Буйный бродяга 2014 №2

Лена покачала головой.

— Тебя защищает закон. Ты имеешь право с двенадцати лет решать, дома жить или в коммуне. Если что — тебя милиция защитит, у нас тоже есть своя милиция. А если ты боишься, лучше всего давай поедем с нами прямо сейчас. В автобус — и с нами. Не заходя домой. Вещи тебе в коммуне все дадут. Оттуда позвоним семье и сообщим о твоем решении. Ну что — рискнешь?

Лена вышла из-за колонны, обнимая за плечи светловолосую девочку, подошла к группе ребят. Учительница сказала несколько слов, и тотчас трое парней сомкнулись вокруг девочки, защищая ее от посторонних глаз. Вся группа коммунаров медленно двинулась к выходу, к автобусу, покрытому детскими разноцветными рисунками.

Дым до темноты слонялся с друзьями по городу — благо суббота. Наконец, забрели на огороженную территорию, где был заложен котлован будущей фабрики.

Над стройкой взметнулся исполинский пластиковый купол. По периметру уютно перемигивались цветные огоньки, взбегали вверх, снова спускались, внутри что-то глухо бухтело, переворачивалось, посверкивало временами. Зрелище завораживало.

— Все-таки это дико, — сказал Дым, — на Тайване, там было проще. Ты стреляешь, в тебя стреляют...

— Понимаю тебя, — серьезно ответила Дана, — я сама отслужила в Италии, там только ОЗК достали, радиоактивность же. Но проще — ты стреляешь, в тебя стреляют. А тут — муть какая-то, болото. Рожи эти — улыбчивые, такие приличные. И как подумаешь, что эти рожи могут в больших кабинетах потом оказаться. Как Первый Союз-то погиб?

— Ну мы тоже тут иногда... стреляем, — вскользь заметила Катя.

— Да и не только вы, но и обычные люди вообще-то в милиции регулярно дежурят, — добавил Рашид.

Дым нащупал руку Даны и осторожно сжал ее. Дана не выдернула ладонь — сухую, теплую, крепче сомкнула пальцы. К горлу Дыма подкатил комок.

— И все-таки, — вздохнула Дана, — ну ладно, в горсовет мы их не пустили. Из партии их Алиса с Колей вычистят. Но давайте уже вернемся к основе — к материализму. Пока люди в их магазины идут и деньги там оставляют — эти граждане будут процветать. А люди туда будут идти! Потому что безденежное распределение пока плохо работает. На базу за продуктами зайдешь — там хлеб и консервные банки. Колбасу завезут — сразу толпа, свой лимит на месяц выбирают. У них потом портится эта колбаса...

— Или странным образом в магазинах Барсика оказывается, — добавил Рашид, — с чем тоже бы надо разобраться.

— Даже не в этом дело. Предварительные заказы тоже у нас плохо работают. А к Барсику зайдешь — все,что угодно, пожалуйста. Конечно, все ломятся, и все за деньгами охотятся в итоге.

Дым покрутил головой:

— Подождите, ребята! А для чего мы тут фабрику-то строим?

Все замолчали, посмотрели на него. Дана вдруг придвинулась ближе и сама перехватила его руку.

— Пищевая фабрика! — с энтузиазмом воскликнул Дым, — она же все мелкотоварное производство вытеснит, всех фермеров. Крупное производство же всяко выгоднее мелкого. Мы здесь сорок линий гидропоники закладываем. Две такие фабрики кормят весь Ленинград, вы в Ленинграде на базах были? Там куда круче, чем у Барса в магазинах! Там все есть и всегда, а если нет — заказ за сутки выполняют. И все на автоматике, инженеры работают, биологи, на базах — роботы. Так что еще полгода — и разорится весь этот ваш Снежный Барс. Пусть на производство устраиваются!

— Н-да, а ведь ты прав, — произнес Олег, — боюсь, когда это до них дойдет, они фабрику и взорвать могут.

— На Тайване взрывали такие, — усмехнулся Дым, — мы им показали.

— Да нет, наш Барс поумнее, — возразил Рашид, — эти взрывать не пойдут. Они и на производство устроятся, что вы думаете. Дипломы себе сделают. В кабинетиках сядут.

— И это тоже наше дело, — ответила Дана, — смотреть, чтобы они не сели в кабинетиках. Если мы не будем смотреть — то кто?

— Правильно! — согласился Дым, — кроме нас — некому.

И уже решительно, не стесняясь, обнял Дану за плечи.

Ольга Смирнова

Садовник

— Погодите здесь, — велел Чок-чок малым, — посидите, папка скоро вернется, — он махнул рукой в сторону разлапистой низкой лавочки у крыльца. Ему было неловко перед детьми за свое внезапное волнение. За то, что вот они в разъездах уже несколько дней и с утра ничего не ели. Да и вообще за те неудобства и изменения, которые произошли в их жизни из-за него. Так что он даже начал называть себя в третьем лице, хотя дети его были не так малы и не так просты, чтоб это им подходило.

— Буквально пять-десять минут, чтоб все выяснить, и пойдем обедать, — продолжил он виновато.

— Ничего, пап, — сочувственно откликнулся старший, — мы совсем не хотим есть. И никуда не торопимся.

Мелкий энергично закивал, поддерживая брата, и ободряюще потерся щекой о рукав Чок-чокова пиджака, перед тем как отпустить его руку.

Чок-чок благодарно улыбнулся им, поставил сумку на гравиевую дорожку у скамейки и вошел в невысокое здание, по-видимому, местного управления. Худенький парнишка, дремавший у окна, встрепенулся и энергично замотал головой, отгоняя сон.

— Да, я и есть председатель, — важно сказал он, — только давай, братишка, пошустрей что ли, излагай, мне уже домой пора, часы-то приема видал на двери, нет? Я, между прочим, с ночной смены, не спавши вообще. Вот ведь почему-то с утра никто не приходит, сижу тут носом клюю один, все к концу норовят, как нарочно, домой не уйти, а меня тут вообще рубит совершенно, после ночной-то смены, прикинь, а ещё, между прочим, тоже дома невеста ждет, — скороговоркой выпалил он эту совершенно избыточную информацию, контрастирующую с важностью начала.

Парнишка явно был избран недавно, незаменимость и публичность его должности, очевидно, доставляла ему немалое удовольствие.

— Извини, — ответил Чок-чок, вдруг совершенно успокаиваясь, и даже как бы принимая внутри себя какое-то решение, — я быстро. Нам бы туда-сюда, где-нибудь остановиться, а главное дело — поесть, я с малыми поскольку. А вообще, наверное, хотел бы остаться здесь у вас, например, работать и все такое.

Председатель запустил руку в свою густую шевелюру и шумно выдохнул:

— Ну поесть не проблема, в столовую идите, там накормят, чего ж. Разместим вас тоже в общем, без проблем... А ты вообще сам-то откуда?

— Ну вообще вот последнее время у Реки жил.

— О, хорошие места, — улыбнулся Председатель, — мы туда по малолетству ездили, на каникулы. Друган у меня с тех краев. А чего уехал?

— Ну, не знаю, — замялся Чок-чок, — не, так все нормально было, не думай… так получилось…

Председатель смотрел выжидательно, очевидно, намекая на недостаточность этой информации.

— Ну меня там тоже все спрашивали, удивлялись, уговаривали остаться, обижались даже…

Чок-чок вспомнил, как его приятель обиженно пожимал плечами и даже шмыгнул носом, как маленький. «Я думал, мы друзья», — сказал он напоследок, и никакие уверения в неизменности их дружбы его не убедили. Люди у Реки вообще отличались редкой сентиментальностью, обидчивостью и почти детской непосредственностью. В краях, где Чок-чок вырос, было все не так. Дома резали воздух точеными зубцами, деревья тянулись ввысь резкими ветками, остроугольные дворы стерегли ребят, а по черно-белому небу стремительно летели перистые облака. Когда он прощался с родными, уезжая оттуда много лет назад, они только молчаливо обнимали его, чуть кривя длинные сухие рты.

Председатель поднял брови.

— Ну, я перестал верить, что ли … В Реку эту то есть. А если не веришь, жить там не с руки. А на празднике корабликов у моих малых не поплыли кораблики. Точнее, не ожили… В общем, ты, наверное, не поймешь…

— Слушай, а как ты малых-то сорвал с места?

— Они ж сами захотели со мной поехать, их же спрашивали, могли б остаться. Я ведь думаю о них тоже, учитываю. Я из-за них к Огнепоклонникам, например, даже не пробовал. Хотя мне как раз их темы нравились с детства, зажигательные. Но там расизм этот дурацкий, антропоцентризм. Да и климат жаркий для малого. Пускай попробуют — там, здесь, ещё, может, где, увидят, чего и как. Да, я знаю, что обычно по-другому считают, но вот я — так. Ничего, вырастут — решат, где им лучше. Вот я вырос вообще совсем в другом мире, в большой городской коммуне. Она строилась вокруг нескольких предприятий таких, роботы, все дела. На одном из них работали мои отец с матерью, — зачем-то рассказал Чок не к месту, — у нас верили в науку, прогресс и технологии…

— И что же — ты разуверился, что ли?

— Да нет, просто мне это скучно стало. К тому же, я никак не мог научиться плавать — вот беда. Всему научился, а этому — нет. Хотя у нас был прекрасный бассейн — с аквапарком, водяными горками и прочим. Настоящий дворец Воды — у нас его так и называли. И тренеры — профессионалы. Но вода там была ненастоящая все равно. Я хотел увидеть настоящую воду… Я бывал в настоящих горах, под настоящими облаками, даже в космосе побывал. А вот реки настоящей не видел. Поэтому я и поехал туда, как выучился, так сразу и поехал, чтоб посмотреть на Реку.. А когда увидел, то прям поверил в неё спервоначалу.

— А плавать…

— Ну конечно, я, как и все у нас, у Реки, быстро стал отличным пловцом.

— Чего ж случилось-то? — допытывался Председатель, — утоп, что ли, кто из знакомых, не дай бог? Или русалки переманили девушку?

— Нет, зачем. Скорей уж, наоборот. Просто как-то не сложилось. Это течение, мелкие камешки, песок, плеск, водомерки, шум водопада — как-то поверхностно слишком, что ли, для меня, ну — неглубоко. Ну я б хотел как — чтоб легко, но глубоко, да. К тому же я строил мост, а он вырос криво. Ну, народ сказал, что так и надо, да. Мол, чтоб рябина с одного берега могла к дубу перебраться на другой. У них все так растет, что с Рекой связано.

— Так ты…

— Ну да, я он и есть. Выращиватель и вообще раститель. Ну кто-то садовником называет да, пускай, для простоты… Да, широкого профиля — дети, мосты, как я говорил, дороги разные, дома, деревья и вообще…

— Да, это нам подходит, — внезапно оживился председатель, забыв тут же обо всех остальных не вполне понятных ему тонких обстоятельствах — это нам очень подходит!

— Ну, конечно, подходит, — улыбнулся Чок, — я ж всегда говорил, что везде работу найду.

Они вышли вместе с Председателем, и Чок-чок призывно махнул рукой ожидавшим его пацанам — старшему, слегка щурившему стальные глаза, и малому — теребящему свои жабры, как он всегда делал, когда волновался.

По пути в столовую они пересекли центральную площадь и прошли мимо цветастого троцкого. Пока они шли, Чок-чок насчитал по крайней мере пять таких фигурок разных размеров и раскрасок, но эта была, несомненно, самой яркой и богатой — троцкий выделялся ярко-рыжей шевелюрой под романтичной широкополой шляпой и длинными ресницами, обрамляющими выпуклые анимешные глаза ярко-зеленого цвета — на потребу девочкам. Книзу троцкий плавно перетекал в веснушчатый ствол сосны, ветки которой сплошь были обвязаны разноцветными ленточками.

Смущаясь самого себя, Чок-чок пожал плечами и тоже повязал ленточку, которую протянул ему радушный Председатель, вываливший из карманов целый ворох тряпиц разных цветов и размеров. Чок-чок выбрал зеленую, а его дети — по красной.

Переводы

Гарри Тертлдав

Возвращение императора

От переводчика: Автор рассказа — американский писатель-фантаст и дипломированный историк-византист Гарри Тертлдав. Русскоязычным любителям фантастики могут быть известны такие его романы и сериалы как "Флот вторжения" (Земля 1942 года подвергается нашествию пришельцев из космоса), "Пропавший легион" (приключения римских легионеров в фантастическом параллельном мире), "Череп грифона" (путешествия греческих мореплавателей в эпоху Александра Великого) и многие другие. Предлагаемый вашему вниманию рассказ публикуется на русском языке впервые, хотя появился на свет почти четверть века назад. Что только придает особую пикантность описываемым коллизиям и решениям, которые принимают его герои…

29 мая 6961 года от Сотворения Мира (1453 год от Р.Х.)

Пушка гремела в отдалении, и каждый ее выстрел напоминал плач существа, вырвавшегося из ада. Казалось, весь воздух был наполнен лязгом мечей и треском копий, криками и воплями на греческом, итальянском, турецком; воздух был пропитан дымом и отчаянием. Османы вошли в Константинополь. Царица Городов, Новый Рим, тысячелетняя столица Империи — пала.

Седеющий мужчина с непокрытой головой вошел в великий собор Святой Софии. Священнослужители, все еще находившиеся там, молились о спасении, которое не придет. Один из них низко склонился перед вошедшим:

— Господин, есть ли… — начал было он, но тут же умолк, словно страшась воплотить свой вопрос в слова.

Седой человек сделал это за него:

— Шанс? Ни единого, — объявил Константин Одиннадцатый Палеолог, император и самодержец ромеев. — Все потеряно. Я выбросил свою корону, когда понял, что мы не сможем остановить их. Я бы и сам бросился в гущу битвы, но мне противна сама мысль о том, чтобы оставаться в Константинополе, которым правят турки, — пусть даже в виде трупа.

— Вы не думали бежать, государь? — голос священника дрогнул. — Вы ведь сможете найти путь через кольцо неверных, которое смыкается вокруг нас? — Он ненавидел себя за ту призрачную надежду, которую слышал в своем голосе.

— Вот что я думаю о побеге! — ответил император и плюнул на мраморный пол, запятнанный кровью раненых, которые пришли в великую церковь, чтобы помолиться или умереть. — Клянусь Господом, сыном Его Иисусом Христом, непорочной Девой, породившей Его, и святыми угодниками, я лучше умру и умру с радостью, чем помыслю о бегстве!

— Что же тогда делать, мой господин?

Константин тяжело вздохнул:

— Я не знаю. Я пришел сюда, чтобы молить о чуде. Чтобы Господь позволил мне снова увидеть этот город в христианских руках. Но остались ли у Него чудеса для моей империи, для этого города, для меня?..

Мантия жемчужного пламени внезапно окружила императора во всей его славе.

Священник вскрикнул. Константин, все еще сжимавший в руках меч, медленно погрузился в пол. Какое-то мгновение спустя священник все еще мог видеть его, даже сквозь мраморную плиту. Только что император был здесь — и вот он исчез, словно растворился в мраморе. Священник упал на колени.

— Kyrie eleison! Christe eleison! — повторял он снова и снова. — Спаси, Христос! Господи, помилуй!

…Константинополь пал. Тело императора так никогда и не было найдено.

7 июня 2003 года (7511-й год от Сотворения Мира).

Пулеметная очередь ударила с вершины полуразрушенной стены Феодосия. Пули отскочили от греческого БМП, прошили кустарник и подняли несколько фонтанчиков грязи — в каком-то в метре от лица Янниса Паппаса. Сержант прижался к земле, как будто она была его возлюбленной. Орудие БМП заговорило в ответ — один раз, второй, третий. Древняя кладка и ошметки турецких тел полетели в воздух. Паппас завопил в животном восторге и вскочил на ноги, сжимая свою штурмовую винтовку.

Сержант и его взвод прошли вслед за БМП в город сквозь укрепления из другой эпохи. В нескольких метрах от них виднелся дорожный указатель, который, будто пьяный, покачивался на ветру. Надпись была на непонятном турецком, даже алфавит был чужим для Паппаса, но одно слово он узнал: "ИСТАНБУЛ". Он показал знаку непристойный жест и закричал:

— Теперь мы здесь, и это снова Константинополь, сволочи!

Люди рядом с ним кричали до хрипоты. Рядовой по имени Георгий Николаидис перекрестился. Слезы текли по его щекам, оставляя чистые дорожки в маскировочном гриме. Паппас ничего не сказал ему.

Его собственный взгляд был затуманен — царица городов, Город, снова был греческим, пятьсот пятьдесят лет спустя. Ради Бога, в которого он не верил с тех пор, как был ребенком, это стоило нескольких слез.

F-16, украшенный красными квадратами — опознавательными знаками турецких ВВС, — проревел прямо над их головами, чуть выше верхушек деревьев. Греки снова бросились на землю. Земля под ними задрожала и словно великан ударил их по ушам — бомбы разорвались слишком близко. Закричал солдат, задетый осколком. Еще один взрыв, на этот раз над головой, — зенитная ракета буквально сорвала истребитель-бомбардировщик с небес.

Паппас поднялся первым. Он был сержантом, командиром, и его долг заключался в том, чтобы подавать другим пример. Впрочем, он не мог удержаться от того, чтобы бросить взгляд наверх из-под козырька шлема. Анастасий Киапос прекрасно понимал этот взгляд.

— У них и так осталось немного самолетов, чтобы бросить против нас. Теперь у них на один меньше.

— У них вообще не осталось слишком много чего бы то ни было, чтобы бросить против нас, — сказал Паппас. — Не с русскими, которые закатывали их в асфальт от самой Армении.

— Они не смогут остановить русских, — довольно заметил Киапос. Удовольствие от того, что кто-то другой давит турок, было чуть меньше удовольствия от возможности раздавить их самому.

— Завтра русские смогут помахать нам с другого берега Мраморного моря, — сказал Паппас, — и я помашу им в ответ. Но Константинополь останется нашим.

Это было цена за то, что греки повернули оружие против своего прежнего НАТОвского союзника, и русские были готовы ее заплатить.

Другие самолеты появились в небе, на этот раз они шли с запада. Греческие бомбардировщики, которые держали курс к мостам Золотого Рога и Босфора. Когда мосты будут уничтожены, турки не смогут перебросить новые подкрепления в город — при условии, что у них вообще остались подкрепления…

* * *