"В садах За университетом…"{369}
В садах За университетом Полно листвы зеленой, красной, Пожалуй, более прекрасной, Чем это нам казалось летом. Я чую Веток запах острый, И хочется мне наломать их И потащить в своих объятьях Домой весь этот веник пестрый. А ты не хочешь: "Труд впустую! Не сохранит своей расцветки Зимой листва, иссохнут ветки". И верно! Я не протестую. Но всё же В лес ломлюсь, ломаю Березы, клены и осинник, Хотя прекрасно понимаю, Что ты права, а я насильник! (1968) "Незаменимых нет?.."{370}
Незаменимых нет? Нет! Заменимых нет! Мечта о механической замене Не боле чем недоразуменье! И каждый человек неповторим, Тот больше знача, этот меньше знача. И как ни бейся, а не повторим Чужой удачи. Есть своя удача, Свой час! И никогда не повторить Чужой ошибки. Только свой есть промах, И за него нас будут и корить. Ветшают люди. Можно сдать на слом их, Но не заменишь одного другим, Да так, чтоб всё по-прежнему осталось. То легкою возможностью считалось, Но было лишь намереньем благим. (1966), 1968 "Весна, Как незримая птица…"{371}
Весна, Как незримая птица, из тех, Которые ветрено мчатся с морей, Когтями вцепилась во вздыбленный мех Ушанки моей. "Зачем же ты шапку мне рвешь с головы? Еще холода!" — "А разве не чувствуешь запах травы От снега и льда?" "Я чувствую! Боже меня сохрани Терять этот нюх. Закат, озаряющий вешние дни, Еще не потух! Еще я и нынче умею весну За крылья хватать. И ночью сегодня, лишь только засну, Я буду летать". 1968 Письмо{372}
Не то чтобы мой карандаш онемел, Но он не затем заточился,— Я писем писать никогда не умел, А нынче совсем разучился. И если я даже со вздохом начну — Увы, ничего не выходит. Рисую себя, и рисую жену, И всё, что кругом происходит. Рисую растения, звезды, дома, Прибой, корабли с парусами, А что получается вместо письма, Смотрите — вы видите сами! 1968 Среди редеющего леса{373}
Среди Трескучих Черных сучьев, Бормочущих: "Чего он хочет?" — Блуждаю я, себя измучив, А дождик мочит, мочит, мочит… И эти сучья, Когти крюча, В глаза мне ими чуть не тыча, Рисуют не свое величье, А все-таки мое обличье. Развеяна Листвы завеса, Но прочь не улетел я с нею,— Среди редеющего леса Яснее виден и яснее! 1968 Черт Багряныч{374}
За ночь Черт Багряныч Обагрил листву: Наступила осень въявь, по существу. Жухни, Черт Багряныч, И одно пророчь: "Будет луночь, саночь! Всё иное прочь!" И Буран Бураныч мчится с Вайгача[323], И охрипнут за ночь рации, пища, Что Бурун Буруныч хочет в эту ночь Взбить льдяную луночь с призраками коч[324]. Мол, Примчусь к вам в полночь, Вьюгой окручу Галич[325] и Котельнич[326], станцию Свечу[327], Свислочь[328], Птичь[329] и Маныч[330], плавни на Дону... Поднял Черт Багряныч Свист на всю страну! Ясны В эти ночи В снежной мгле небес Разве только очи строгих стюардесс. Это, Черт Багряныч, Всё наделал ты, Отряхая за ночь пестрые кусты! 1968 "Год Двадцатый был…"{375}
Год Двадцатый был. На Остоженке[331] Крест над церковью Стынул, согнут. Шли мы к Центру. Был моей кожанки Воротник широко расстегнут. Я сказал: "Береги свои пимики, Потому что они в заплатках". На углу продавали алхимики Сахарин в нечистых облатках. Чай морковный был, кофе — желуди. Ты печальна была, я — весел. В красных красках на белом холоде Я тобой Еще только Грезил. 1968 Ленин и Вселенная{376}
Многое Связано С именем Ленина — Подвиги славные, Улицы главные… Может быть, Будущие поколения Сделают образ великого Ленина Явственным и за земными пределами, И превратятся в понятья межзвездные Мысли и чувства Владимира Ленина, Те или эти его размышления, И для соседей по космосу ценные. К прописям: Ленин и Человечество, Четко прибавится: Он и Вселенная. Гиперболы{377}
Что говорить! Конечно, жизнь сложна Такая колоссальная страна, Пейзаж такого сложного рисунка, Что даже балалаечная струнка Звучит, как громогласная струна. Порой из мухи делают слона, И словно кратер здесь любая лунка, И рытвинка любая как стена, Через которую не перелезть. И чудится, что трудностей не счесть, И кажется — нет силы, что могла бы Всё одолеть… Но эта сила есть, И уж творятся, так творятся здесь Событья грандиозного масштаба! 1968 Красота{378}
Мир завистников и злыдней Всё ехидней, всё опасней… Красота всё безобидней, Миловидней и прекрасней. Чтоб они не смели трогать И сживать тебя со света, Покажи им острый коготь — Будь уверена, что это И тебя не опорочит, И мерзавцев озадачит! А она в ответ хохочет Так печально, будто плачет. 1968 Земные блага{379}
Земные блага!.. Где б мы ни летали, Каких ни достигали бы высот, Каких бы эликсиров ни глотали, А по душе нам натуральный мед. И на проверку нам всего дороже, Какую бы синтетику ни славь,— Овечья шерсть, мех зверя, бычья кожа — Обыкновенная земная явь. И, как бы ни межзвездны наши судьбы, Важней всего нам благ земных достичь, Чтоб все богатства древние вернуть бы: Лес вырубленный, выбитую дичь И баснословное обилье рыбы В исчерпанных глубинах мощных рек. И чтоб вернуть действительно могли бы То, чем дышать обязан человек, А именно — привольный чистый воздух, Не тонущий ни в газе, ни в пыли. Чтоб не был бы ни в язвах, ни в коростах, Ни в синяках великий лик земли, Чтоб нам, лица смущенного не пряча, Припасть устами к чистому ключу… Такая величайшая задача Едва ль и Саваофу по плечу! 1968 С пути на путь{380}
Ночь. Станция. Откуда-то подходит Локомотив, о чем-то засвистав. Толчок. Другой… Как видно, переводят, Ведь вот в чем суть, с пути на путь состав. Так и поэт на прозу переходит, От сумасшедшей ритмики устав, И не поймешь, к чему это приводит: Придет ли, опозданье наверстав, Он к новой славе иль в тупик забвенья Упрется, избегая столкновенья С каким-то встречным? Даже небесам Не угадать, чем кончится, что будет… А за крушенье стрелочника судят, Как будто бы не стрелочник ты сам! 1968 "На одном Конце Москвы…"{381}
На одном Конце Москвы Дождик, слякоть, прелый лист. На другом Конце Москвы Белый снег и вьюжный свист. И хоть что ты ни надень, Но похоже, что сейчас Здесь в один и тот же день И в один и тот же час Будто целые века Совмещаются едва. Вот Насколько велика Современная Москва! 1968 "Где-то, Может быть, во Мстере…"{382}
Где-то, Может быть, во Мстере[332], А быть может, в Хохломе, Толковали подмастерья — Вот что было на уме: Можно умереть сегодня, Можно завтра умереть, Можно умереть вчера — Это всё в руке господней,— Но когда придет пора Возвратиться с того света, То выдерживают это Лишь большие мастера! 1968 "Вижу: Подымающийся выше всё…"{383}
Вижу: Подымающийся выше всё, В словари толковые ты вносишься, Чтобы все узнали, как ты пишешься, Да и как при этом произносишься Ты на разных языках по-разному, Предан рассмотрению заглазному — Подтверждаешься или оспариваешься И с какими именами спариваешься. Вот в каком котле ты, друг, вывариваешься На уста клеветнику ты грязному Попадаешь и гуляке праздному, И в душе твоей все руки шарящиеся Ощущать уж невтерпеж становится, Прежде чем бесспорно установится, Как ты пишешься И выговариваешься. 1968 Насильно мил не будешь{384}
Насильно мил не будешь! И это пустяки, за это не осудишь, Что многие стихи Томятся, застревая у типографских врат, И кажется, бываю я этому и рад. Еще и интересней услышать не сейчас: "Зачем ты эти песни утаивал от нас? Мы только их и ждали!" И я тогда пойму: Они не опоздали, и это потому, Что ни к чьему я горлу С ножом не пристаю И не прошу покорно Услышать песнь мою. 1968 Есенин{385}
Москва Еще вовсе была Булыжной. Из лавочки книжной Он вышел. Пролетка ждала: Извозчик и конь неподвижный. Но будто бы из-под земли Они объявились. Как звать их — Не знал он. Но подстерегли, Грозя удушеньем в объятьях. На козлы с извозчиком сесть Ловчились и встать на запятки "Есенин! Великая честь! Березки! Иконки! Лампадки!" Еще не настолько велик, Чтоб въявь оказалось похоже Лицо его только на лик. Он вздрогнул. Морозом по коже Прошла по спине его дрожь, И, грезя далекой дорогой, Он призракам крикнул: "Не трожь!" И бросил извозчику: "Трогай!" 1968 Келья летописца{386}
Ночью Блещут, точно многоточья, Блекло-переливчатые окна Зданья, где слагаются преданья. Темен дом преданий и огромен, Тускло в вестибюле меркнет люстра, В келье старец виден еле-еле. "Отче, чем ты грезишь в недрах ночи?" "Сыне, обо всем, что вижу ныне, Повесть написал бы я на совесть, Кабы не глаза — устали, слабы". "Старче, лампочку вверни поярче!" "Очи яркий свет томит жесточе!" "Значит, коль от тока око плачет, Надо взять свечу или лампаду". "Свечи! Быть о них не может речи — Вещи в свете их вдвойне зловещи. Чада даст и Нестора[333] лампада. Нет уж, не нужна мне эта ветошь!" "Значит, брошен труд, который начат, То есть ты не кончишь эту повесть?" "Каюсь! — отвечает старый старец.— Лучше сам пиши ты повесть, внуче, В свете двадцать первого столетья". (1969) Я знаю, какова Любовь{387}
Я знаю, Какова Любовь. Когда любовники возлягут В альков среди ее цветов Вкусить плодов ее и ягод,— То это не всегда Любовь! И что ты там ни обусловь, Каких ты под любовный купол Ни подымай колоколов, Каких ни пой любовных слов,— И это не всегда Любовь! И если даже ты нащупал Средь самых шелковых голов Парчово-бархатистых кукол Соболью бровь, как зверолов,— То это тоже не Любовь! И если ты не бархат гладил, Но и с Железной Девой сладил Хозяйкой внутренних шипов,— То это тоже не Любовь! Ее ты имя не порочь! Она, Вся белая от гнева, Железную ломает Деву, Отбрасывает кукол прочь И гонит властною рукою Твоих врагинь, твоих врагов. Ты понял, что она такое? Я знаю, Какова Любовь! (1969) Капля крови{388}
Инфузорно Мы пылаем И выпениваем в споре Восклицанья, несть числа им, Будто это капли в море. Я хочу, Чтоб крылось в слове Столько пламенного жара, Будто блещет капля крови, Тяжелей земного шара. (1969) "Лесной Массив Красив…"{389}
Лесной Массив Красив. Он, расписной, Красней огней, Горелых пней чернее. Когда он чахнет, пахнет он пьянее И весь гораздо ярче, чем весной. И, ощущая солнце за спиной, Среди роскошества сижу на пне я И чувствую яснее и яснее, Какой за это платим мы ценой. И листья кружатся, и пауки Аэронавствуют на паутинах, Но скоро-скоро, дни недалеки, Осины в лисье-рысьих палантинах Наденут меховые парики — Зима настанет в наших палестинах. (1969) Натура{390}
М.оя художественная мастерская, Заваленная кипами газет, Полна твоих блистательных примет, И никаких прикрас не допускаю, Тебя сгущеньем красок не ласкаю, Да в этом, собственно, и нужды нет, И лишнего не делаю мазка я, Рисуя твой доподлинный портрет Из сообщений и опровержений, А ты, полна побед и поражений, Нетерпеливо смотришь на меня Через клише, чьи клеточки зияют, Как ночь, и на устах твоих сияет Стереотипная улыбка дня. (1969) Знак{391}
За окнами Взметнулась птичья стая От вздоха полигона вдалеке. Бревенчатая горница пустая Смотрела косо на перо в руке. И, ни о чем уж боле не мечтая, Я очи к небу устремил в тоске. Но, черт возьми, стояла запятая На деревянном потолке! След топора. Сучок на месте стеса. А может быть, скорей на знак вопроса Был этот знак таинственный похож, Который вдруг в мое сознанье вросся, Как будто вопрошая: "Ну, так что ж, На том повествованье и прервешь?.." И ухали за окнами колоссы. 1969 Двойник{392}
Во мгле ночей Под шелест книг Во мне неясный страх возник, Что я лишь чей-нибудь двойник. Но я ответа не искал Ни у картин, ни у зеркал,— В свою природу я проник. И я услышал: "Приглядись К себе, как некогда Нарцисс[334], Склонись поближе к лону вод, И там себя увидишь ты!" Но даже там я был не тот: Смеялся отраженный лик, Что рябь двоит его черты И он уже не мой двойник В ночах ночей Под шелест книг! 1969 Забытый цветок{393}
О чем Ты плачешь, подоконник? Я понимаю: о цветке. Он от мороза на балконе Сварился, будто в кипятке. И тает он, а не блистает: Так, выброшенная волной, На берегу медуза тает, Когда ее снедает зной. Жара, мороз… О чем тут плакать! Конечно, одного — мороз, Другого губит просто слякоть, Коль дни свои он перерос, Когда, забытый, стал ненужным, Сколь ни крутись, ни акробать!.. А впрочем, Можно и под южным Июльским солнцем Прозябать! 1969 Полет над Барабой{394}
Подпирал своей я головой Этот самый купол голубой Над земною бездной в снежном блеске. Я летал над Барабой[335] С Николаем Мартыновичем Иеске. Это был отчаянный пилот. Но однажды Наш ветхий самолет Оказался не в силах оторваться От снегов Барабинских болот: Вязли лыжи, Липли к снежной жиже — Дело было по весне. Иеске Бортмеханику и мне Крикнул: "Помогите, бога ради, Раскачаться сатане — Подтолкните его сзади!" Соскочили мы, ворча, Два юнца, два силача, И толкнули мы с разбегу "Юнкере", будто бы телегу. И потом уж на лету — В воздухе наполовину, Набирая высоту Сквозь воздушную лавину,— Завалился я в кабину. А как забрался на свое место бортмеханик, Окутанный какими-то собачьими мехами, Я даже и не помню, но и он ухитрился. И летели два часа почти. Не было мне и двадцати,— Даже и не простудился. Прилетев, Мы пили ром, коньяк, И сердилась летчика супруга: "Николай Мартынович — маньяк. Все вы трое стоите друг друга!" 1969 От жажды к песням{395}Через вечерние летел я зори,
Навстречу мне плыла Речь Посполита[336], И за кольцо держался я в соборе Святого Витта[337]. Я задержался на день в Златой Праге, Хорошие там повстречались парни,— Мы толковали о всеобщем благе В ночной винарне. На следующий вечер в Риме В траттории[338] какой-то старомодной Мы пили солидарности во имя Международной. И помню, через мост над Рубиконом Автомашинные летели тени, Чтоб я в глаза мадоннам благосклонным Взглянул в Равенне[339]. Читал я надписи на древних плитах, И не в Париже ли взглянул я прямо В глаза, от древней копоти отмытых, Химер Нотр-Дама…[340] А над Дунаем с круч паннонской Буды[341] Мне мудрый Юлиуш рукой тяжелой Вдаль через Русь указывал: оттуда Пришли монголы! О, собеседники везде, повсюду! И если помнюсь этим добрым людям, Так уж о них я вовсе не забуду, И живы будем! А если даже и умрем однажды, То, умерев, мы всё равно воскреснем От жажды К песням! 1969 Пегас{396}
Пегас Когда-то был Величиною с пса, Как предки всех других Прекрасных лошадей. Еще не возносил он ввысь под небеса Уже ликующих и плачущих людей, Еще копытцами о камень он не бил, Чтоб опьяняющий забушевал поток[342],— Но всё ж он и тогда Почти крылатым был, И цвет свой набирал Поэзии цветок. 1969 "И спросил я у кукушки…"{397}
И спросил я у кукушки, Сколько лет мне жить осталось. И сначала показалось, Что кукушка отмолчалась, Но потом закуковала В утешенье простаку Добродушная кукушка Бесконечное ку-ку. 1969 Ревность{398}
Когда Брожу с тобой в лесу я, Меня он еле замечает,— Его я не интересую, А вот в тебе души не чает, Тебя он похищает, прячет, И знаю я, что это значит, Чего он хочет, этот лес твой. "Ау, ау!" — кричу всё чаще. А ты откуда-то из чащи Кричишь в ответ: "Не сумасшествуй!" И верно, Будто сумасшедший, Я хохочу, тебя нашедши, Но голос леса дикий, дивий Великолепно понимаю И всё ревнивей и ревнивей Тебя за плечи обнимаю. 1969 Сон{399}
Всё решено И всё улажено… Ты кутаешься в платок. По-зимнему ты принаряжена. Над родником замерз цветок, Мороз жесток, снежок скрипуч, Иссяк поток, замкнулся ключ, И больше ничего не важно, И больше ты меня не мучь Одна на холоде таком. Но корку льда над родником Ты пробиваешь сапожком, И брызжет под его носком Не ключ, не буровая скважина — А целый гейзер, о каком Я только грезил взбудораженно. Сон этот мой Тебе знаком? 1969 Творчество{400}
Когда создаются Сложнейшие вещи — Подобия солнц, заменители лун,— Слова об искусстве всё чаще и резче Звучат в мегафоны с высоких трибун: О том, чтоб оно точно так же ковалось, Космической мощи задачи верша… Но надобно знать, что давно стосковалась Об очень несложном людская душа: Чтоб творчество, полное внутренней мощи И многообразное, как никогда, Дерзало бы стать по возможности проще, Как — попросту — солнце, Как просто звезда! 1969 Волненье{401}
В области сердечного волненья, Пусть она невесть какая область, Доблести сердечного волненья Даже не считаются за доблесть; И никто не просит извиненья, Будь он даже вежлив безупречно, За свое сердечное волненье — И волненье это бесконечно; И почти ничтожны по сравненью С ним волненье перезревшей нивы, Или океанское волненье, Ибо волны все-таки ленивы По сравненью с этим беспрестанным И не находящим объясненья Еле ощутимым ураганом В области сердечного волненья. 1969 "Я как будто несколько столетий…"{402}
Я как будто несколько столетий Не писал стихов. И вновь берусь. Промелькнуло, я и не заметил, Несколько веков. Иная Русь. И на ней совсем иная осень, И над ней иные облака. И как будто бы перо я бросил Только сутки, а прошли века, Будто за ночь что-то обновило Землю и над нею небеса. Если бы всё было, как и было,— Я бы за перо и не брался! 1969 Бессилье стариков{403}
Да, Это, разумеется, Бессилье! Но, черт возьми, совсем не худо впасть В бессилье и отдать себя во власть . Бездействию, в бессилье хладной пылью Рассеяться, в бессилье не украсть Еще хоть гроздь из мира изобилья Плодов земных, в бессилие пропасть Бесследно иль, бессильно свесив крылья Среди других бессильных мотыльков, В эфире на булавке оказаться… Бессилие — рыча не огрызаться, Как старый волк от молодых волков. Бессилие бессильным оказаться — Вот мощное бессилье Стариков! (1970) "Свои стихи Я узнаю…"{404}
Свои стихи Я узнаю В иных стихах, что нынче пишут. Тут всё понятно: я пою, Другие эту песню слышат. Сливаются их голоса С моим почти в единый голос. Но только вот в чем чудеса: Утратив молодость, веселость, Устав пророчить горячо, Я говорю всё глуше, тише, И всё, что только лишь еще Хочу сказать, от них я слышу. Не дав и заикнуться мне, Они уж возглашают это. И то, что вижу я во сне, Они вещают в час рассвета. 1970 Хваткий черт[343]
Опять Вокруг меня летает Какой-то черт, И на лету За сердце он меня хватает, Но жизнь моя еще в цвету, И хваткому посланцу ада Я возглашаю на ходу Всё то, за что мне взяться надо Не нынче — в будущем году, И восклицает он: "Недурно!" — В восторге от моих затей, И сердце, бьющееся бурно, Он выпускает Из когтей. 1970 "Ты видишь? Через реку вброд…"{405}
Ты видишь? Через реку вброд Упорный человек идет С ведром огромным и пустым К заречным зарослям густым. И снова Через реку вброд Обратно человек идет С ведром огромным, и оно Иной водой полным-полно. Вода реки Ему горька, И он несет издалека Ведро воды Из родника. 1970 Конверт{406}
Я стихи писал В период гроз, Ночью, полон внутреннего жара. И однажды Ветер их понес Будто бы вокруг земного шара. Я забыл их… Шел за годом год, И однажды в сумерках рассветных Почтальонша Мне конверт сует, Полный всяких вырезок газетных. Вижу: Снова он в моих руках, Результат трудов моих полночных, Но теперь на разных языках, В переводах, Пусть не очень точных. 1970 Судьба{407}
Я о тебе Гораздо больше знаю, Чем о себе ты ведаешь сама, О, милая обыденность земная, Стучащаяся пальчиком в дома! И о земле не меньше мне известно, Чем знает о себе сама земля,— Не я ли сам, пришлец из звездной бездны, На ней возделал хлебные поля. Да и о небе знаю я побольше, Чем это небо знает о себе, И потому-то не могу я дольше Ждать и гадать о собственной судьбе. О ты, судьба моя, не чья иная, Я о тебе гораздо больше знаю, Чем о себе ты ведаешь сама! 1970 Вечерняя звезда{408}
Я видел Много звезд: Не только стаи, А табуны их, целые стада, Скакали, пыль межзвездную взметая. И звездные я видел поезда, И звездные я видел города, Что громоздились, в бездне вырастая. Но есть такой вечерний час, Когда Лишь ты, моя счастливая звезда, Одна-единственна, плывешь, блистая В закате, что не весь еще погас, Когда еще во тьму не утащились Седые туши тучевидных масс, Тебя затмить неправомерно силясь, И серый месяц в дырку неба вылез, Сиять над миром безнадежно тщась. 1970 "Поэзия Отчаянно сложна…"[344]
Поэзия Отчаянно сложна, И с этим очень многие боролись, Крича, что только почвенность нужна, В виду имея только хлебный колос. Но иногда, в словесном щебне роясь, И там, где не восходит ни зерна, Ее мы обнаруживаем, То есть Она везде, и не ее вина, Что, и в земле и в небе равно кроясь, Как Эребус[345], венчая Южный полюс, Поэзия не ребус, но вольна Звучать с любого белого пятна, Как длинная и средняя волна, И на волне короткой весть и повесть! 1970 Часы и весы{409}
Обманывают невольно Меня и добрые друзья, Но мне от этого не больно: Обманываюсь, но не я. Фальшивящими голосами Поют какую-нибудь чушь, А я вооружен весами, Чтоб гири снять с их грешных душ. Себя обманывают сами Они, а я готов простить! Владея верными часами, Могу их то быстрей пустить, То чуть замедлить, чтоб успелось Всему свершиться на земле И впору наступила зрелость Плодов и дружбы в том числе. 1970 Книги{410}
А красноречивей всех молчат Книги, славно изданы, честь честью Переплетены, чтоб до внучат Достояться с Достоевским вместе И затем поведать всё, о чем Написавший не сказал ни слова, Но как будто озарил лучом Бездну молчаливого былого. 1970 Ангелы спора{411}
Ангел мира есть И ангел мора, Ангелы молчания на сборищах… Я любуюсь Ангелами спора, Охраняющими бурно спорящих: У единоборцев за плечами Вьются эти ангелы-хранители, От неясных доводов в печали, Справедливых доводов ценители. Бдят! Но улетают, Словно мухи, Если пахнет спорами напрасными, Потому что только злые духи Притворяются на всё согласными. 1970 Воспоминанье{412}
Юнец, Недели две Я в Ленинграде жил. Купаючись в Неве, Ее я переплыл. Был верить я готов: Бросают мне цветы Девицы с высоты Прославленных мостов. Пусть всадник на коне[346] Увидит, кто плывет! Был это я. А мне Шел двадцать первый год. Шатался я везде, Музеи посетил, И Тихонов[347] в "Звезде" Стихи мои пустил. Их встретили тепло, Не зная, может быть, Что в голову пришло Неву мне переплыть. Но сколько ни живу, А помню я о том, Как переплыл Неву Году в двадцать шестом[348]. 1970 Бык воспоминаний{413}
Где-то Крикнул петел, Дятел застучал, Что-то им ответил, сонно замычал В утреннем тумане, высунув язык, Бык воспоминаний, крутолобый бык. Это бык видений. Подойду к нему И без рассуждений за рога возьму: Мол, хвостом помашем, ухом шевеля, Да и перепашем памяти поля. Луг воспоминаний Глухо шелестит, Плуг воспоминаний на лугу блестит. Утренние пташки подымают крик, Но ходить в упряжке не желает бык. Пусть уж Трактористы, Сидя у руля, Перепашут чисто памяти поля, Чтоб с лицом эпохи слить природы лик. А в чертополохе Водит оком бык… Бык воспоминаний, выйдя на луга, Ворошит в тумане памяти стога. 1970 Слова{414}
Слова! Сова И та способна вымолвить: "Угу!" В рычанье льва Услышать можно голос естества. У каждого Свои права В своем кругу — И у кузнечика и у кита. И только я Ни слова не могу Сказать порой, замкнув себе уста, Совсем как лютому врагу, Как будто только молча я не лгу. Но Неспроста Хитрей Зверей И птиц, Не то чтобы следами на снегу Я испещряю белизну листа, И от молчанья в письмена бегу И, ощущая рыхлый дерн страниц Безмолвным когтем острого пера, В них все слова я ставлю на места. Всё выразить пришла моя пора, И совесть Вдруг Становится Чиста! 1970 Две тени{415}
Две тени За тобой летели, Как бы охвачены борьбой. "Смотри! — я закричал в смятенье.— Как две соперницы, две тени, Две тени мчатся за тобой!" И как ты на меня ни сетуй, И как ни топай ты ногой И убедиться ни советуй, Что тень одна от лампы этой, А тень другая — от другой, Но что бы там ты ни хотела И что за пляску ни пляши,— Две тени за тобой летело: Одна казалась тенью тела, Была другая — Тень души. 1970 "Букет Валялся посреди стола…"{416}
