сооружали крепости в качестве своего логова. Так, например, ставший разбойником Хёрд возвел подобное укрепление для себя и своей ватаги на острове. Хуторяне, ожидая нападения, укрепляли дом изнутри дополнительными внутренними стенами, с дверями на засовах, замками на дверях своих спален. Повышали прочность крыш, так что на них можно было организовать оборону, а также строили укрепления из бревен[123].

Для того чтобы пробить брешь в оборонительной стене или снести ее, нападающие, в свою очередь, пользовались таранами из бревен, разрушали стены и крыши камнями[124].

Не только бедняки и хозяева среднего достатка владели только одним гардом, но и многие зажиточные, состоятельные люди, гард которых был полной чашей. Тот же, кто владел двумя гардами, считался весьма богатым человеком. Некоторые семьи родовой знати и, разумеется, конунги владели несколькими, подчас многими богатыми гардами, в некоторых из них возводились большие дома. Однако каменные постройки известны в Норвегии только с XII в., и, например, упоминание в «Саге о Ньяле» о каменной палате с «прекрасным пологом и престолом»[125] является скорее всего позднейшей вставкой. Дружинники короля Олава спали в «большом доме», где находилось место и для «гостей» и имелась также обширная палата для решения разных дел (гл. LXI).

Очевидно, что бытовые удобства даже в жилищах элиты были весьма относительными. Когда в дом состоятельного и именитого хуторянина попала на временное проживание женщина из Ирландии, перевезшая с корабля свои сундуки и «ларчики», она потрясла хозяев постельными принадлежностями. Женщина достала из дорожного сундука «изысканное постельное белье: плотные английские простыни и шелковое покрывало с подкладкой, занавес в локоть шириной и шатер полога… Это все представляло собой огромное богатство, невиданное в тех местах», — заключает сага[126].