MEMENTO, книга перехода

ВЛ, нам с мужем Андреем по 39 лет, двое детей. Работаем вместе, живем дружно, ходим в походы, все на 5 с плюсом. И вот произошла нелепая автомобильная авария. У Андрея перелом обеих ног, обширная эмболия, уже 4 месяца кома: элементы малого сознания и пока больше ничего. Человек жив, но его пока нет, и надежда очень мала…

Мне помогает общение с сильными по духу людьми, чтение книг о сильных людях. Часто беру в руки и ваши книги. Но иногда нахлынет такое… Самое для меня тяжелое в случившемся – потеря единственного настоящего друга, хотя друзей у нас с Андреем очень много.

Очень хочется услышать от вас какой-нибудь ответ, может быть, рекомендации…

Нина

Нина, положения и состояния, подобные тому, в котором сейчас Андрей, я не раз длительно наблюдал как врач, и тут не приходится питать иллюзий, хотя всегда до самого финала остается и какая-то неизвестная вероятность поворота к восстановлению. Не стану ни обнадеживать, ни обезнадеживать. Хочу лишь утвердить в вере: человек не только жив – человек есть и останется. Человек останется даже в случае, если не придет в сознание и покинет свое тело совсем.

Верьте: друга вы не потеряли. Андрей с вами, душой с вами, только общение ваше теперь иное, обыденному уровню сознания не доступное, не ощутимое обычными ощущениями, но столь же реальное, сколь существование дальних звезд или микрочастиц, невооруженным глазом не воспринимаемых, но видимых и исследуемых специальными приборами. Спокойно верьте, что Андрей с вами, а вы с ним, и ваша душевная связь будет давать о себе знать через чувства и образы, живые и несомненные, просветит ваш дух и укрепит силы. А быть может – и это не исключено – поможет и Андрею…

Мала надежда или ее совсем нет, не имеет значения: вера начинается там, где надежда кончается. Вера помогает всему тому, чему помочь и можно, и невозможно.

Помощь без алгоритмов

ВЛ, вы не могли бы подсказать, как можно поддержать близких в тяжелой ситуации? У меня умирает дядя, 72 года, онкология (на днях обнаружили лейкоз плюс фоном рак мочевого пузыря). Лечить уже нечего. Нас всего трое: дядя, моя мама, его младшая сестра (60 лет), и я, больше никого нет. Мои родные – люди одинокие, жизнь у обоих нелегкая во всех смыслах. Мне хотелось бы быть им обоим поддержкой сейчас, как-то помочь, насколько это возможно в такой ситуации, но я не представляю, как.

Дядя не знает о диагнозе и формально не знает, что жить ему осталось немного; что он чувствует, я не знаю, боюсь, что больше, чем показывает. Он большая умница, ясная голова, пару месяцев назад перенес тяжелую операцию и очень хочет жить. Я боюсь ему говорить о диагнозе прямо, боюсь, что одно только известие о том, что речь идет о неделях, в самом лучшем случае – о нескольких месяцах, его убьет, и врать тоже не хочу. Может, мне сказать ему, что у него серьезные проблемы с кровью, но какие именно, не ясно? Что это может быть опасно, и нам, скорее всего, придется много времени проводить в больницах?

Маме я сказала о дядином диагнозе, она в плохом состоянии.

Как вы думаете, что я могу сделать в такой ситуации для них обоих? Как их поддержать? Если дядя выйдет из больницы сейчас, я постараюсь его побаловать, но что еще? Как можно облегчить уход, как вести себя так, чтобы человек ушел не в страхе, а в любви, чтобы уходил светло? Мама – как я могу помочь ей? Я все понимаю, я понимаю, что это одинокий путь для всех нас, что невозможно избавить родных от страха и от боли, но что-то же я могу сделать, хоть что-то? Быть рядом с ними – я это сделаю, постараюсь их не грузить своими эмоциями, насколько получится, но, может, есть возможность еще и помочь им обоим?

Я для них нечто вроде света в окошке, дядя вообще уверен, что если я рядом, то я все узнаю, улажу и приведу в порядок – это далеко не так, но он так чувствует, и, возможно, это даст мне возможность поддержать его.

Мама реалистичнее, но и она где-то верит в это. Как мне говорить с ним, как мне говорить с мамой? Как говорить с единственными и любимыми людьми, когда они в такой ситуации и когда страшно самой?

Пожалуйста, простите за беспокойство, тем более, что у нас есть и психологи, и группы поддержки, советы они дадут, и скорее всего нужные, но мне сейчас нехорошо от профессионального сочувствия, и само сочувствие мне не нужно, а нужен человек. Но люди, и среди профессионалов тоже, в такие моменты чаще всего пропадают.

Анна

Анна, вы понимаете: и сам Бог не ответил бы на вопросы, которые вы мне задаете, с той степенью подробности, какая нужна. И это притом, что вы описываете ситуацию, которая раньше или позднее, так или эдак, приходит в каждую семью и к каждому человеку в отдельности. Никто к этому не бывает готов.

Чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к конкретике тех задач, которые вы сейчас перед собой ставите, нужно получить еще уйму информации – о вашем дяде, о вашей маме и о вас, полностью погрузиться в вашу жизнь и семейную историю, в характеры каждого, в состояния каждого, в мировоззрение, веру или неверие каждого… И все равно: не найти алгоритмов, не составить пошаговых инструкций, не прописать рецептов для проводов человека из этого мира в иной и для поддержания духа его близких. Только вдохновенное действие свободной любящей души может находить верные решения – каждый день, каждую ночь, каждый миг.

При всем том – и именно потому, что инструкций нет и рецепты отсутствуют – прочитав ваше письмо, уверенно говорю: несмотря на всю вашу растерянность, моменты ужаса и кажущегося бессилия, вы вполне готовы к исполнению той миссии Провожатого, которая сейчас на вас возлегла. Готовы – так, как только может быть готов человек в вашем положении. Совершенно правильно настроены. Быть с близкими, продолжать их любить и поддерживать всей душой. Вот и все.

Прибавить к имеющемуся остается единственное: доверие своей душе и Духу, ее питающему. Веру в свои силы, которых вы еще не знаете. Силы эти откроются и вовсю заработают, когда вы будете непосредственно делать то, что требуется в каждый момент: «глазки боятся, а ручки делают». И слова придут, и нужные интонации, и правильные решения – все, что надо. И люди в помощь придут – кто в трудное время «пропадает», тому туда и дорога – другие найдутся. Жить смело и не суетиться излишне.

С дядей – никаких спецобъяснений. Как можно меньше разговоров на медицинские темы. Собрались его побаловать после выхода из больницы? – отлично, развлекайте и балуйте. Относительно серьезности его положения и наиболее вероятного исхода – если будут вопросы «я скоро умру? – я умираю? – сколько мне осталось?» – достаточно краткого и простого «не знаю». Это не будет ложью. По высшему счету вы и вправду не знаете, как и никто не знает, что МОЖЕТ быть дальше. Всегда ведь есть какая-то, быть может, ультрамикроскопическая, но есть – вероятность отсрочки ухода, отсрочки, приравниваемой нашим глубинным существом – душой – к бесконечности. Приравниваемой не без оснований: каждое мгновение – семечко вечности, зародыш ее, прорастающий другими мгновениями; за один миг может произойти как смерть, так и бессмертная, неуничтожимая жизнь.

В подготовке к финишу земной дистанции никому не обойти вечного вопроса: а что Там, за чертой? – тьма, пустота, абсолютное ничто? – или Что-то – какое-то преображенное продолжение, новое начало, другая жизнь, инобытие?

Вопрос этот мятется в душе и стучится в сознание, даже если не задается ни другим, ни себе, оттесненный, забитый страхом и суетой, – прорывается, проползает… Если ответ у сознания есть, – какой бы ни был, – можно считать, что подготовка уже началась. Психологически легче уходить из жизни тем, кто верит, что «не умрем, но изменимся», – тогда это не уход, а переход.

Если такой веры нет, а есть убежденность, она же и вера, что смерть – полное исчезновение, – тоже все-таки безнадега не полная, есть зацепка за вечность. Можно верить, и это не иллюзия, что все твои добрые дела, сделанные за жизнь, даже самые незаметные, продолжают свое действие в тех, кто остается здесь. Что свет добра передается дальше и дальше. Что световая эстафета рода людского продолжится, и есть шанс, что продвинутые потомки воскресят не только память о тебе, сколь угодно полную, но и где-то за далями веков тебя самого, вполне материальным образом – воспроизведя твой генетический код. В это верил и провозгласил как цель человечества – «воскрешение отцов» – великий русский мыслитель и пророк Николай Федоров, перед которым преклонялись такие гиганты российской культуры и мысли, как Владимир Соловьев, Лев Толстой…

Стоит ли говорить обо всем этом с дядей, с мамой? По своей инициативе не стоит, но если сами заведут разговор, наведут на тему – стоит, и очень. Может быть, по милости небес дядя ваш уйдет в иной мир быстро и легко, как-нибудь во сне, или в бодрствовании, но при занятости сознания совсем другим, или в погружении куда-то в бессознательное… Вам остается лишь быть открытой всему возможному и действовать по обстоятельствам и по подсказке души.

Дай Бог вам душевных сил.

Ответ на ответ.

Спасибо, ВЛ. …О «не умрем, но изменимся». Когда ушла моя бабуля, красивая и мудрая женщина с необычными способностями, и мы втроем вернулись домой, странное и очень в духе бабушки ощущение нахлынуло на нас… Как будто где-то открыли окно к нам, сюда. Окно, нашему «здесь» не принадлежащее. И оттуда льется на нас такое абсолютное чувство любви, сочувствия, радости, тепла, какого в этой жизни, наверное, и не пережить. Не знаю, как описать… какой-то золотистый свет, как солнце, но только еще солнечнее, радостнее, свет внутренний, волна… Направленная радость и любовь. Ощущение было, как будто купаешься в этом свете, этой любви. Наверное, так может чувствовать себя ребенок, чувствующий безоговорочно, что его любят, видят и любят.

Дядя это почувствовал на второй день. Сказал: «кажется, мама тут, и она за нас заступается». А мама почувствовала на третий день, за несколько часов до того, как луч этот ушел… Я знаю, что это была она, я знаю свою бабушку. Это была она без примесей этой жизни, в первозданном виде, она как есть, ее сущность, ее душа. То, что в этой жизни всегда прорывалось, но жизнью же и глушилось.

Именно тогда понятие «тот свет», не имеющее ничего общего с «тем светом» в расхожем употреблении, и понимание, что «не умрем, но изменимся», стало для меня фактом. Сейчас память об этом не помогает, но она есть, и надеюсь, со временем снова даст силы. Жаль, что передать это ощущение другим невозможно, хотя я пыталась. А может, и удавалось, не знаю. Это был дар не для одного…

IX

Горе: как пережить

Это тоже одна из моих первых фотографий, мне тут месяцев восемь. Часто помещаю этого ребенка в свои книги как образ чистого состояния души.

Это существо горя еще не изведало. Но заметно по глазам: изначально знает, что горе есть.

Мои мама и папа жили в те дни в светлом облаке молодого счастья и приближались к главным жизненным испытаниям. Горя впереди было через край. Они об этом не знали. Лучше ли было бы знать, чтобы пройти через потери увереннее, или знание отравило бы счастье?..

И снова о жестокой внезапности

Зачем я жизнь кляну, как злая моль, цепляясь за нее? – Узнай, изволь: не сладость лечит горе – только горечь, от боли помогает только боль. Навеяно хайамовскими рубайями

На планете нашей бушуют стихии. Подземные, наземные, межчеловеческие, внутричеловеческие. Там и сям уймы людей в расцвете сил и надежд с жестокой внезапностью теряют сразу все или почти все, невосполнимо. Горе, вседневное, ежемгновенное горе миллионов и миллионов – действительность такая же реальная, как наша каждодневная суета, как сердцебиение и дыхание, как биржевые новости, как рождение новых существ.

Если открыто поглядеть на календарь человеческих трагедий во всех его масштабах, – окажется, что в траурную рамку следует поместить сплошь всю историю. Каждый день и час, каждый миг существования рода людского свирепствуют зло и смерть – не здесь, так в другом месте, не сейчас, так потом. Потеря многих, потеря одного – если душа затронута, на качество переживания количественная разница не влияет: и одна смерть – всесмерть.

Мы поняли уже, что благополучная жизнь состоит в том, что теряется все, но не сразу. И знаем, что за дарованной нам Милосердной Постепенностью охотится много, слишком много хищных охотников – зверей жестокой внезапности. Имя им легион, и не убывают: войны, террор, несчастные случаи, убийства, самоубийства, уймы болезней…

Пока звери эти обходят нас стороной, мы как антилопы в саваннах, где шастают леопарды, гепарды и львы, детски верим, что нас, вот именно нас-то и пощадят, нас и детенышей наших не тронут, мы-то уж как-нибудь. И пока обходят, пока не трогают, обо всех угрозах и о финишной ленточке можно забыть, кушать себе свою травку.

Древненькие защиты невооруженной души. Да и в самом деле, что толку осознавать реальную жуть во всех ее бешеных вероятиях, если не можешь ничего изменить и не умеешь мыслить просветленно и высоко, как учат нас продвинутые вероучения?.. Покуда не снабжена душа аккумулятором духа и батарейками вечности, на вторжение вихрей безжалостной дикой правды набор ответов стандартен и невелик: депрессия, паника, цинизм пассивный или активный, звериный («умри ты сегодня, а я завтра»), та или иная наркотизация, тупой пофигизм или просто отказ от жизни.

Какие доктора, кроме времени?

Тут вот еще какая особенность массы недоснабженных душ: ценностная суженность, она же зависимость. Уймы людей в бытийных ненастьях теряют лишь некие части своей бытийственности (иной раз, правда, и очень важные и сверхважные: ребенка, здоровье, любовь…). А переживается, что потеряно все – совсем, целиком, что ничего не осталось. Что больше жить нечем и незачем. У многих при этом сознание бессильно понимает, что жить нужно и можно, а жизнечувствие падает в тартарары – подсознание, зависимое от потерянного, гнет свое и может втянуть в психалгическую воронку, ту самую.

ВЛ, моя подруга потеряла мужа и уже более года не может прийти в себя. Ее вопрос, который она передает через SMS: «Какие доктора, кроме времени, лечат от горя?» (Из записок, присланных на выступлении. Ответ и далее следующие два обращения с ответами в первоначальном виде включены в книгу «Направляющая сила ума».)

Сразу принципиально: от горя не лечат, горе не лечится. Горе – не болезнь, не недуг, не инфекция. Травма – да, но не та, которую, подобно вывиху, можно вправить, или подобно перелому, загипсовать, или вставить протез. Рана – да, но не та, которую можно залить йодом, забинтовать или зашить.

Горе не лечат. Это неподходящий, неадекватный термин. И не обезболивается горе. Даже если его заливают лекарствами, алкоголем, наркотиками – не обезболивается, а наоборот. Если это настоящее горе – то, о котором говорят: убит горем, убита горем.

С горем учатся жить. С болью потери можно учиться сосуществовать. Можно отвлекаться от этой боли, потихоньку на какое-то время ее усмирять или просто ждать, пока она мало-помалу усмирится сама.

Уже в первые, шоковые дни боль утраты может временно отступать, облегчаться, но потом возвращается с новой и новой силой. Может быть настолько нестерпимой, что кажется, будто и день, и час, и минута – целая вечность. Постепенно, очень постепенно сворачивается – прячется вовнутрь, в глубину души. Но если горе настоящее и душа настоящая – никогда не проходит. Не исчезает. Не забывается.

Год – срок слишком малый, чтобы надеяться на усмирение боли. За такое время многие едва только успевают осознать значимость потери, ощутить глубину утраты.

Стариннейшие и вернейшие друзья в горе – не анальгетики, не облегчители, но поддерживающие спасатели – труд и молитва. Воздержанность в еде, посты, но не до истощения. Общение – для кого как. Музыка, любое искусство – тоже для кого как. Природа, уединение, экстремальные рисковые занятия, боль физическая (она временно, чисто физиологически заглушает душевную) – тоже по-разному.

Главное – не застывать в душевно-болевой судороге, в столбняке, в ступоре – брать себя за шиворот и двигаться, жить по возможности деятельно. Очень хорошее, проверенное средство – отстранившись от себя, вникать в жизни других, помогать им в горестях и заботах, даже если они кажутся мелкими, суетными, ничтожными. Заполнять душевное пространство новыми симпатиями. Покровительствовать какому-нибудь ребенку, инвалиду или старому человеку. Да хоть бездомную собаку приютить…

Разумеется, все это не предписуемо, по «надо» не происходит. Но дышать и делать что-то посильное всегда можно. Открыться жизни и не мешать душе, которая часто бывает мудрее сознания.

Хорошее чтение очень желательно, хотя многим в горе читать трудно, тяжело вообще что-либо воспринимать. Хоть по чуть-чуть… Немалую поддержку может дать изучение психологии самого горя, например, по замечательным книгам моего давнего друга, российского психолога Фёдора Василюка («Переживание горя», «Переживание и молитва»).

Помогает углубленное размышление – осмысление своей потери в укрупненном масштабе, в панораме целостной жизни. У Виктора Франкла, великого психотерапевта, прошедшего ад фашистских концлагерей, в работах «Человек в поисках смысла», «Доктор и душа», «Воля к смыслу» прекрасно описано, как это может происходить.

«Человеческое существование не может быть лишено смысла до самого последнего вздоха», – говорит Франкл.

Добавлю: и после последнего вздоха жизнь человека продолжает наполняться смыслом. Жизнь смысла длится в Запределье, не доступном нашему разумению, но подающем нам позывные через сны, через людей-медиумов, особо чувствительных к иномирию, и через наши собственные душевные движения и события жизни, то незаметные в своей обыденности, то заметные, но необъяснимые…

ВЛ, вы хорошо объяснили, как пережить горе. А как заставить себя ЗАХОТЕТЬ пережить его? Как сделать это, если не видишь смысла жить дальше без своей половинки (я потеряла любимого человека 11 дней назад в авиакатастрофе)?

Не надо заставлять себя захотеть. Все придет в свое время. Ваше состояние сейчас соответствует сроку потери и остроте душевной боли. Его можно сравнить с шоковым состоянием после травмы физической. Горе проходит свои этапы развития, выдерживает свои сроки. По множеству наблюдений: с острым, нестерпимым горем душа начинает свое примирение года через полтора-два; это же и обычный срок ношения траура по умершим у большинства народов.

Важно, что вы сейчас просто живете, что жизнь в вас есть, болящая, почти не чувствующая себя, но живая, корневой глубиной желающая быть дальше и осуществлять свой смысл. Само то, что вы задаете мне этот вопрос, – тому свидетельство.

Всего лишь собака, и тем не менее

ВЛ, мой вопрос таков: как пережить смерть собаки? Прошу понять… Многие пренебрежительно говорят, что это только собака, но для меня мой пес был самым любимым существом, верным и преданным другом, и одновременно «шерстяным» ребенком. Страшно пусто в душе. Думаю, этот вопрос волнует многих, кто потерял четвероногого друга.

Да, понимаю вас. Знаю многих, кто смерть любимой собаки воспринял как горе, вполне сравнимое по масштабу с горем смерти любимого человека. И это естественно. Душевная связь с любимым животным глубока и неразрывна. Более того, эта связь бывает особо сильной и чистой именно потому, что это существо другого вида, и отношения с ним не засорены обычными человеческими суетами, претензиями, обидами. Не только смерть собаки или кошки может вызвать такое горе, но и смерть домашней птички, даже черепахи, хомячка или рыбки (особенно у ребенка).

Мне самому смерть домашних любимцев приходилось переживать не единожды – когда вследствие естественного окончания их жизни, когда в результате несчастного случая. И хотя я человек, казалось бы, не сентиментальный и достаточно опытный в пережитии смертей любимых и близких, каждый раз это снова всё так же тяжело – точно так, как и вам сейчас.

Домашние питомцы уже изначально, в большинстве своём, по естественным срокам их жизни предназначены лишь для временного сопровождения наших жизней. Их жизни короче, зато интенсивней, полней, каждое мгновение более насыщено благодатью, чем наше.

Рецептов, как пережить это горе, как любое иное, нет и не может быть. Пожелание мое вам сводится к одному: жить и наполнять жизнь, наполнять душу, и не только свою. Пустота, о которой вы говорите, какое-то время естественна. Постепенно она заполнится новой жизнью и новыми радостями, как рана тела заполняется новыми тканями.

И еще пожелал бы не спешить с обретением нового любимца. Лучше выждать, пока горе посветлеет – признаком этого станет преобладание благодарных воспоминаний о потерянном существе над болью потери. И уж тогда – если душа позволит – заводить новое существо.

Знаю немало случаев, когда люди, потерявшие любимую собаку, торопились завести нового щенка, чтобы способом, кажущимся самым естественным, возместить потерю. Но из такого слишком поспешного замещения, как правило, ничего хорошего не выходит: либо оказывается, что новоприбывшего невозможно полюбить так, как потерянного, либо сам этот новоприбывший почему-то оказывается несчастным, каким-то нездоровым или невезучим. Как будто душа прежнего любимца еще не хочет уходить, ревнует и не впускает нового. Это, конечно, наивные домыслы, но как знать.

Спасательный круг

ВЛ, прошу вашего совета – как помочь мужчине, совсем недавно оставшемуся с новорожденным младенцем на руках, пережить смерть жены, в которую он был безумно влюблен? Этот человек, Антон, работает со мной в одной организации, мой хороший друг, ему 32 года. Полюбил Марину, сотрудницу соседнего отдела, долго ее добивался, наконец, они поженились. Он однолюб. Всегда говорил, что Марина для него – как воздух.

В субботу готовился забирать супругу из роддома – родился сын, отмечал с нами это событие, был счастлив, готовился к встрече – а утром, в день выписки, Марина внезапно умерла. Тромб закупорил легочную артерию… Антон держался молодцом – почернел от горя, но сам переодевал жену в морге, организовывал похороны… В роддоме его ждал сын, которому неделя от роду. Мои коллеги ото всего произошедшего в каком-то ступоре – боятся даже звонить Антону и предпочитают делать вид, что ничего не произошло.

Антон мне очень доверяет. Еще до свадьбы, когда они только встречались с Мариной, и у них были какие-то нелады, рассказывал обо всем мне, делился, просил совета. В день смерти супруги позвонил мне одной из первых…

Сегодня, на третий день после похорон мы разговаривали по телефону – я пыталась поддержать его, говорила, что он обязан теперь жить ради сына… Соглашается, и сразу же плачет, говорит, что не знает как жить дальше… Постоянно вспоминает жену, какой хорошей и единственной для него она была.

Как поддержать его? Какими словами? Как утешают людей, переживших смерть близких, профессиональные психологи? Я очень переживаю за Антона. Вы писали однажды: «боль горяча, как лава, и смысла не ведает…»

Валентина

Валентина, прописей утешения для таких случаев быть не может. Какие-то слова… Чувствую, вы и сами понимаете, что не это важно.

Самое главное, самое простое и трудное – быть рядом с человеком и быть искренним. Слова найдутся, придут. Если и когда понадобятся. По своему опыту знаю: лучше всего просто безмолвно обнять человека и помолчать. Выслушать, если что-то захочет сказать… Женщины в таких случаях часто вместе плачут.

Все, что только можно сделать для вашего друга, вы делаете, просто общаясь с ним и разделяя его горе. Да, нередко случается, что друзья и близкие человека, оказавшегося в таком положении, теряются и робеют от ощущения какого-то невыполнимого долга и беспомощной виноватости – утешить-то нечем, помочь – нечем. Многих это ощущение заставляет малодушно уходить от встречи с несчастным, уклоняться от общения, отдаляться. (Тут, конечно, и страх еще – от напоминания о близости бездны, которая стережет всех и каждого.) А всего-то нужно – приблизиться. Отодвинуть на время свое «я» – и быть вместе с человеком, просто быть вместе. Как только приближение произойдет, страх и гнет непонятной вины уйдут. Останется человеческое общение.

Вам это легко: Антона вы знаете лучше остальных. Найдется и чем помочь – и подсказкой, и делом, если понадобится. А ему понадобится наверняка. Горевать будет некогда – на руках крошка. Нужно спешно налаживать быт, кормление, уход за младенцем. А дальше жизнь покажет и подскажет. Важно, чтобы она продолжалась, жизнь.

Спасибо вам за заботу о друге.

Ответ на ответ.

ВЛ, Антон вышел на работу оформлять документы для получения страховки… Плачет часто, но я поняла: выдержит. Хотя рана страшна, и страдание почти невыносимо – он оживляется, когда рассказывает, как купали сына, как сынок спал ночью, как покушал… Закрутил вихрь дел – оформление кучи бумаг, покупка вещей для ребенка… Сынок – его спасательный круг.

Счастье – это не суррогат жизни. Это сама жизнь, открытая глубине, со всеми ее бедами, но и с той силой, которую дает глубина. Бог, скрытый в глубине, не страхует нас от несчастий, но он дает силу переносить несчастья и, потеряв всё, начинать жизнь заново. Продолжая путь, мы опять должны войти в темное ущелье, но знаем, что выйдем снова на свет и обрадуемся свету и эту радость будем нести сквозь тьму – до следующего взрыва света.

Григорий Померанц

Как пережить потерю ребенка

Вокруг себя внимательно смотри. Страдания свои благодари – вон, видишь? – дуб в ненастье обломился, а малый кустик вырос раза в три. (из цикла «После Хайама»)

Об этом нужна отдельная невозможная книга.

Невозможная ни для написания, ни для прочтения – боли в ней будет больше, чем можно выдержать. И все же нужна.

Мало-помалу книга эта у меня складывается из очного и письменного общения с теми, кого постигло. Закон этого общения краток и подобен другим случаям горя: быть вместе.

Не утешать. Просто быть вместе. Быть здесь, рядом. Душа к душе. Говорить о чем угодно. Или не говорить. Просто быть вместе и разделять боль.

Зачем?.. Смысл?.. Разделенная боль этой потери не уменьшается. Наоборот, боли становится больше. Вот – открытая, поведанная, отданная тобой, она есть уже и в другом существе, мучает и его. А в тебе?.. А в тебе сколько было боли, столько и остается: беспредельная бесконечность; боль даже усиливается, как утренний шторм, зверски неутолимая, бьется о берега безысходности.

Вот что важно, неимоверно важно: из разделенной боли уходит яд одиночества, адский, безумный яд. Разделенную боль принимает не только разделивший ее, но и Кто-то незримый, все боли мира вмещающий и преобразующий в световую энергию… В это можно не верить, считать благостной чушью. Но невозможно не чувствовать: разделенная боль, не слабея, даже тысячекратно усиливаясь, спасительно держит душу и лечит мир. И поэтому жизнь продолжается. Продолжается боль и продолжается жизнь.

ВЛ, мне 33 года. Месяц назад у меня погиб сын 9 лет – сбило машиной. Шел из школы, года полтора уже ходил самостоятельно, пошел не по обычному пути. Из-за высокого сугроба не увидел машины. Могла его встретить, была недалеко, но дни предновогодние – пошла в магазин… Не уберегла.

Очень тяжело, очень… Иногда немного отпускает… Шевелюсь, на работу вышла на двадцатый день. Работаю в музыкальной школе. Миша туда тоже ходил. С детьми надо разговаривать и улыбаться. Есть еще младший сын 5 лет, муж, который меня поддерживает, дома надо что-то делать… Мама, папа живы… Стала больше к ним ходить. Больше времени стала проводить с бабушкой, у нее рак уже 14 лет, не оперировалась, метастазы, да и зрение потеряла недавно. Но держится, ест, таблетки пьет, себя обслуживает, с Димкой моим играет лучше всех. Недавно говорит мне: «Я все жду, когда у меня наступит созерцательная старость». И смешно нам стало, потому что к ней это никак не применимо, на все остро реагирует.

Все мы были некрещеные, кроме моего мужа. Недавно покрестились – говорят, нужно это, чтобы молитвы доходили. Мама и бабушка креститься уже не будут (60 и 83 года). Мама, когда мне было 6 лет, тоже попала в автокатастрофу, но выжила…

Помогла в чем-то статья Толстого о страдании, нашла на одном сайте. Раньше я с такой остротой не замечала, столько горя у людей. Все эти природные катаклизмы, теракты… А сколько больных детей… Неужели такой ценой надо было мне заплатить, чтобы увидеть все это, всех касающееся, всеобщее?

И еще хотела у вас спросить… Не могу вспоминать, как все было раньше, и плачу редко. Почему?.. Понимаю, мало времени еще прошло…

С мужем почти не говорим, боимся друг друга тревожить. Только когда он к следователю ходит, я что-то спрашиваю. Он вообще не очень разговорчивый. Вижу, плачет. Я только после поминок его спросила (выпила немного, очень плохо было) – ты меня не бросишь? Я тогда в полной уверенности была, что все из-за меня, да и сейчас… А он каждый день говорит, что любит. Сижу сейчас и плачу.

Из лекарств пили в первые дни корваллол и глицин. Потом 2 недели пила афобазол, сейчас перестала. Муж тоже немножко попил. Он вообще старается держаться, английским занимается, у них на работе документация на английском… С Димой смотрят обучающие программы, как с Мишей смотрели. А еще зачем-то купил пневматический пистолет, стреляет дома, когда нет никого… Я этого боюсь…

Казню себя еще и за то, что этим летом сделала аборт… Казалось, что ничего не успеваю, сил физических не хватает, беременность вторая была с осложнениями, зрение очень плохое, без помощи не справилась бы, а мама занята с бабушкой, у папы инвалидность…

Все вместе иногда превышает силы.

Молюсь, как могу. Ночью просыпалась, не могла спать, потом стала молиться и засыпать. Иногда забудешься и думаешь: «Этого не может быть, чтобы Миши нашего не было»…

Посоветуйте, пожалуйста, что можно почитать и где взять силы все вытерпеть.

Старалась не слишком эмоционально, извините, если получилось наоборот.

Анна

Аня, ничуть не слишком.

Ваше письмо – письмо сильного человека. Горе безмерно, боль невместима. Вы выносите это так, как можно пожелать всякому и всякой, оказавшимся в таком положении. Не замкнулись в страдании, напротив – открылись страданиям других, это решающе важно. Выстоите, уверен.

Мы с вами одной породы: не ищем болеутоляющих. Не оставляем усилий осмыслить как жизнь, так и смерть. Может быть, глубокое погружение в религиозное мировоззрение даст вам ответ по поводу смысла такого горчайшего изо всех горь, как потеря ребенка. Мой рассудок этого тоже не постигает и вряд ли постигнет. Я просто верю – и того более, знаю: душа ушедшего – и взрослого, и ребенка – не исчезает, а остается жить в глубинной связи с теми, кто продолжает его любить. Живо чувствую это, потеряв многих. Они есть, родные мои, они продолжаются. Ваши – тоже.

Удивился тому, как вы молоды: только 33. В наше время многие женщины в этом возрасте только начинают свой материнский путь. А у вас уже такой глубокий опыт душевной жизни и одоления невыносимого. Впереди еще много времени для обновления жизни, расширения сознания и пространства любви. Вам и сейчас есть ради кого жить, но, мне думается, через какое-то время, года через полтора-два, вы с супругом могли бы подумать о том, чтобы родить еще ребенка и даже не одного.

Спрашиваете, что сейчас почитать. Для вас – вся библиотека лучшей духовной литературы, включая и лучшую художественную. Библия – Книга Иова, псалмы. Блаженный Августин. И Лев Толстой, и Экзюпери, и Януш Корчак, и Виктор Франкл, и Сенека… Из христианских авторов – Клайв Льюис.

На моем сайте, на форуме «Психологическая культура» есть тема «Смерть близкого человека – как пережить?». Одна из участниц дает ссылку как раз на работу Льюиса о переживании горя.

Поддержку душе в самых трудных одолениях дает поэзия Зинаиды Миркиной. Вообще лучшая мировая поэзия (Гете, Рильке, Пушкин, Шекспир с его сонетами, Мандельштам…) – великое питание для страдающих душ. Назвав Зинаиду Миркину, назову и ее великого творческого спутника Григория Померанца. Глубочайший мыслитель, очень многое переживший и многих потерявший, человек исключительного духовного мужества. Чтение его текстов вдохновляет на жизнь. Крепитесь.

Ответ на ответ.

ВЛ, спасибо за ответ, я его часто перечитываю. Читаю Франкла, читаю и смотрю Миркину и Померанца… Спасибо и от моей сестры, она читает Померанца, и ее это очень поддерживает. Про себя пока писать не буду, горе движется, что-то меняется, но пока не легче, болит даже острее… Наверное, так и быть должно.

Еще из материнских писем. Жизненная ситуация другая.

ВЛ, мне 34 года. У меня растут два сына – старшему 16 лет, меньшему – 7. Я всегда была очень переживательной мамой – это, наверное, страхи детства – родители часто оставляли меня на бабушку и занимались своей жизнью. Всегда переживала за детей, а когда болели, то особенно сильно. И вот два с половиной года назад у меня умерла одномесячная дочка… После этого у меня возник страх, что с меньшим сыном может такое же случиться. Он растет здоровым парнем, и я стараюсь всеми силами отгонять эту мысль. Хожу в церковь, молюсь. Но страх остается. Младший сын стал капризным, у него появился страх остаться без матери – может быть, это еще и из-за того, что после смерти дочери муж нас бросил и с сыном не общается…

Я читала ваши книги, стараюсь работать над собой. Смогла преодолеть страх своей смерти, который тоже родом из детства. Но пережитая боль утраты осталась, и страх за сына неодолим… Я сильная женщина, но жить так очень трудно…

Оксана

Оксана, справитесь, – вопрос времени. Прошло его уже немало, но ведь душа имеет свое времяисчисление, и иные десятилетия равны минуте, а иные минуты – десятилетиям.

Вряд ли в таких случаях имеют силу какие-то рассудочные доводы, но все же напомню: во времена наших прабабушек в семьях умирал каждый второй-третий ребенок, и только многодетность семей обеспечивала воспроизведение рода. И сейчас та же природная закономерность жестокого отбора нет-нет да и пробивается сквозь все заслоны медицины и гигиены, социального и семейного обережения. На памяти моей – несколько случаев быстрых уходов из жизни детишек, едва успевших появиться, и нередко причины таких катастроф остаются нераспознанными. Все под Богом ходим, и старые, и средние, и малые, и самые крохи, хотя у них есть и защиты, не свойственные последующим возрастам.

Вы и сами понимаете: нет у вас оснований для повышенного, сверх обычного, беспокойства за жизнь вашего мальчика. Понимаете и то, что здоровье ребенка, душевное прежде всего, в немалой степени зависит от настроения мамы, от бодрости ее духа.

О поступке вашего мужа говорить не буду… Верю, что вы в своем горе и трудностях не останетесь одинокой, что есть родные и друзья, которые вас поддержат. Первостепенно важно, чтобы жизнь ваша и ребят наполнялась общением и разнообразными занятиями, чтобы было просто некогда горевать. Тогда и рана быстрее затянется, и страхи уйдут, и душа откроется любви и притянет ее.

Две прививки от родительского горя, уже недействительные

Что говорит нам о потере детей и родительском горе природа?

Вот что: для природных созданий потеря детенышей – событие весьма вероятное, можно сказать, обыденное. Детеныш слаб, беззащитен. Мир хищен, жесток, коварен. Даже самые удачные по наследственности малыши, пока не вырастут, подвергаются огромным опасностям. Взрослых родителей судьба тоже не балует. Вот почему так неукротимо избыточен половой инстинкт: для рода спасительно важно произвести на свет потомства как можно больше. Потеря многих возмещается прибытием еще многих и многих.

Боль от потери детенышей свойственна только тем природным родителям, которые о своих детенышах заботятся, выкармливают их, выхаживают, оберегают и защищают. Чем развитее существо, тем больнее. Вот у Есенина – потрясающее описание материнского горя не только собаки.

Утром в ржаном закуте, Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила сука, Рыжих семерых щенят. До вечера она их ласкала, Причесывая языком, И струился снежок подталый Под теплым ее животом. А вечером, когда куры Обсиживают шесток, Вышел хозяин хмурый, Семерых всех поклал в мешок. По сугробам она бежала, Поспевая за ним бежать… И так долго, долго дрожала Воды незамерзшей гладь. А когда чуть плелась обратно, Слизывая пот с боков, Показался ей месяц над хатой Одним из ее щенков. В синюю высь звонко Глядела она, скуля, А месяц скользил тонкий И скрылся за холм в полях. И глухо, как от подачки, Когда бросят ей камень в смех, Покатились глаза собачьи Золотыми звездами в снег.

Сколь продолжительным может быть такое запредельное горе у наших меньших братьев (в основном у сестер), нам неведомо; но хочется думать, что оно короче, чем такое же наше, короче, чем их собственная недолгая жизнь. Если у собаки рождаются еще щенки, то, возможно, прежних, потерянных, она забывает или вспоминает, глядя на новых, и думает, что они к ней вернулись…

А что рассказывает человеческая история?

Разное рассказывает. С одной стороны, родительское горе – данность безусловная, старше истории. С другой – немало примеров жестокого отношения к детям, равнодушия к потерям детей – и в античности (в Спарте особенно), и на Востоке, и в Африке, и в средневековой Европе, и позднее… Хрестоматийный случай ученика Сократа Ксенофонта, который в ответ на известие о гибели его сына в сражении спокойно ответил: «Я знал, что родил смертного», – еще далеко не самый впечатляющий.