Неизвестные страницы истории российского флота

Старший офицер выдал ключ. Прилег подремать еще несколько минут в ожидании сигнала „на молитву“.

Вдруг его словно тряхнуло. Корабль вздрогнул. Каюта заходила ходуном. Лампочка погасла.

В недоумении, что случилось, старший офицер вскочил. Послышался необъяснимый треск. Зловещее зарево осветило каюту…

В умывальнике, подставляя головы под краны, фыркала и плескалась команда, когда страшный удар грохнул под носовой башней, свалив с ног половину людей. Огненная струя окутанного ядовитыми газами желто-зеленого пламени ворвалась в помещение, мгновенно превратив царившую здесь только что жизнь в груду мертвых, прожженных тел.

Босиком, в накинутом пальто, старший офицер выскочил наверх. Ужасающая картина приковала его. Над мостиком сверкал огненный смерч. Ревела стихия ужасающего взрыва. Словно мячики, кувыркались в воздухе люди и тяжести.

— По орудиям! Отражение атаки! — бросился Городысский в казематы, сзывая людей, полагая, что корабль атакован подводными лодками.

Как безумные, неслись с носа люди… На палубу выскочил командир. Что случилось?!

Страшной силой нового взрыва вырвало стальную мачту. Как катушку, швырнуло к небу броневую рубку (25 000 пуд.).

— Распоряжайтесь здесь! — И командир побежал к месту взрыва…

Взлетела на воздух носовая дежурная кочегарка. Корабль погрузился во тьму.

Минный офицер, лейтенант Григоренко бросился к динамо, но мог добежать только до 2-й башни. В коридоре бушевало море огня. Грудами лежали совершенно обнаженные тела…

Трюмный механик, старший лейтенант Пахомов с трюмными унтер-офицерами стремился пробиться дальше. Но взрывы гудели. Рвались 130-миллиметровые погреба…

С уничтожением дежурной кочегарки корабль остался без паров. Нужно было во что бы то ни стало развести их, чтобы пустить пожарные водометы и зажечь свет. Старший инженер-механик приказал поднять пары в кочегарке № 7. Мичман Игнатьев, собрав людей, бросился в нее…

Взрывы следовали один за другим (было 25 взрывов). Детонировали группировавшиеся в носу погреба. Корабль кренился на правый борт, все более и более погружаясь в воду.

Вокруг кишели пожарные, спасательные пароходы, буксиры, моторы, шлюпки, катера… Командир на носу, старший офицер в корме распоряжались тушением и локализацией не затронутых еще детонацией погребов. Протянутые с пароходов шланги мощными струями воды заливали огнедышащие развороченные кратеры. Стоящие кругом люди направляли „пинки“, но взлетал новый взрыв и пожирал всех. На смену появлялись другие, хватались за новые шланги, но, как и те, исчезали в новой вспышке…

Последовало распоряжение затопить погреба 2-й башни и прилегающие к ним погреба 130-мм орудий, чтобы перегородить корабль. Для этого нужно было проникнуть в заваленную трупами батарейную палубу, куда выходили штоки клапанов затопления, где бушевало пламя, клубились удушливые пары и каждую секунду могли детонировать заряженные взрывами погреба. Только геройское самопожертвование могло пойти на это.

Старший лейтенант Пахомов с беззаветно отважными людьми вторично ринулся туда. Растаскивая обуглившиеся, обезображенные тела, грудами завалившие штоки, причем руки, ноги, головы отделялись от туловищ, Пахомов со своими героями освободил штоки и наложил ключи. Но в этот момент прогремел новый взрыв. Пламя обдало героев. Люди вспыхнули, как свечки… Еще не сознающий страдания, Пахомов довел дело до конца и выскочил на палубу. Увы, его унтер-офицеры не успели… Погреба детонировали. Ужасающий взрыв захватил и разметал их, как осенняя вьюга опавшие листья…

Крен корабля стал угрожающим, гибель неминуемой. Командир решил буксировать корабль на мелкое место…

К трапу подошел „Пулемет“ (название катера командующего флотом. — Авт.) с адмиралом Колчаком…

Огненный дождь горящего пороха, черная, искрящаяся зловещим заревом туча стояли над лежащим на боку флагманским кораблем…

Адмирал быстро поднялся на борт. Босой, с обожженными порохом ногами, старший офицер встретил его.

— Что произошло?! Что делаете? Где командир? — отрывисто спросил адмирал.

— Взрыв носовой башни… Топим погреба… Хотим развернуться кормой к северному берегу… Командир на баке…

Крен резко увеличился. Стало трудно держаться на палубе. Колчак, постояв несколько минут и оценив обреченность корабля, приказал экипажу оставить его.

Старший офицер закричал в мегафон:

— Спасайте раненых! Оставлять корабль с левого борта.

Офицеры и матросы бросились по низам. Душераздирающие сцены…

На палубе появился машинный старшина Белугин. Весь в огне, с оторванной ступней. На плечах вытащенный из огня раненый товарищ. Кровавый след шел за ним.

— Белугин! Что ты делаешь? Ты же без ноги.

Унтер-офицер глянул вниз и замертво, вместе с ношей, рухнул на палубу…

В некоторых казематах застряли люди, забаррикадированные лавой огня. Выйдешь — сгоришь. Останешься — погибнешь. Их отчаянные крики походили на безумные вопли потерявших рассудок.

Некоторые, попав в капканы огня, стремились выброситься в иллюминаторы, но застревали в них. По грудь висят над водой, а ноги в огне…»

Вот рассказ матроса с миноносного мотора: «В иллюминатор высунулся боцманмант. Как-то сложился плечами и протискался до груди. А дальше не может. Ни вперед, ни назад. Мы к нему. Самим страшно. Корабль совсем накренился. Того и гляди, ляжет и задавит. Вмиг подлетели. Хвать что было силы за плечи, рванули раз, другой, аж кости затрещали. Застонал несчастный. Мы понатужились — раз, раз, — не идет. Взмолился:

— Пустите, братцы!.. Спасибо! Мне все одно помирать… Своих душ не губите за меня… Ваше благородие, прикажите отваливать…

И было время. Только мы успели отскочить, как бортом его и прикрыло. Умирать буду, а этого не забуду. Какие глаза?! Господи! Какие глаза… Смерть неминучая. Ужас. Страдание. Тоска бездонная.

Между тем в 7-й кочегарке кипела работа. Зажгли в топках огни и, выполняя полученное приказание, подымали пары.

Но крен вдруг сильно увеличился. Поняв грозную опасность и не желая подвергать ей своих людей, но полагая все же, что нужно поднять пар — авось пригодится, — мичман Игнатьев крикнул:

— Ребята! Топай наверх! Ждите меня у антресолей. Понадобитесь — позову. Я сам перекрою клапана.

По скобкам трапа люди быстро вскарабкались наверх. Но в этот момент корабль опрокинулся. Только первые успели спастись. Остальные вместе с Игнатьевым остались внутри… Долго ли жили они и чего натерпелись в воздушном колоколе, пока смерть не избавила их от страданий…

Много позже, когда подняли „Марию“, нашли кости этих героев долга, разбросанные по кочегарке…

Лейтенант Григоренко, пробегая в последнюю минуту по низам — не застрял ли где какой раненый или обожженный, — вдруг услышал дикие крики, пронизывавшие погруженную во тьму пустыню корабля. Крики шли из кубрика под 19-м казематом. Бросился туда.

Запертый в карцер, всеми забытый арестованный матрос бился о решетку… Охранявший его часовой убежал, забыв в панике выпустить его.

В луче электрического фонаря сверкнули обезумевшие глаза. Разбитые в кровь руки из последних сил потрясали решетку. Несчастный воплем кричал, взывая о помощи…

Но не было ключей… Лейтенант бросился искать лом или кусок железа, чтобы взломать замок, — ничего! Стал вместе с арестованными изо всех сил трясти решетку — не поддается. А крен увеличивается… Ноги скользят… Уже стоять невозможно… Снова бросился с фонарем искать что-нибудь, когда вдруг луч осветил лежавший на палубе ключ, вероятно, часовой, убегая, бросил его.

Оба — и спасенный и спаситель — мигом выскочили наверх… Корабль опрокидывался…»

Из вахтенного журнала линкора русского Черноморского флота «Евстафий», запись от 7 (20) октября 1916 года:

«6 ч 20 м — на линкоре „Императрица Мария“ большой взрыв под носовой башней.

6 ч 25 м — последовал второй взрыв, малый.

6 ч 27 м — последовали два малых взрыва.

6 ч 30 м — линкор „Императрица Екатерина“ на буксире портовых катеров отошел от „Марии“.

6 ч 32 м — три последовательных взрыва.

6 ч 35 м — последовал один взрыв. Спустили гребные суда и послали к „Марии“.

6 ч 37 м — два последовательных взрыва.

6 ч 40 м — один взрыв.

6 ч 45 м — два малых взрыва.

6 ч 47 м — три последовательных взрыва.

6 ч 49 м — один взрыв.

6 ч 51 м — один взрыв.

6 ч 54 м — один взрыв.

7 ч 00 м — один взрыв. Портовые катера начали тушить пожар.

7 ч 01 м — один взрыв. „Императрица Мария“ начала погружаться носом.

7 ч 08 м — один взрыв. Форштевень ушел в воду.

7 ч 12 м — нос „Марии“ сел на дно.

7 ч 16 м — „Мария“ начала крениться и легла на правый борт».

Много лет спустя в своих воспоминаниях действительный член Русского морского собрания, Русского военно-морского союза, бывший офицер «Императрицы Марии» лейтенант В.В. Успенский так напишет о некоторых обстоятельствах трагедии «Императрицы Марии»: «6 октября 1916 года с 4 ч утра я был вахтенным начальником линкора, стоявшего на бочке Севастопольского рейда. В 6 ч объявили побудку команды. Вахтенный офицер мичман Шулейко успел обойти все кубрики и приблизительно в 6 ч 20 мин доложил мне, стоявшему около кормовой трубы, что одевание команды и вязка ею коек проходят нормально. В этот момент ко мне подбежал один из комендоров 1-й башни и крикнул: „В первой башне пожар!“ Я помчался к кормовой рубке, чтобы включить колокола громкого боя. Но через какие-то 2–3 секунды волной взрыва меня подняло в воздух. К счастью, я упал на сложенный чехол от катера, и это смягчило удар. Мичман Шулейко, стоявший ближе к борту, был выброшен в море. Поднявшись на ноги, я увидел, что вместо носовых боевой рубки, мачты и трубы стоял столб черного дыма, поднимавшийся к небу. Вся палуба была покрыта медленно горящими пластинами пороха. Вскоре стали взрываться патроны 130-миллиметровой артиллерии в погребах по соседству с 1-й башней. Минут через 20 заметил, как от нас спешно стали отбуксировать линкор „Императрица Екатерина П“, стоявший от нас на расстоянии 400 метров. Опасались, видимо, что от нашего взрыва сдетонируют и их снаряды. А ведь рядом находилась Сухарная балка, где хранился весь боевой запас флота и крепости! Было сознание обреченности. Однако произошло какое-то чудо: после почти часового пожара наши снаряды не взорвались, хотя и находились среди огня…»

И снова воспоминания капитана 2-го ранга А.П. Лукина: «Нет возможности описать все бесчисленные подвиги офицеров и матросов в борьбе за жизнь корабля и за жизнь своих товарищей. В эти последние 50 минут страшной агонии экипаж явил миру всю высоту духа, доблести и долга русских моряков. В этом героизме самопожертвования и человеколюбия, проявленном на залитой кровью и огнем палубе, сказалась историческая сущность русской души. Новым ореолом славы засветилось имя „Императрица Мария“…

Среди дыма и огня командир махнул рукой.

— Спасайся!

Кто по шлангам, кто по концам быстро спускались люди на пароходы, буксиры, катера… Кто бросался прямо с борта. Много народу пропало, запутавшись, как рыбы в неводе, в разорванных, болтающихся противоминных сетях. С рук на руки перебрасывались изуродованные тела еще живых людей.

Адмирал Колчак сошел на мотор. Корабль накренился на 90 градусов. Из кают-компании донесся жалобный аккорд свалившегося пианино… Все — люди, кто не успел вскочить на борт, тяжести, шлюпки, орудия — посыпалось в воду. Корабль на секунду замер и… опрокинулся. Показалось зеленое днище со скользящими по нему людьми, четыре винта, два руля.

Кучка офицеров и матросов, сгруппированные у киля. Шлюпки мигом бросились к ним, чтобы успеть спасти до водоворота.

— Прыгай в шлюпки! — приказал матросам оказавшийся на днище старший офицер.

— Сперва вы, ваше высокоблагородие. Мы за вами.

— Прыгай, говорю вам!..

Но матросы настаивали, чтобы офицеры сошли первыми. Наконец их посадили. Сели и офицеры. „Старшой“ и юнкер флота Андреев остались одни.

Наступила реакция. Сказалось все пережитое. Глубочайшая апатия ко всему и к самой жизни. Только присутствие юнкера Андреева спасло Городысского.

Видя, что „старшой“ словно в столбняке, что дно ускользает из-под ног и начинается бурление водоворотов, Андреев закричал:

— Спасите! Здесь старший офицер — и столкнул его в подскочившую шлюпку…

В окровавленных фартуках хирурги и врачи сбились с ног. Полные крови тазы, красные смоченные куски ваты, бинты… Мобилизованы все сестры милосердия, все жены офицеров.

Доставлены 350 раненых и обожженных. Но каких раненых?! Каких обожженных?! Все тяжелые. Всюду кровь. Невероятное зловоние. Страшные, невыразимые, безумные крики лишившихся рассудка… Люди умирали на полуслове.

К своему электрику подошел лейтенант Григоренко. Этот электрик при съемке и постановке на якорь всегда проводил так называемую летучую проводку телефона для передачи с мостика приказов в корму и на бак. Завидев своего начальника, стал проситься обратно на корабль, спрашивал, скоро ли его починят, интересовался, спаслись ли командир и старший офицер, и вдруг как закричит:

— На баке! Подавайте перлиня!..

И тут же испустил дух.

В первые два дня умерли 170 человек. Похороны были потрясающими. Провожал весь город. Гудели колокола всех церквей. Гробы утопали в цветах.

На северном берегу большого рейда высится одинокий курган. Над ним, обращенный к морю, огромный, видимый издалека деревянный крест — братская могила „Императрицы Марии“. Уже после гибели линкора было установлено, что всего на „Императрице Марии“ погибли 228 человек (по другим данным, 260), а еще 232 получили ранения или ожоги».

В 1939 году вышла в свет книга воспоминаний бывшего матроса «Императрицы Марии» Т. Есютина «Гибель „Марии“» (Есютин Т., Юферс Ш. Гибель «Марии». — М. — Л, Военмориздат НКРК ВМФ СССР, 1939 г.). В книге Т. Есютин подробно рассказывает о гибели своего корабля: «Линейный корабль „Императрица Мария“ — матросы между собой называли его „Марухой“ — строился в Николаеве. Я попал на этот злосчастный корабль в 1914 г. по назначению Севастопольской артиллерийской школы, за семь месяцев до его выхода в море. Вначале я работал на корабле „Императрица Мария“ по установке электрических моторных приборов и электрических боевых проводок.

6 октября, в последний день перед взрывом, „Императрица Мария“ приняла полный запас угля и нефти. Затем была произведена догрузка снарядов и снабжения; корабль был приведен в полную боевую готовность. Предполагали, что через несколько дней „Императрица Мария“ выйдет в море для боевых операций. Матросы работали весь день без передышки. Вечером произвели так называемую ночную уборку. Устали до того, что и гулять не пошли, а поскорее разобрали свои койки с сеток и легли спать. На корабле наступила полная тишина, и к 10 часам вечера на палубе и в кубриках можно было встретить только одиноко бродившего вахтенного да полусонных дневальных, приставленных к казематам, куда были заперты наши товарищи, „провинившиеся“ за день.

Наступило утро 20 октября 1916 года. Дежурный горнист заиграл „побудку“. Ему ответили другие горнисты. По кораблю раздались голоса горнистов и вахтенных:

— Встава-ай! Подыма-айся! Койки наверх!

Я в это время служил в должности гальванерного старшины 2-й башни двенадцатидюймовых орудий и спал в башне. В рабочем отделении вместе со мной помещались еще три товарища. Они только вчера приехали из отпуска. Наверху, в боевом отделении находились шесть комендоров башни. Под нами в зарядном отделении помещались штатные гальванеры и до 35 человек башенной прислуги.

Как гальванерный старшина я тоже обязан был будить и гнать подчиненных „на молитву“, во время которой происходила „поверка“ по башням. Эта глупейшая „молитва“ была обязательна для всех, и кто не выходил на нее, того ставили после обеда „под винтовку“ на два или на четыре часа. Как тут не торопиться самому и не подгонять других! По первому рожку я вскочил на ноги, свернул свою койку, крикнул дневальному:

— Внизу встают ли?

— Все встают! — ответил дневальный.

Я обратился к приехавшим из отпуска:

— Вставай, ребята, пока боцман не видит!

Ребята заворошились.

— Дай поспать… Всю дорогу не спали!

— На молитву-то надо явиться!

— Хрен с ней, с молитвой… не пойдем на молитву и вставать не будем!

— Ну, глядите… Попадет, на себя пеняйте!