Большая рыба

Некогда ждать, пока они очухаются, выползут из кубрика. Саунаг привязал штурвал к сиденью и бросился на палубу. Включил лебедку. Ваера начали сматываться. Левый натянут, правый провисал. На барабан, однако, оба наматывались равномерно. Да где же эти обормоты, чего они мешкают? Саунаг готов был лопнуть с досады. Ну конечно, зацепились за что-то, обычное дело. Сейчас ваер высвободится. Не впервые. Натянется. Качнет судно. Все будет в ажуре. Но со дна души холодком потянуло — поднимался страх.

Обстановка менялась стремительно, некогда додумывать длинные мысли. До него вдруг дошло: что-то не так, не то происходит, что должно происходить, тут действует логика, понять которую он не в состоянии. Потому и все последующее оставалось загадкой. Теперь и мачта, оторвавшись от судна, могла взметнуться вверх. И волна могла расти не вверх, а вниз. И небо быть снизу, а море — сверху. Ему было знакомо это чувство. Еще с тех пор, когда трал выловил со дна морского обросшую водорослями мину. Или когда однажды в шторм отказал мотор и судно понесло на скалы.

Перед глазами мельтешили чайки: клювы разинуты, желтые лапы растопырены, тянутся вниз, будто ищут опоры. Казалось, судно и сам Саунаг магнитом притягивают чаек, птицам приходилось преодолевать сопротивление. Слева по борту плыл буй. Саунаг впился в него глазами. Буй подплывал все ближе. Черный буй среди синих волн.

Потом судно накренилось. Может, на левый, может, на правый борт. Он уже плохо соображал. Почувствовал, как из-под ног уплывает палуба, превращается в стену, а он пытается припасть к ней, вцепиться в нее руками, распластаться на ней. Потом Саунаг увидел судно над головой — так козявка видит башмак, грозящий ее раздавить. И затем оказался в воде. Прыгнул, упал, сорвался — не смог бы объяснить.

Вынырнув, Саунаг откашлялся, вобрал побольше воздуха. Но волна накрыла его, и он подумал: надо снять ботинки. И еще почему-то подумалось, что у старшей дочери сегодня день рождения. Должно быть, он слишком рьяно молотил руками и ногами, это мало походило на плавание, в ушах звон, ломило виски. Надо же именно сегодня такому случиться. Почему сегодня?

Немного придя в себя, Саунаг метрах в трех увидел металлический островок с крутыми скатами. С его точки зрения — полупловца, полуутопленника — островок казался довольно высоким, хотя волны временами перехлестывали поверх него. Только теперь наконец все пережитое и свершившееся отложилось в связное умозаключение: металлический островок был днищем его судна; судно перевернулось, остальные там, внутри. Доносился слабый стук — или померещилось? Нет, работал судовой двигатель. И выступавший из воды гребной винт вращался, словно барабан лебедки, левый ваер скользил поперек днища, поверх рулевого пера. Странно, подумал он, раз наматывается правый ваер, вроде бы должен наматываться и левый, они же друг с другом связаны. А если зацепился левый ваер, почему он тянет борт под воду?

Дождавшись очередной волны, Саунаг ухватился за киль. Волна покатилась обратно, удержаться не удалось, но следующей волной его подкинуло выше, и он взобрался на скользкое днище.

Ваер все еще накручивался. Наконец показались траловые доски. На них обрывки сети. Широкая, жестью обитая створка уперлась в перо руля. С хлопком оборвался ваер. Траловые доски снова шлепнулись в воду.

Долго ли удастся продержаться на днище? Возможно, что долго. Стук мотора, до сих пор покрывавший остальные шумы, заставлявший его самого дрожать и лязгать зубами, вдруг прекратился. И — тишина, гнетущая, как темень, которая наваливается, когда гаснут огни праздничного салюта. Однообразный плеск и шелест волн о стальное днище — эти звуки показались совершенно новыми, незнакомыми. Он прислушивался к ним с настороженным интересом. И потом различил глухой, металлический гул, но происхождение его понял не сразу. Под днищем судна кто-то стучал. Леденящий ужас захлестнул его, толкнув обратно в море с такой силой, что судорожно сведенные пальцы сами отпустили киль. Саунаг разглядел в воде свое отражение. Лицо казалось черным. Это выше сил человеческих, подумал он и глянул на руки. Руки тоже были черны.

6

Дайнис Круминьш спустился в кубрик с приятной мыслью, что ему повезло. Ощущение было такое, будто он смотрит на себя со стороны. Все происходящее с ним и вокруг него представлялось в ином измерении. И поскольку пережитое за последние три дня разительно отличалось от всего предыдущего, казалось, что события разворачиваются не в действительности, а он их видит в кино.

Тем не менее все происходило на самом деле. Это можно было почувствовать даже нюхом (из всех запахов он больше всего любил особый корабельный запах, потом — свежераспиленных досок и, наконец, запах бабушкиных настурций), даже на слух (барабанная дробь мотора, бас-гитара волн — жутко модерновый ритм), даже на ощупь (прохладная металлическая обшивка дрожит, словно трепетная конская морда). Сомнений быть не могло, он и впрямь находился на судне, плыл по морю. Пусть МСТБ-99, он же «Утренняя заря» (последнее Дайнису нравилось больше), не ахти какой великан, но уж ничуть не меньше «Снарка», на котором плавал Джек Лондон. А разве знаменитый «Джипси мот» Френсиса Чичестера поражал размерами? Тут важно другое: взойдя на корабль, Дайнис очутился в мире своей мечты. В мире Джека Лондона и Чичестера. Подобно тому, как Алиса, пройдя сквозь зеркало, очутилась в Стране Чудес, в Зазеркалье. Впрочем, это не совсем удачное сравнение. Сказками он увлекался до второго или третьего класса, что ему теперь Алисины чудеса? Мир полон куда более существенных чудес. Таинственные каменные истуканы острова Пасхи все глядят в одну сторону, на дальний горизонт или в космос. На Галапагосских островах обитают гигантские черепахи. Каждая размером со свинью. Панцирь у них с надувную лодку. Причалит пиратский корабль, загрузит трюмы сотней черепах — питание на полгода обеспечено. И сколько хочешь яиц, жарь хоть каждый день яичницу. Колоссально! А на Коморах можно попытаться изловить змея-дракона. На дне Тихого океана, где-то у берегов Южной Америки, тянется громадная трещина, которая, возможно, достигает центра земли. А огненные тарелки, что кружат в районе Бермудских островов, а до сих пор необъясненные два солнца в небе, о чем рассказывал Тур Хейердал…

С тех пор как Дайнис пяти лет от роду выучился читать, он буквально проглатывал книги. Когда в руках оказывалась книга, ему не нужны были игрушки, друзья. Примостившись в уголке, зажав ладонями уши, он мог сидеть часами, если даже вокруг стояли шум и гам.

Ненасытному чтению отчасти способствовал печальный факт: как раз в то время, когда Дайнис сдружился с книгами, у него умер отец. Они переехали в Свикере, где мать взялась заведовать интернатом. Под их новой квартирой находилась школьная библиотека.

В пятом классе задали написать сочинение — кем хочешь стать? Дайнис без раздумий написал: моряком. Сочинение не прошло незамеченным; его читали в классе, поместили в стенгазете, послали на конкурс «Любишь ли ты море?». Даже в телепередаче упомянули. В сочинении имеются недостатки, говорил выступавший член жюри, литературный критик. Юный автор чересчур восторгается экзотикой и слишком мало говорит о практических аспектах морской профессии, при всем при том отрадное впечатление производят свежесть восприятия, раскованность фантазии.

С группой отличников учебы Дайниса пригласили погостить в рыболовецкий колхоз. Им показали суда и снасти, затем повели в цеха, где обрабатывается рыба. Показали на глобусе места лова.

Дайнис никогда особенно не интересовался рыбацкой профессией. Но смотрел и слушал внимательно, не пропускал ни единого слова, — речь шла о «морских богатствах», об «экспедициях», о «фауне континентального шельфа». Палец бородатого капитана широкими кругами обводил районы, где приливы сменяются отливами, где на коралловые рифы с грохотом обрушиваются тайфуны, где из воды выпархивают летучие рыбы, где дрейфуют айсберги. Рыболовный промысел в наш век приобрел глобальный характер, рассказывал капитан, вскоре спутники Земли будут выслеживать косяки рыбы, а лов планировать электронно-вычислительная машина. Рыбакам останется лишь черпать рыбу из воды.

Весной, до или после Женского дня, мать на автобусной остановке встретила знакомого из рыболовецкого колхоза, и тот спросил, не хочет ли Дайнис в летние каникулы покататься на судах. Заодно бы заработал на зимнее пальто, добавила мать, из старого уже вырос. Что верно, то верно, за зиму он здорово вымахал, старое пальто едва налезало. А кроме того, парню в твоем возрасте не мешает пожить в мужской компании. К дисциплине привыкнешь. Маменькиных сынков и без того хватает. В-третьих, на корабле тебя, может, приучат к порядку, что тоже неплохо. Впрочем, не радуйся раньше времени, желающих у них хоть отбавляй.

Нет, ему в самом деле жутко повезло! С одного рейса и сразу в другой. Ну, насчет опоздания на автобус, это он, конечно, загнул. В Свикере преспокойно мог и с утра отправиться, заночевав у тети Изольды.

Дайнис замер посреди кубрика, прислушиваясь к мерному стуку мотора — чем не музыка? Вот он стоит как настоящий моряк. Скоро сюда спустятся остальные члены команды, и они вместе будут ждать, когда наступит время выбирать трал. А сейчас даже хорошо, что он в кубрике один. Можно помечтать. Кубрик есть кубрик. Чем этот отличается от кубрика подводной лодки? Тоже под водой. Вообразил, что ты в «Наутилусе», полным ходом идущем на Северный полюс, и, будь здесь иллюминатор, можно полюбоваться гигантским осьминогом. Или чем-нибудь еще более редкостным — грушеобразной рыбой-луной, морскими коньками или таинственными ночными сторожами с фонариком на щупальцах. А если иллюминатор вмонтировать в днище, можно любоваться затонувшими в древности судами, обросшими ракушками, опутанными водорослями.

Было слышно, как за тонкой металлической обшивкой плещутся волны. Под ногами поднимался и опускался пол. По окантованному столику каталась железная кружка.

Дайнису почему-то не давал покоя вопрос капитана — о чем поют киты? Странно, что он сам об этом не подумал. Никто, ни один человек в целом свете не знает, о чем поют киты. Возможно, они поют о чем-то очень важном. Например, о трех огромных рыбах, держащих мир на своих спинах. А может, о том, почему киты хранят верность морю, в то время как все прочие млекопитающие выбрались на сушу. Возможно, и киты пробовали жить на суше, потом опять вернулись в океан.

Надо изучить язык китов, решил он. Труднейшая, но увлекательная задача! Неужто нельзя овладеть китовым языком? В наше-то время, когда вычислительные машины разгадывают сложнейшие коды, когда человек прохаживается по Луне, примеряется к общению с далекими цивилизациями.

Здравствуй, Кит! Как тебя зовут? Меня зовут Дайнисом Круминьшем. Я хочу знать, о чем ты поешь.

Дайнис снял кеды, снял выцветшую школьную куртку, рукава ее кончались чуть пониже локтей, и взобрался на верхнюю койку. Качало, как в люльке. Света достаточно, чтобы читать. Так на чем он остановился? Вот здесь, где говорится, как общаются киты.

Поскольку место обитания китов — все океаны земного шара, и они кочуют от Гренландии до Патагонии, от Калифорнии до Мадагаскара, то более чем за тридцать миллионов лет существования киты научились превосходно общаться друг с другом. Подобно самолетам в межконтинентальных рейсах или космическим кораблям в просторах Вселенной, они постоянно выходят друг с другом на связь, посылая свои позывные, обмениваясь информацией. Есть основания полагать, что по различным подводным и надводным звуковым каналам киты узнают гораздо больше, чем ученые мужи, — люди по сей день теряются в догадках, каким образом киты используют океан для общения на дальних расстояниях… Все правильно, вчера он дочитал до этого места…

…Описать ее внешность трудно: как всякое чудо, ее ни с чем невозможно сравнить. То, что человек привык считать большим в природе — ну, например, слон, доисторический динозавр, рядом с нею, самым крупным из живых существ за всю историю Земли, — показались бы попросту букашками. Своими прекрасными обтекаемыми формами она напоминала творение рук человеческих — некое подобие тридцатиметровой стальной подводной лодки. Но сходство было условным: как можно бесчувственный стальной корпус сравнивать с гибким, живым, изящным телом? Ее никто не взвешивал, но когда ее мать подняли из воды на олфиш-бейской китобойне и взвесили, в ней оказалось 100 тонн. Дочь была ничуть не меньше. Иногда, разыгравшись, ударами мощного хвоста она поднимала вокруг себя настоящую бурю. В случае необходимости развивала скорость до сорока километров в час. А всплывая на поверхность, с глухим шумом выбрасывала над собой на высоту пятнадцати метров целое облако влажного воздуха. Мать она потеряла вскоре после рождения и первые годы росла под присмотром «няни», той самой, что когда-то помогла принять ее при родах, — у китов это дело обычное. Однажды осенью, на обратном пути из Арктики в тропики, их выследили китобои и почти все стадо перебили. Скорей всего такая участь ожидала и ее, не появись вовремя сторожевой вертолет. Охотникам, конечно же, было известно, что бить голубых китов запрещается, и они прекратили преследование.

Юность она провела почти в полном одиночестве. Все реже на морях и океанах звучали голоса китов. На планктоновых пастбищах иной раз она прибивалась к стаду финвалов, кашалотов, но различия в образе жизни, в повадках заставляли ее выбирать свои пути.

И вот теперь, в продолжение долгих месяцев, днем и ночью, она исторгала характерный клич голубых китов. Однажды близ пустынных мексиканских берегов, когда свирепствовал тайфун, она нырнула глубже, чем обычно, достигнув слоев наилучшей слышимости, и там уловила слабый ответный сигнал. Уже не хватало воздуха, но она не покидала глубину, опасаясь, что, пока всплывет и снова нырнет, ответный зов смолкнет. Но при следующем погружении она еще отчетливей услышала далекий зов. И ее огромное сердце, как ни странно, не убавило вдвое число ударов, что случалось всегда при погружении, продолжая биться часто-часто. И она поняла: хотя ответ донесся чуть ли не с другого края океана, одиночеству пришел конец.

Год спустя в укромной тихой бухте Мексиканского залива у нее родился детеныш. В длину тот был раза в четыре меньше матери, но ужасно тощий, без привычного слоя подкожного жира. Новорожденного нежно опекали мать и две «няньки». Своими плавниками, будто на руках, мать приподнимала малыша над водой, тискала его и подталкивала, обучая дышать и плавать, управлять хвостом, удерживать равновесие. У малыша был превосходный аппетит, и мать кормила его вдосталь. Из материнских сосков струей текло сметанообразное молоко. За день китенок выпивал его с тысячу литров, он рос на глазах, быстро прибавляя в весе. Молока было много, часть проливалась в воду, иной раз китенку казалось, что он плавает в молоке. Вся бухта пропахла китовым молоком, запах его слегка отдавал мускусом.

Детеныш достиг половины размеров матери, и семья смогла вернуться к размеренному ритму жизни с постоянными кочевками и сменой пастбищ. Когда в Северное полушарие приходило лето, они отправлялись в Арктику, где обилие планктона позволяло быстро откладывать подкожный жир. Осенью, с наступлением холодов, возвращались в тропики. Киты по природе беспечны и веселы, любят резвиться, плавать по ветру, вместо паруса подняв хвосты, любят перекатываться на волнах, выпрыгивать из воды — кто выше.

Малыш плавал так же быстро, как взрослые киты, ловко нырял, подавал и принимал сигналы. Обычно он держался вблизи матери. На ночь устраивался так, чтобы чувствовать ласковый материнский бок. Иногда на китенка находила охота поозорничать, и он затевал игры, кувыркался, плескался, попискивал. Мать была терпелива, никогда на него не сердилась. Нежная, заботливая, она кружила вокруг детеныша, благодушно снося его шалости. Если ж тот начинал проказничать сверх меры, китиха опрокидывалась на спину и своими плавниками крепко держала шалуна, покуда тот не утихомирится.

Однажды синим, ясным днем, когда ветер нагнал холодного воздуха и видимость стала отличной, их заметили с небольшого быстроходного, хорошо вооруженного судна. Считалось, в этих водах оно в ограниченных количествах промышляет кашалотов, из мозга которых добывают спермацет, дорогостоящий продукт для парфюмерной промышленности. На самом же деле это было браконьерское судно, занимавшееся в запретном районе ловом ценных пород рыб. При виде голубых китов браконьеры меньше всего были настроены любоваться чудом природы. Для них киты — это горы мяса, груды жира, современная техника и химия без труда способны их превратить в деликатесы. Браконьеры радостно потирали руки, прищелкивали языками. Сомнений быть не могло: перед ними голубые киты, о чем говорили высокие, совершенно отвесные фонтаны. Вот, что называется, подфартило! Зарядить гарпунную пушку!

Китенок не сразу заметил судно. И поведение родителей потому показалось странным. Без видимой причины заволновались, всполошились. Уйдя на глубину, изменили направление. Потом, высунув головы из воды, стали озираться. Знаками велели китенку держаться рядом.

Затем он услышал странный шум. Как будто под водой торопливо постукивало сердце. Он тоже высунул голову и увидел, что к ним стремительно приближается крутогорбый странный кит. Ничего подобного китенок в жизни не видел, от удивления даже позабыл на время двигать плавниками. Почему родители стараются его увести? Так хотелось остаться. Почему у чужака нет хвоста? Почему тот совсем не двигал головой, да и голова какая-то сплющенная? А может, то, что впереди, не голова вовсе, может, голова помещалась где-то в другом месте?

Сгорая от любопытства, китенок косил глаза на чужого. А глаза были величиной с апельсин и блестели от радостного возбуждения.

Чужак без труда нагнал их, потом, сделав небольшой круг, очутился впереди. Мать подала сигнал — срочно нырять. На этот раз опустились глубоко и очень долго оставались под водой — целую вечность. А когда всплыли, получилось так, что китенок оказался ближе всех к чужаку. Что за чудо-юдо такое? Его так и тянуло подплыть к загадочному незнакомцу совсем близко, потереться боком о его пятнисто-бурую кожу. Но мать рванулась наперерез. И отец повел себя странно — стал пускать высокие фонтаны, как нарочно, крутился под носом у красно-бурого чудовища.

Раздался ужасающий грохот. Китенку показалось, будто все происходит во сне: чужак, совсем как грозовое облако, метнул молнию. Китенок видел, как огненный шар угодил в отца, когда тот собирался нырнуть. А вслед затем и отец прогромыхал, подобно грозовому облаку, полыхнул пламенем.

Китенок жалобно пискнул. Теперь и он почувствовал что-то недоброе. Хотелось, не мешкая, уйти в глубину. И почему-то было страшно посмотреть туда, где отец. Закрыв глаза, малыш прижался к материнскому боку, норовя укрыться под ее плавником. По воде растекалось что-то теплое. Сначала он подумал, это молоко. Но запах был другой. Открыл глаза, увидел: не в молоке он плавал — в крови. Отец метался, дергался, будто не на жизнь, а на смерть сцепился с опутавшим его гигантским осьминогом. А из него хлестала кровища. В какой-то момент отец выскочил из воды, и китенок увидел в отцовском боку разверстую рану. Отец рвался что было мочи, а невидимый осьминог не пускал, тянул к себе.

Китенку не терпелось поскорей уплыть от этого гиблого места, ощутить себя в безопасности, только отец никак не мог освободиться, а мать все не покидала его, временами подхватывала своими плавниками, приподнимала из воды, как она когда-то приподнимала китенка, чтобы тот мог надышаться. И все это проделывала нежно, не щадя себя, не жалея сил, а потом опять увлекала отца под воду.

Китенок пока еще не догадывался, что судьба отца решена. Гарпун на прочном нейлоновом лине подтягивал его все ближе к борту, покуда кит, — с надутым с помощью компрессора пятнистым брюхом вверх, — не замер у самого судна. Один его глаз неподвижно уставился вдаль. Глаз тоже заплыл кровью, и, казалось, кит плачет кровавыми слезами.

Но браконьеры на том не успокоились. Прожженные бестии, они делали свое дело безжалостно и методично. Настал черед матери. Опять ударила пушка. Опять громыхнула граната. Опять натянулся линь. И синее море сделалось красным. Вместе с матерью и китенок ушел в глубину. Он прижался к ней. Даже закрытыми глазами он увидел на боку у матери рану, из которой лилась кровь. Пусть это будет молоко, молил про себя китенок. Пусть будет молоко!

Настроение у гарпунера было отличное. Вот умора — китенок нырял и потешно юлил вокруг матери. Дурачок, чего ты мечешься, бубнил себе под нос гарпунер, или думаешь, промахнусь? Как бы не так, электронная пушка бьет без промаха!

Но мать была еще жива, придется повременить. Пока стрелок перезаряжал пушку, матрос на всякий случай метнул китенку в спину гарпун с линем метров десять длиной, к концу линя был привязан буй. От боли и страха малыш жалобно вскрикнул, еще крепче прижался к матери. Уплывай, приказала мать, уплывай немедленно. Я тебя догоню. Схоронись за ледяными горами. Слышишь, немедленно уплывай. И впервые в жизни мать его ударила; так огрела хвостом, что он в буквальном смысле слова отлетел от нее.

Сначала китенок неохотно отдалялся от матери, потом поплыл быстрее, все быстрее. Страх придавал силы. А вокруг растекалась красная теплая лужа. Но почему плыть стало тяжело? Позади бухнул взрыв, невдалеке взметнулся фонтан брызг. Китенку захотелось обратно к матери. Но он не знал, в какую сторону плыть.

Водяной столб теперь взметнулся совсем рядом. Его резанула боль. Пришел в себя на большой глубине, когда уже стал задыхаться. Боль была жуткая. Китенок вынырнул, набрал воздуха и опять нырнул. Но что-то мешало. Такое чувство, словно кожа зацепилась за что-то, будто бок распорот. Он кувырнулся через голову, что было сил рванувшись вглубь. Неужели это кожа порвалась с таким треском? Зато теперь плыть стало легче. Китенок уходил в глубину: дальше во тьму, дальше в тишину.

Когда он очнулся, увидел, что лежит на поверхности воды. Вблизи никого не было. Мерцали крупные, яркие звезды. Позвал мать, но ответа не дождался. И вдруг до него дошло, что больше никогда не увидит родителей. Стало так страшно, что рвавшаяся из дыхала воздушная струя пресеклась внезапно. Быстроходное страшилище, должно быть, гналось за ним. И он опять пустился в плавание.

Плыл много дней подряд, ни на что не обращая внимания. Он не чувствовал глубины, не знал, где находится. Море покрывала грязная, липкая пелена, от нее першило в дыхале, она мешала дышать. В воде плавали какие-то отбросы, пестрое тряпье. С обеих сторон подступали берега с домами, деревьями, животными. Совсем близко проплыл корабль. Китенок не успел укрыться. Опять его захлестывал страх. А плыть теперь можно было лишь в двух направлениях. В общем-то даже в одном — впереди невесть откуда появился корабль…

Под потолком кубрика потрескивала лампочка. Страницы книги, как оконные стекла на весеннем солнце, слепили глаза; небо было синее-синее, а крыша школы сверкала снегом. Под крышей выросли сосульки, тонкие, острые, как китовые зубы. Буратино, висевший рядом с койкой, сказал: мне надоел мой деревянный нос, замени его, пожалуйста, на сосульку. Ничего, что из носа будет капать, у меня есть носовой платок. Из лампочки выскочила белая коробочка и стала распускаться наподобие парашюта. Пропорхнула мимо носа Буратино и полетела дальше.

Потом тяжко прогудел звонок. Или что-то еще более тревожное. Суматошные звуки исходили от чего-то безмерно большого, и это что-то продолжало расти, бесноваться, звон ширился и в то же время становился глуше. Дайнису хотелось выяснить причину странного звука, но свет нещадно слепил глаза.

А никакого звона не было. Среди слепяще-белых айсбергов, выпростав из воды широкий хвост, плыл Кит. Дайнис так обрадовался ему, что рассмеялся раскатистым, радостным смехом. Ерунда, никакого звона не было, главное, что ты сумел спастись. Я очень за тебя боялся. Но у Кита был потерянный вид, он молотил хвостом воду. Иди ко мне, сказал Дайнис, места хватит обоим, я твой друг. А Кит смотрел на него с неприязнью, продолжая колотить хвостом воду, и Дайнис вдруг испугался. Ты опрокинешь наше судно, крикнул он Киту. О-про-ки-нешь! Я твой друг. Опомнись, я друг!

Этот долетевший из кубрика крик Дайниса и расслышал капитан Саунаг, решив, что Дайнис отозвался.

Немного погодя судно сильно накренилось, и Дайнис Круминьш слетел с койки, ударившись головой о кромку стола.

7

В 5.38 Магнус Вигнер с капитаном Зебергом выходили из порта на МСТБ-106, самом быстроходном тралботе рыболовецкого колхоза. Рядом с Вигнером на палубе стояли зампред Кикут и главный инженер Шмалковский. Полуодетым, зато со всеми причандалами для подводного плавания на судно доставили диспетчера Крауклиса; проходя службу в армии, он закончил курсы подводников, а теперь — в общественном порядке — числился аквалангистом спасательной службы. В последний момент, когда сто шестой отваливал от пирса, подоспел и доктор колхозной амбулатории Башко.

На палубе в беспорядке навален отовсюду собранный спасательный инвентарь: трос, сварочный аппарат, багры, крюки разного калибра. Никто, однако, не имел понятия, чем придется заниматься в квадрате 251. Более того, известию о происшедшей с девяносто девятым катастрофе как-то не хотелось верить. Опыта спасательных работ у них не было, такого рода несчастья с колхозными судами случались редко. Взял и перевернулся… Абсурд. Недоразумение, и только. Скоро все объяснится, наведем порядок. Что-то неслыханное. Ну ладно б шторм навалился, но чтоб в такое утро…

Словно отгадав мысли Вигнера, Шмалковский пожал плечами, и его круглое, улыбчиво-добродушное лицо омрачилось. Хоть убейте меня, сказал он, это невозможно! Ему никто не возразил, и тогда он стал приводить свои доводы: такое судно перевернуться не может, понимаете? Не может! Исключено! Как-то мы, двадцать мужиков, на испытаниях просто так, потехи ради, пытались его раскачать. Уж как старались. Куда там! Не знаю, какие нужны перегрузки или надо додуматься так разместить груз…

Невозможно, твердил про себя и Вигнер, невозможно… Припомнилось далекое, солнечное утро, когда немцы совершили первый воздушный налет на Лиепаю. Ударили зенитки, и он, подстрекаемый мальчишеским любопытством, выбежал из дома оглядеться, что происходит. По небу красивыми тройками проносились самолеты. Внезапно от них отделились черные точки; тонкий, свистящий звук разросся до суматошного воя. Потом небо раскололось от тяжелого удара, и все, что громоздилось там, вдали, опрокинулось, рухнуло, выстлав небо дымом и пылью. А его тогда сверлила одна-единственная мысль: не может быть, такое попросту невозможно! Человеческий рассудок, что ни говори, ужасно примитивен. Слишком высоко мы ставим свои привычные представления. И слишком охотно верим тому, во что желаем верить.

Судя по разговорам в эфире, в квадрат 251 стянулись почти все находившиеся поблизости рыболовецкие суда. Капитан Рупейк уже который раз повторял одно и то же. Мы с Саунагом условились сменить курс, причем он ни словом не обмолвился ни о каких… Потом глянул — нет девяносто девятого, пусто на горизонте, будто смели его… Пригляделся — человек в море… да, Саунага подобрали… нет, сам он не способен ничего объяснить… Мы его в кубрик спровадили… Нет, медицинская помощь не потребуется, просто он должен немного очухаться. И весь в мазуте перепачкался… Нет смысла сейчас с ним разговаривать… Да, да, на всякий случай связали…

Из центра попросили уточнить, какая в том месте глубина, и Рупейк ответил, что эхолот показывает сорок четыре метра… Из основной части перевернутого судна по-прежнему слышится стук… Сила ветра 4–5 баллов, волна 1–2 балла, сближение затруднительно…

Нет, я отказываюсь что-либо понимать, воскликнул Шмалковский, и в самом деле вид он имел растерянный. Сплошная мистика. Судно выбирает трал, а команды на палубе нет! Вы такое можете понять? Бермудский треугольник! Зеберг, вы когда-нибудь выбираете трал при спящей команде?

Из порта Н. вызвали спасательное судно. МСТБ-82 и три других тралбота получили задание с помощью тросов любой ценой удержать девяносто девятый на поверхности.

Я бы попытался подтащить его к берегу, заметил Зеберг, у которого, как всегда, имелись свои предложения. Как можно скорее на мель… Замечание Зеберга почему-то разозлило Шмалковского. Прежде чем тащить, сначала нужно закрепить как следует, повысил он голос.

Вигнеру вдруг захотелось побыть одному, подальше от нескончаемых переговоров по рации, подальше от возбужденных, повышенных голосов, лишь подтверждавших общее смятение. Клубок слов и голосов вызывал в нем странное ощущение пустоты, подобно той, что возникает при виде мелькающих крыльев вентилятора: кажется, перед тобой нет ничего реального, вращается прозрачный круг, который хочется проткнуть пальцем.

Достав сигарету, тряхнув спичечным коробком, Магнус Вигнер отделился от остальных, прошелся к брашпилю. С перевернувшимся судном связана вся его судьба. На сей раз за штурвалом оказался Саунаг. А если бы я? Судно и тогда бы перевернулось? В чем причина? По чьей вине? И был ли путь к спасению?

Не выходил из головы стук в носовой части судна. Вигнер отчетливо слышал этот стук. И, думая о тех, кто оказался закупоренным в темной, душной ловушке, кто стучал из последних сил, прежде всего он видел белобрысого паренька, для которого это был второй выход в море. А если вопрос о перевернувшемся судне одновременно есть вопрос о моей жизни? О том, что случится завтра, послезавтра. Возможно, Велта была права, когда, уходя, кричала: не мечтай, сыновей тебе не отдам! Забьешь им головы своей морской дурью, ради их будущих жен не отдам, может, хоть они будут счастливее меня…

Ему совсем не хотелось уходить в дальние рыболовные экспедиции. Ему нравилось работать здесь, в заливе, где все привычно, известно. Приятно после хорошего лова вернуться домой, сесть в кухне за стол, налить себе тарелку супа. Взять буханку хлеба и отрезать ломти — один ломоть Велте, второй ломоть — Ивару, третий Витауту, четвертый себе. Нигде не бывало так хорошо, как дома. Неужто Велта не чувствовала, не догадывалась?

Но все повадились ходить за тридевять морей, и его бес попутал. Может, как раз потому, что очень уж Велта отговаривала. Каких глупостей по молодости не наделаешь. Да и с характером оба. Что называется — нашла коса на камень. Велта удержу не знала ни в любви, ни в злобе. Конечно, глупо было оставлять ее одну надолго. Сам себя мучил, жена мучилась, ну да ладно, еще один рейс, этот уж последний. Хотя расстались много лет назад, а сегодня, побыв с Элфридой, Вигнер лишний раз убедился, что потерял. Обманывать себя не имело смысла, в Элфриде он искал Велту. И, конечно же, не нашел.

Поздно он спохватился. Поздно получил капитанский диплом и судно. Наверное, тогда еще можно было что-то спасти. Но он был слишком уязвлен, обижен, раздосадован. А Велта не из тех, кто, раз начав, останавливаются на полдороге.

Теперь Велта носила другую фамилию. Ее муж в соседнем колхозе работал садовником. У Ивара и Витаута появилась сводная сестра Зиле. Время от времени Вигнер встречал Велту на улице, в универмаге. При встречах оба краснели. Вигнер в таких случаях думал: когда же мы перестанем краснеть? Но пока краснели.

В мыслях беседуя с морем, он пользовался теми же словами, которые когда-то говорил Велте, вслух и шепотом, которые писал ей в письмах, заставлял выстукивать по телеграфу. Нежные, озорные, терпеливо-благодушные. Слова, преисполненные восторга, удивления, веры.

Возможно, виновато было одиночество, но ему нравилось в характере, в норове моря угадывать черты Велты. Прекрасно понимал, что это игра, баловство, и все же со временем ему открывались все новые и новые черты сходства между морем и Велтой. Порой стыдился, поймав себя на смешных рассуждениях, пожалуй, и недостойных мужчины. Но одно бесспорно: в последние годы он глядел на море иными глазами, чем прежде. Сущность перемены трудно выразить словами. Его отношение стало другим. Даже когда он думал о море безо всяких там олицетворений. В молодости море для него было просто скопищем воды, откуда требовалось извлечь рыбу. Тогда и мысли не было, что между ним и морем могут возникнуть отношения тонкие и сложные. Прошли годы, прежде чем он понял: даже несметные богатства можно на ветер пустить, обезобразить прекрасное, замусорить чистое. И наоборот. Из маленького вырастить большое, бедность обратить в богатство. Море — все равно что женщина — существо слабое, но в то же время сильное, овладеть им можно, не навязывая свою волю. Насилием ничего не добьешься. Сила плодородия моря, по правде сказать, далеко не осознана. Как и жажда плодородия. Плодородие зависит от партнера, в любви ее корень. Акт близости — сам по себе — не имеет большого значения. Если партнер, словно гость в доме утех, думает лишь о себе, не интересуясь тем, кто рядом, ничего хорошего не получится. Кочевников сменили земледельцы. Очевидно, пришло время рыбака заменить моредельцем.

Вигнеру казалось, они плывут уже очень долго. По волне, поднимаемой судном, и по сердитому реву двигателя можно было заключить, что Зеберг выжимает из него все, что можно. А горизонт пока пуст. Синие волны да пенные гребни. Солнце вставало, вода понемногу теряла насыщенность тона, как бы тускнела. Пробив кучевые облака, солнечный свет падал прямыми, ровными столбами. Повыше прозрачными пушинками плыл второй ряд растрепанных тучек. Хорошо, ветер держится, можно не бояться тумана. А падет туман…

Когда-то должно было это случиться, Вигнера давно томили предчувствия. Что-то назревало, нависало, собиралось по капле. С каждым недальновидным поступком, с каждым непродуманным действием. Все делаем вид, что ничего не замечаем. Гнем свою линию, корыстными отговорками заглушаем доводы рассудка, становимся все уступчивей, нетребовательней, расточительней.

Их трое там, под водой. Надолго ли хватит сил стучать? Слышат ли ответный стук? Тонкая, в пять-шесть миллиметров, стальная обшивка отделяла людей от света и воздуха, но этого достаточно, чтобы они тотчас оказались в неприспособленной для жизни среде.

А если бы вместо белобрысого паренька оказался мой сын… Рассуждая здраво, Вигнер должен был бы чувствовать радость, облегчение — оттого, что сына там не было. И не могло быть. По крайней мере до тех пор, пока его (почему в единственном числе? Ведь у него двое сыновей!) воспитывает Велта. Однако облегчения он не почувствовал. Сыновья у него были чисто теоретически. А в общем-то сыновей не было. Он аккуратно выплачивал алименты и, заполняя анкеты, вписывал их имена, даты рождения. И это все, почти все, что знал он о своих сыновьях. Поэтому мысль о том, что сыновья в безопасности, особой радости не принесла. Но смутные предчувствия, преобразующие реальность, сквозь тревоги как бы тенью надежды прорисовывая вероятное, ему нашептывали: еще ничего не потеряно. Он даже в мыслях боялся признаться себе, как велико желание рядом с собой увидеть сына. В счастье и беде. Ну хотя бы один из сыновей пошел по стопам отца. Больше он ничего не желал. Абсолютно ничего.

Вспомнил своего деда Юкума и отца Вилюма. Взвалив на плечи весла, отец шагал к морю валкой, тяжелой походкой. Он шел следом за отцом, как и тот когда-то шел следом за своим отцом. Теперь же Вигнер шагал с неуютным чувством, не смея оглянуться назад, — совсем как в услышанном от деда библейском рассказе про Содом и Гоморру. Разве он и без того не знал, что оглядываться не на кого?

Ходить по земле надо, будучи уверенным, что мир стоит прочно, что и после тебя стоять будет. Ходить по земле надо, будучи уверенным, что жизни несть конца. Костяной крючок на этом берегу так же древен, как и каменный топор.

Вигнер вернулся к остальным. Ну что, удалось закрепить, спросил он. Зеберг не ответил. Шмалковский скривился в угрюмой гримасе: я же говорил, без водолаза тут делать нечего. Кикут барабанил пальцами по распахнутой двери рубки: не время препираться. Скоро узнаем, скоро все прояснится.

На горизонте понемногу проступали контуры судов — мачты, палубы. Постепенно глазам открывались детали: кружили чайки, пенились волны. Целая флотилия стянулась к месту происшествия. Зеберг подошел к восемьдесят второму. Вигнер, стиснув поручни, вглядывался в темный, похожий на подводный камень бугорок, о который разбивались волны. Не знай он, что это днище его судна и что под ним задыхаются люди, бугорок мог показаться малопримечательным.

Кикут переговаривался с центром и Рупейком. Облачившись в свои доспехи, Крауклис неуклюже расхаживал по палубе в ластах, точно поднявшаяся на задние лапы лягушка. Под руководством Шмалковского команда раскатала тросы. Распоряжение остается в силе, сказал Кикут, до подхода спасательного судна девяносто девятый надо попытаться удержать. Вигнер по-прежнему стоял у поручней, глаз не сводя с овального стального выступа поверх воды.

То, что произошло в последующие секунды, он видел до мельчайших подробностей. Разлившееся горючее окружило судно блестящей пеленой, на солнце она отливала зеленым, фиолетовым, кроваво-красным. Вдруг Вигнер заметил: маслянистая пленка запузырилась. И когда он подумал: пузыри оттого, что выходит воздух, — киль судна приподнялся с одного конца. Море притихло, ветер сник, палуба не дрожала под ногами. К зловещей тишине, грохотавшей в ушах Вигнера, нос судна стал задираться вверх с поразительной быстротой и легкостью. На мгновенье показались фальшборт и мачта. Движение было настолько стремительным, можно подумать, судно сейчас оторвется от воды, взметнется в небо. Но мокрый нос судна накренился сначала в одну, потом в другую сторону и канул обратно в море. В том месте море вспучилось, водяной вал вырастал тем выше, чем глубже погружалось судно. Когда корпус исчез, водяной вал рухнул в бурлящий омут, раскатив во все стороны округлые волны.

Возможно, доносились и какие-то звуки, но Вигнеру казалось, все произошло в полной тишине. Там теперь плавало лишь несколько пустых ящиков. Но он смотрел и смотрел, не отрывая глаз, как будто ждал чуда. Немного погодя вынырнул спасательный плот; ветер погнал его прямо на них.

Алло, алло, доложите обстановку, доложите обстановку, кто-то неотступно требовал по радиотелефону. Доложите обстановку…

Часы показывали 6.51. Капитан Зеберг взял в руки микрофон, но медлил с ответом. Прищурившись, глядел на пустой, апельсинового цвета плотик, качавшийся на маслянистой воде.

8

Что касается лично меня, автора рассказа, то я впервые увидел море восьми лет от роду. Сосед по имени Пурс как-то по весне, «когда верба серая цветет», отвез меня на велосипеде в Булдури. До той поры мне море представлялось бесконечным простором. Река — это мелочь, озеро — лужа, вот когда увидишь море, говорили мне. По сей день помню, как трепетало сердце, когда поднимался на песчаную дюну, за которой должно было открыться чудо.

Признаюсь, тогда море меня разочаровало. Никакой бесконечности я не увидел. И тут тянулись берега, залив не казался таким уж бескрайним. Поразила только высота моря: яркий горизонт как будто затягивался в небо.

Теперь я знаю: море себя открывает не сразу. Море слишком глубоко, чтобы тотчас проникнуться им. На то требуются годы — штормы и безветрия, закаты и штили, млечные туманы, грусть разлук, радость новых встреч, безмятежность, нетерпение. И сколько-то историй, приключений, чтобы возникла привязанность.

Случайность ли, что жизнь сначала зародилась в море и только затем выбралась на сушу? По-моему, в морях и океанах происходят те же процессы, что на суше, лишь в более динамичной форме. У водной стихии больше темперамента. Это среда повышенной активности. Вблизи моря я всегда находил в себе непочатые силы, и это наводит меня на мысль: для того и существуют суша и вода, чтобы форма энергии, именуемая жизнью, располагала двойным аккумулятором — обычным и запасным. Подобно тому, как в древних святилищах имелись места просто святые и святейшие.

Полтора месяца спустя после гибели МСТБ-99 в газете «Ригас Балсс» я прочитал заметку о том, что на Курземском конце Рижского взморья, вблизи Каугури, волны вынесли на берег мертвого, длиною в четырнадцать метров и весом тонн в тридцать, пятнистого финвала. Голова его была сильно поранена, по левому подбрюшью тянулась глубокая ссадина со следами струпьев сурика, так что, возможно, кит пострадал при каком-то столкновении. В конце заметки специалист рассказывал репортеру о привычных местах обитания финвалов и в заключение отмечал, что появление морского гиганта в Рижском заливе следует считать случаем чрезвычайным.

Мне предстояла поездка в Талсы. Заодно решил завернуть в Каугури. Я почему-то думал, что взглянуть на кита устремятся сотни любопытных. Однако даже местные жители, у которых я спрашивал дорогу, не знали, где его искать. Наконец, один пожилой старожил сообщил мне: да, от кого-то он слышал, будто это страшилище плывет примерно в полукабельтове от конца улицы по направлению к Яункемери.

Серенький день клонился к вечеру. Низкие дымчатые облака в безветрии силились и никак не могли пролиться настоящим дождем. По-осеннему недвижный воздух был напитан влагой, она оседала на землю, а серый туман поднимался вверх. Ветки сосен отливали перламутром, будто их только что вынули из воды. И над морем небо низкое, тяжелое, хотя видимость неплохая. Залив слегка рябили волны. Кутаясь в плащи, прячась под зонтами, по пляжу не спеша прогуливались немногие курортники. Резвилась пара собак. В море никто не глядел, никто не подумал остановиться. Примерно в полумиле от рыборазделочного цеха, за третьей мелью, лежало что-то длинное, серое, невыразительное. Лениво набегали и откатывались волны. Совершенно очевидно, для драмы не хватало внешнего эффекта. Жалкие останки крупнейшего в мире существа никого не интересовали.

Кружили, покрикивали чайки, дождь пошел сильней. Влажный песок потемнел, уплотнился. На переменчиво подвижной линии, где берег боролся с прибоем, мельтешили и плясали пузыри и клочья пены, невесть откуда занесенное крошево из хвоща и морской травы. И среди этого сора, разодранным брюхом вверх, качалась красная пластмассовая рыбка, равнодушно посверкивая черными, незрячими глазками.

Перевод С. Цебаковского