Большая рыба

Зигмунд Скуинь

Народный писатель Латвии Зигмунд Скуинь родился в 1926 году в Риге. Учился в Рижском индустриальном политехникуме, в художественном училище Я. Розентали. Работал литературным сотрудником газеты «Падомью Яунатне», в редакции сатирического журнала «Дадзис».

3. Скуинь — лауреат Государственной премии Латвийской ССР и республиканской премии Ленинского комсомола, автор известных всесоюзному читателю романов «Молодые», «Форнарина», «Серебристые облака», «Нагота», «Горностай, на асфальте», «Мужчина во цвете лет», «Мемуары молодого человека».

Большая рыба

Все персонажи — литературного плана, прямого отношения к конкретным людям — живым или мертвым — не имеют.

Автор.

1

Когда Магнуса Вигнера разбудил жуткий грохот — сначала в окно, а затем в какую-то из дверей, — он долго не мог прийти в себя. Поспать удалось совсем немного, хотя уже светало и в окно гляделось румяное солнце. Но и спросонья он понял: что-то случилось с судном — с его судном, не иначе, и захлестнувший страх подстегивал вскочить с постели, а в то же время и сковывал. Вигнер лежал на большой двуспальной кровати, рядом, заломив руки, выкатив упругую грудь, разметалась Элфрида. Скинув скомканную простыню, он растер лицо ладонями, хотел уж подняться, но при виде своей наготы удержался. Погоди, шепнула Элфрида, я сама. И пока Вигнер клял в душе дурацкую ситуацию, теперь уже определенно зная: что-то случилось с судном! — Элфрида, грузная, гибкая, рыжая, точно львица, метнулась на середку комнаты. С пригретой перины пахнуло теплом. Прикрылась фиговым листком ладони. Ах ты, господи, глянув через плечо, усмехнулась Элфрида, подхватила полотенце со спинки стула и выбежала в коридор. Стук прекратился. Вигнер встал, надел рубашку. Он завязывал шнурки, когда вернулась Элфрида в цветастом плаще внакидку. Тебя спрашивают, сказала она, глядя на него растерянно. Судно, что ли, там перевернулось. Какое еще судно, воскликнул он, озлобляясь, и почему-то громче, чем следовало. Твое судно, ответила Элфрида, девяносто девятый.

Вчера при средней моряне они тралили салаку. Во второй половине дня ветер стал крепчать, а на закате, когда Вигнер повернул свой МСТБ-99 к причалу, он услыхал по радиотелефону, что суда не выпускают в море. По правде сказать, до шторма было далеко, волну взбивал северо-западный бриз, и Вигнер считал, что ветер скоро уймется. В ту пору еще не было норм улова. Работали по принципу: как можно больше и без простоев. В порт заходили лишь для того, чтобы сдать рыбу и сменить команду. Каждый час, проведенный судном на приколе, бил по плану, кошельку и чести. Вигнер знал, что вечером на берегу их будет ждать сменный капитан Саунаг со своей командой.

Как обычно, сначала подошли к причалу приемной базы. В прозрачных июньских сумерках прожекторы выбрасывали широкие розовато-синие лучи. Чем-то это напоминало киносъемку; кстати, киношники бывали частыми гостями в рыбацком поселке. К запахам выхлопных дымков, рассола и влажных сетей упорно примешивался нежный аромат жасмина. Вокруг штабелей ящиков с воплями носились чайки. На привычном месте — крыше склада — возбужденно щелкал клювом аист. Из консервного цеха прибежала Элфрида: Магнус, не найдется ль у тебя судака, день рождения скоро, водкой уже запаслась, хорошо б и закуской разжиться. Он ответил, что нет, и, конечно, соврал. Был у него преотличный судак. Но Вигнер вроде бы стыдился ребят. Стыдился Элфриды. Черт его знает, может, и самого себя стыдился. Всяких баб крутилось предостаточно, но лишь в присутствии Элфриды он по-настоящему чувствовал свой мужицкий голод. И не сомневался, Элфрида учуяла это и, выпрашивая рыбину, на самом деле предлагала себя.

Сдав улов, загрузив лед и пустые ящики, девяносто девятый пришвартовался к левому пирсу. Было тесно. Суда стояли борт к борту. Подошел Саунаг со своими принимать смену. Норинь с Вилюмсоном, собрав пожитки, сошли на берег. Дайнис Круминьш вылез из кубрика совершенно заспанный. Пятнадцатилетний школьник из Свикере в судовой роли числился «учеником рыболовного промысла на время школьных каникул». Запрячь его в работу нельзя, местком зорко следил, чтобы несовершеннолетних не слишком обременяли. Ученику вменялось в обязанность ходить в рейсы и, поглядывая со стороны, пристраститься к рыбацкой профессии. За каждый такой тур ему платили четыре рубля шестьдесят копеек из культурно-массовых фондов. Для Дайниса это был первый рейс. Ну и как, поинтересовался Вигнер, не укачало? Дайнис, позевывая, натягивал пиджак. Полный порядок, о чем разговор. Улыбочка, однако, получилась вымученной. На лбу залегли морщинки. Который час? Половина двенадцатого. Плохо дело, сказал Дайнис, последний автобус в Свикере ушел. А нельзя ли до утра полежать в кубрике? Судно опять в море пойдет, ответил на это Вигнер. Дайнис кивнул своей белобрысой взлохмаченной головой. Лицо у парня вытянулось. Дома в общем-то делать нечего, сказал он, я бы с удовольствием остался на судне. Вигнер сдвинул на затылок франтоватую капитанскую фуражку, купленную в заморском порту еще в ту пору, когда ходил в дальние рыболовецкие экспедиции. Почесал лоб, переправил сигарету из одного уголка рта в другой. Дело не так просто, как кажется с первого взгляда. Парнишка занесен в его судовую роль. Но раз автобус ушел и парню некуда деться, что-то надо придумать.

Саунаг согласился. Только вот его комментарий, должно быть, обидел парня. Да и Вигнеру он показался не слишком учтивым. Впрочем, чего ждать от Саунага. У тебя, сынок, гляжу, аппетит разгорелся, сказал Саунаг, что ж, неплохо. Зачем довольствоваться четырьмя шестьюдесятью, если можно получить девять двадцать?

Домой Вигнер отправился за полночь. Как раз выпускали в море первые суда. Настроение было странное: какое-то томление, беспокойство, недовольство самим собой. Казалось, что-то важное осталось несделанным, но Вигнер никак не мог вспомнить, что именно. У склада сетей распил бутылку пива с двоюродным братом Вилисом Бриежкалном. Тебе судак не нужен, спросил он Вилиса. Эээ, ну его к черту, некогда возиться, отмахнулся Вилис, завтра поутру в Калининград за сетями ехать.

Он вышел из ворот. Под фонарем с криптоновой лампочкой лениво шелестела нежно-зеленая листва. С опушки леса доносилось верещанье земляного рака. Тишина почти осязаемая, плотная, текучая, как туман. И это еще больше будоражило. После нескончаемых окриков радиотелефона, шипенья, тиканья эхолота, после стука мотора и ритмичного плеска волн трудно было вжиться в тишину. Он все еще был перенасыщен звуками, тишина оглушила его.

На пустынной улице встретил Элфриду. В двенадцать у нее кончалась смена. А, это ты, усмехнулась Элфрида, ну подойди, возьми меня под руку, в такой вечер женщине худо одной. Шутки ради он собрался взять ее под локоть, но Элфрида повернулась, и вышло так, что он неуклюже обнял ее спину. Ого, огромные груди Элфриды всколыхнулись от смеха. Дыхание у нее было свежее, жаркое… А знаешь, один судак все же завалился за ящики, сказал он, открывая портфель. Когда Элфрида взяла в руки судака, тот начал биться. Элфрида жила неподалеку. Он донес судака до калитки. Дальше все разыграли, как по нотам. Около трех ночи мать Элфриды, прошаркав по коридору к нужнику, на обратном пути остановилась под дверью дочериной комнаты и спросила: не спишь, дочь? Чем там занимаешься? Элфрида прикрыла ему рот ладонью и потушила свет…

…Выбежав на улицу, Вигнер машинально взглянул на часы. Пять часов тридцать четыре минуты. Щебетали птицы. У Эдвина Брузиса не заводился мотоцикл, он со злостью пинал педаль, обзывая нехорошими словами свой капризный драндулет. Неужели впрямь перевернулся, спросил Вигнер. Да, ответил Эдвин, в квадрате 251. В чем дело, спросил Вигнер. Спроси чего полегче. Мотоцикл затарахтел, пыхнув вонючим дымом. Они помчались в порт.

2

Иногда капитан Саунаг рассуждал так: эх, если бы все тралы сшить в один, получилась бы сетка, в которой, как детский мячик, уместился шар земной. О большой рыбе мечтает каждый. В моря и океаны под разными флагами выходят все новые суда. Рыболовецкие флотилии растут не по дням, а по часам. На промысел теперь отправляются за тысячи миль. Придумывают все более хитроумные, изощренные способы лова. Гигантские плавучие фабрики без передышки перекачивают в трюмы рыбу, потрошат ее, наполняют ею консервные банки, засаливают, замораживают все, что способно плавать и двигаться в царстве Нептуна. Море — громадная кормушка, нескончаемый рог изобилия. Но чтобы подобраться к нему, нужны сноровка и находчивость. Слабаков и недоумков норовят оттеснить, тем достаются остатки да оскребки. И еще капитан Саунаг рассуждал так: эх, все это глупые россказни, будто рыбы становится меньше. Одна-единственная особь трески в каждый нерест мечет миллионы икринок. Человек вылавливает сущий пустяк в сравнении с тем, что сама рыба поедает. Чтобы молодь лучше росла, морские угодья необходимо прореживать, как прореживают сахарную свеклу.

В иерархии океанских и морских рыболовецких судов МСТБ-99, вне всяких сомнений, мелкая сошка. По правде сказать, его и судном не назовешь. Стальная моторная лодка для прибрежного лова. 19,85 регистровых тонн. Длина 13 м, ширина 4,27 м, осадка 1,7 м. Как шутят ребята: ванночка с гребным винтом.

В 2.05, когда на борту появился моринспектор Киршбаум, судно было готово к отплытию. Оба бака залиты горючим, примерно 1600 литров. В бочке бултыхалось 100 литров масла. В трюме находился следующий груз: 40 пустых ящиков для рыбы и 26 ящиков со льдом, каждый весом килограммов на пятьдесят. Кроме того, в ахтерпике лежали два запасных трала и пара запасных траловых досок от 90 до 100 кг каждая, а также кое-какая оснастка до 150 кг. Трюм закрывался обитой жестью тяжелой деревянной крышкой. На палубе было сложено примерно 30 пустых ящиков. На корме — трал для салаки и еще один трал для бельдюги. На своих местах находился спасательный инвентарь: плот, четыре спасательных круга и четыре пояса.

При осмотре Киршбаум в очередной раз напомнил Саунагу, что, если подойти со всей строгостью, он не имеет права выпускать в море девяносто девятый, поскольку в точке соединения траловой лебедки с двигателем мягкоплавкий штырь безопасности по-прежнему заменен стальным болтом. Саунаг в характерной для него шутливой манере ответил, что хоть он согласен, не всегда тугой штырь лучше мягкого, однако лично он пока ничем помочь не может, хе-хе, коль скоро механики во время капитального ремонта нужный штырь не потрудились вставить.

Саунаг считал прибрежный лов баловством и относился к нему соответственно. Не скрывал досады, был желчен, чаще флегматичен. Велика важность — ползать по заливу! После тех уловов, что выгребали на самых знаменитых банках мира. В конце концов, никто не вправе требовать, чтобы он, капитан среднего рыболовецкого траулера, принимал всерьез эту рыбалку за третьей мелью. Тогдашнее понижение в должности, смещение со своего поста, не давало покоя Саунагу. Да и жена постоянно подзуживала. Они жили в полном довольстве, в собственном доме с прекрасным садом камней, были у них две дочери, автомобиль, цветной телевизор, было все, что возможно пожелать. И у самих, и у детей. Но жену это не радовало. Ее не покидали подозрения, что у других есть что-то такое, чего у них нет или — не дай бог — лучше, чем у них. Во всем остальном они отлично понимали друг друга и только вот из-за подобной ерунды ссорились и бранились: Бывало, не успеет Саунаг порог переступить, уж она спешит сообщить: слыхал, Жейдур воротился из дальнего плавания! (И это лишний раз служило напоминанием: а тебя не пускают.) Осис в этом месяце больше всех заработал. (С тобой уже никто не считается!) Олини покупают «Жигули-люкс», старую машину, говорят, продавать не станут, обе оставят себе. (Живут же люди!)

Ленью никто его не попрекал. Даже первую пару штанов, перед тем как пойти в школу, Саунаг купил на собственные деньги. А в вечернюю школу ездил на своем мотоцикле. Это было в маленьком городке Видземе. Там-то впервые и услышал рассказы о баснословных рыбацких заработках. Нет, не настолько Саунаг был наивен, чтобы поверить, будто в дальних морях деньги волной забрасывает на палубу. Но, если не валять дурака, в море можно больше зашибать, чем на суше. И зашибал. Эх, как помнились те времена, когда за получкой отправлялся с чемоданчиком: кассирша выкладывала перед ним кипы пачек старых дореформенных купюр.

Споткнулся он на пустяке. Придрался моринспектор, его сняли со среднего, перевели на МСТБ-99. Ясное дело, был не без вины, но все это мелочи. Жизнь не партия шахмат, где можно обдумать десять ходов наперед. Хотел сделать как лучше, ан вышло наоборот. Э-эх, ангелы живут на небесах, а рыбу промышляют люди грешные!

Рыба здорово тогда шла, вкалывали почем зря. Без передыху, днем и ночью. А старичье на плавбазе тянуло резину, едва поспевали принимать половину улова. То и дело звучала команда: лов прекратить. Как будто за тридевять морей они тащились киселя хлебать. Не в силах смириться с таким разгильдяйством, он продолжал лов. Надеялся, как-то удастся сбыть рыбу. Ах ты, господи, и чего только ему не пытались пришить: засорение вод, истребление фауны, несоблюдение правил лова, пренебрежение общественными интересами. Его фамилию затаскали по разным решениям и протоколам собраний, отчетам и газетным полосам. Его не просто наказали, наказали, чтобы другим было неповадно. Ох, как он тогда загремел. Что поделаешь, такова «селяви».

В 2 часа 30 минут судовую роль оформили и девяносто девятый в паре с флагманским МСТБ-82 вышел в море. Дул северо-западный — 2–3 метра в секунду. Видимость 4–6 километров. Сквозь грузные, рваные облака помигивали редкие звезды.

Капитан Саунаг снял китель, оставшись в тщательно отглаженной сорочке, и с мрачным видом сел перед штурвалом. На сутуловатых плечах бритая голова с блестящей, словно полированной, макушкой казалась непомерно большой, тяжелой, поскольку почти безо всякого перехода — без шеи — крепилась на туловище. Да и само туловище размеры имело внушительные; недаром о Саунаге шутили, будто он своим лбом посшибал все притолоки в конторе. Более всего на девяносто девятом он ненавидел тесноту, низкие потолки посудины. Тут он просто физически чувствовал, что его загнали, запихнули в нору. И штурвал до смешного маленький. Как ручной тормоз в трамвае. И всегда такое ощущение, будто воздуха не хватает, хотя дверь нараспашку. Отопительная установка перегревалась от мотора, не поддаваясь регулировке. Точнее, регулятор вышел из строя. При желании, конечно, можно было привести в порядок. Но по какой-то лености Саунаг не удосужился даже выяснить причину неполадки. Э, в конце концов, ненадолго, покуда не снимут с него наказание. Настоящий хозяин судна Вигнер. И раз Вигнеру любо сидеть в тепле, ну и хрен с ним, пусть жарится. Главное — вернуться на СРТ. Большое, красивое, ладное судно. Он бы отдал лет пять своей жизни, только бы снова услышать, как трубят в тумане траулеры, только бы снова увидеть, как лебедка поднимает полный кут океанского трала; как траулеры — бок о бок — ловят рыбу. И я своего добьюсь, думал Саунаг, тут я засиживаться не собираюсь.

МСТБ-99 резво скакал по волнам. Восемьдесят второй держался впереди. Дальше виднелись огни еще двух судов. Кто-то тянулся следом. Саунаг, как условились, шел курсом семьдесят градусов. Карандаш эхолота коричневой линией вычерчивал рельеф грунта. Ползущая бумажная лента попахивала йодом. Радиотелефон вперемешку со свистом и треском доносил чьи-то разговоры, которые Саунаг научился не слышать.

Жанис Карлевиц в машинном отделении присматривал за двигателем. Гравитис и Дайнис Круминьш торчали на палубе. Немного погодя в дверном проеме рубки показалась перекошенная рожа Гравитиса. Его огромный рот с обветренными губами раскрылся, сверкнув маслянистым блеском золотых зубов. Бессовестная халтура неумелого протезиста, должно быть, обошлась Гравитису в кругленькую сумму, в чем не было, однако, ни практической нужды, ни эстетического смысла. Как рассудил Саунаг, золотые челюсти служили Гравитису своеобразной визитной карточкой, еще издали сообщая всем и каждому, что материальное благополучие выбило человека из равновесия. В самом деле Гравитис не знал, что делать с большими заработками. Пил безбожно, в дни рождения сыновей накрывал столы на полтораста приглашенных, на могилу матери водрузил трехметровый памятник.

Слышь, Волдынь, так что будем делать, похоже, трал для салаки надо готовить, как думаешь, спросил Гравитис. Он никогда не называл Саунага ни капитаном, ни Саунагом, даже полным именем — Волдемар. А все только Волдынем. Оскорбительная фамильярность проявлялась и в другом: уж очень Гравитис кичился рыбацкой профессией, на каждом шагу демонстрируя свою независимость, которая, возможно, коренилась в его семейных традициях — традициях потомственных рыбаков. Все мы тут свои ребята, рыбари, любил повторять он, в одних водах плаваем. Что ты сказал, спросил Саунаг, пренебрежительно глянув на плюгавого мужичонку. Гравитис повторил то же самое погромче. Да-да, готовь трал для салаки, отозвался Саунаг.

Потом в рубку зашел погреться Дайнис Круминьш. Довольно долго молчали. Саунаг делал вид, будто не замечает парня, хотя на ветровом стекле четко пропечаталось его отражение. Ему очень хотелось сказать Дайнису что-то приятное. Пусть не думает, будто попал к злодеям. Должно быть, парень устал, а завалиться спать вроде неудобно, да и в кубрик спускаться через рубку. Полезай-ка в кубрик, сосни часок, сказал ему Саунаг, начнем трал выбирать, тебя разбудят. А Дайнис, морща лоб и шевеля бровями, глухим, срывающимся голосом, как на первом свидании, ответил, что спать ему не хочется, но он с удовольствием почитает жутко интересную книгу. Какие же книги тебя интересуют? Разные, но эта про китов. И тогда Саунаг сказал, что мясо у китов почти как говяжье, только волокно покрупнее. А когда кита гарпунят, это больше похоже на войну, чем на промысел: громыхают пушки, рвутся гранаты, дым и кровь. Одна банка китовых консервов у меня дома завалялась, если тебя киты интересуют, я принесу. Дайнис, насупившись, смотрел в темноту, будто не расслышал слов Саунага. Если не считать людей, киты единственные на земле млекопитающие, которые умеют петь, сказал он. Саунаг громко рассмеялся: что ты говоришь, сынок, и о чем же они поют? Не знаю, ответил Дайнис. Пока еще не установлено. Но думаю, о том же, что и люди, — о радостях, о горе. У китов растут борода и брови, честное слово.

Еще немного поговорили, потом Дайнис спустился в кубрик. Какой он все же мелкий, подумал Саунаг, проводив его взглядом, прямо недоросток. Позднее, когда судно подняли со дна и Дайнис Круминьш лежал в морге на столе, выяснилось, что не такой уж он был низкорослый. Механик Жанис Карлевиц оказался всего на три сантиметра выше.

3

В золотую пору рыболовства отец Жаниса Карлевица, инженер-строитель по профессии, перебрался с семьей из Риги в рыболовецкий колхоз — возглавить строительство. Мать поначалу жила дома, занималась главным образом Жанисом — тот всегда был ухожен, обласкан. В школе успевал хорошо, поведения был отличного. Учился играть на пианино. С ребятами водиться мать ему запрещала. Не оттого, что боялась дурного влияния, просто считала это пустой тратой времени. Лучше займись стоящим делом, говорила она, ну, разбери хотя бы партию шахмат, послушай пластинку, полистай географический атлас.

Одноклассники смотрели на Жаниса как на диковину. На уроках физкультуры издевались над его тщедушием. На улице потешались над его вязаной шапочкой с помпоном и черной нотной папкой с силуэтом Бетховена.

Уязвленный, разобиженный, Жанис замкнулся в себе. Хорошие отметки ему не доставляли радости, он хотел во всем походить на других ребят, чьи отцы уходили в море, в то время как его отец просиживал штаны в конторе. С Жанисом произошла разительная перемена: образцовый, тихий ученик на уроках стал дерзить, проказничать, а когда вызывали к доске, говорил, что ничего не знает, не понимает. И дома откалывал номера. Оказалось, под школьной курткой Жанис тайком носит тельняшку. Оказалось, Жанис, вместо того чтобы ходить к учителю музыки, связался с каким-то типом, который дает ему кататься на мопеде.

Не помогли ни отцовская строгость, ни попытки матери отыскать спасительные советы в книгах всемирно известных педагогов — выправить Жаниса не удалось. Можно подумать, кто-то сглазил парня. О школе говорил с презрением, бегал с уроков, не готовил домашних заданий. Завелись дружки, то и дело исчезал с ними куда-то, домой нередко возвращался грязный, оборванный, но довольный, оживленный. Интересно, как ты думаешь жить дальше, при очередной стычке спросил совершенно потерянный отец. А очень просто, ответил Жанис, пойду в море, буду ловить рыбу и зарабатывать не меньше, чем ты со своим дипломом. А то и побольше.

В одиннадцатом классе Жанис влюбился. Роман развивался бурно и с самого начала обрел иной характер, чем те поверхностные увлечения, что у него бывали раньше. Темноволосая Арита, несмотря на неполные восемнадцать лет, стояла твердо на своем: все или ничего. Известную роль, несомненно, сыграло то обстоятельство, что Арита жила в уютном доме, можно сказать, одна: отец на морях и океанах гонялся за Большой рыбой, болезненная мать разъезжала по курортам, санаториям.

Арита решила стать филологом и сразу после выпускного вечера засобиралась в Ригу. Посадив ее в автобус и подождав, пока он отъедет, Жанис бросился домой, покидал в чемодан кое-какие вещички и со следующим рейсом отправился следом за ней. Ради Ариты он бы дал себя распилить тупой пилой, так почему бы ему тоже не пойти учиться? Да-да, он поступит учиться. Все равно куда, лишь бы находиться рядом с Аритой. На первом же экзамене он провалился, и постыднейшим образом: запас его знаний был попросту жалок. Почти месяц слонялся по Риге, пытаясь прийти в себя. Но домой вернулся, утешаясь тем, что не на веки же вечные уехала Арита.

Неудача с институтом заронила в Жанисе мысль попытаться как-то иначе проявить себя, причем немедленно. Ну погодите, я вам покажу, в душе грозил он некоему абстрактному противнику, который в его воображении то принимал многоликий образ экзаменационной комиссии, то выступал в обличье школьных учителей или сердитой отцовской физиономии.

Больших денег заработать он не успел — той же осенью призвали в армию. В общем Жанису повезло: его взяли на флот; закончил курсы мотористов-механиков, получил соответствующий диплом. Если он в течение недели не имел от Ариты писем, Жанис ходил сам не свой. Терял аппетит, то и дело заглядывал в календарь.

На третий год службы от Ариты пришло сухое письмо, извещавшее, что обстоятельства, к сожалению, сложились непредвиденным образом: на прошлой неделе она расписалась с Харием, в чем просила ее извинить. Жанис кинулся к командиру и вымолил отпуск. Как назло была метель. Два дня он просидел на чемодане на маленьком северном аэродроме, как в жутком бреду прокручивая самые дерзкие планы по возвращению Ариты.

Из рижского аэропорта сразу поехал к Арите. Дверь оказалась запертой. Часа четыре он простоял перед домом. Наконец увидел их, Ариту и этого, как его там, — Хария. Они шли, держась за руки, не сводя друг с друга глаз. Жанису хотелось дать очередь из автомата, швырнуть противотанковую гранату, взорвать заряд в полтонны весом. Но вместо этого своим окоченевшим кулаком он превратил бесспорно симпатичную физиономию Хария в рожу огородного пугала. Оставшуюся часть ночи просидел на подоконнике в чужом подъезде, стеная и плача, как первоклашка, опоздавший на экскурсию.

Утром Жанис отправился в рыбацкий поселок. В дровяном сарае, в сундуке, вместе со школьными учебниками, хранилась простыня. В тот раз Арита торопилась убрать ее с кровати — в любой момент могла нагрянуть мать. Арита велела ему спрятать простыню, чтобы потом выстирать и незаметно положить в шкаф. С тех пор простыня лежала в сундуке вместе с книгами. И вот теперь Жанис упаковал простыню, приложил записку, объяснявшую, что это его свадебный подарок, и в последний раз в жизни написал тот адрес, который ему снился по ночам.

После службы Жанис вернулся домой, широкоплечий, с небрежной моряцкой походкой, с ухмылкой бывалого человека на упрямо поджатых губах. Вскоре затем устроился механиком на МСТБ-99. Исход романа Жаниса с Аритой ни для кого не был секретом, а потому девицы оживились: вернувшийся из армии парень — это ж беспроигрышная лотерея. Выигрыш обеспечен, только вопрос — кому!

На деле все обернулось иначе. В первый вечер с танцами Жанис, не спеша и основательно оглядев цветущие женские кадры, направился в буфет и демонстративно подсел к Жанете. Тем самым многое было сказано, если принять во внимание обстоятельство, что Жанета, по общему мнению, была потаскушкой из Риги, которая, польстившись на тугие кошельки, уж несколько месяцев кряду якобы гостила у бабки, на самом же деле браконьерствовала в здешних водах. Когда Жанис и в последующие дни стал появляться в обществе Жанеты, прошел слух, будто парень не в своем уме. Иные остряки называли даже причину, мол, виной всему вибрация на быстроходных катерах, похоже, Жаниса там здорово порастрясло.

В действительности Жанис все еще любил Ариту. Не могло быть и речи о том, чтоб кто-то сумел ее заменить. В то же время он знал совершенно точно: Арита с Харием, Арита все дальше уплывает от него. Жестокие муки, безутешная боль, схлестнувшись в точке пересечения, закрутили такую воронку, что все пошло кувырком, и он шарахался из одной крайности в другую. Жанис боялся, как бы кто не проведал истины, не подметил его слабость. Скопившаяся горечь находила отдушину в цинизме и презрении. То, перед чем Жанис некогда трепетал, благоговея, теперь при удобном случае он проделывал с холодной методичностью, получая удовольствие от постылого равнодушия, вызывавшего злорадство, а заодно иллюзию, будто ему удалось побороть чувства, унижавшие его в собственных глазах.

Вся жизнь превратилась в подготовку к некой воображаемой встрече с Аритой; рано или поздно такая встреча должна была произойти. Дома их родителей как стояли, так и остались рядом. Если даже им самим не суждено встретиться, все равно когда-нибудь Арита да спросит: как там Жанис поживает? И тут такое услышит, такое узнает! Неужто он нисколечко по мне не скучает? Жанис? По тебе? Ха, ха, ха! Знала бы ты, что Жанис выкаблучивает…

Он купил себе машину. Не новую, изрядно уже послужившую. Но именно такая и была ему нужна — со снятым для гонок глушителем и потому грохотавшая, пестро раскрашенная. Легковых машин в поселке косой десяток, на них никто не обращал внимания. А драндулет Жаниса нельзя было не заметить. Сам он садился за руль в фирменном джинсовом костюме. На руках перчатки с дырочками. Темные очки фирмы «Макартур». Спутницы частенько менялись, энтузиасток для автопрогулок хватало. Впрочем, прогулки эти не были дальними. До ресторана в райцентр или на тот же километраж в другую сторону. Ах да! — перед экскурсией Жанис притормаживал возле аптеки, где демонстративно покупал презервативы. Это тоже входило в программу, из которой он не делал тайны — ни перед теми, кто наблюдал со стороны, ни перед теми, кто сидел рядом или только зарился на это место. Все делалось именно так, как хотел Жанис. Ха, ха, ха! Знала бы ты, Арита, что Жанис выкаблучивает!

На работе он бывал собран, деловит, немногословен. Превосходный специалист. Только жаль, от частых экскурсий, недосыпаний совсем отощал. По ночам, когда Саунаг и Гравитис отдыхали в кубрике и был черед Жаниса стоять за штурвалом, его иной раз до того клонило в сон, что он, боясь задремать, кусал пальцы, бился лбом о штурвал. Однажды, надо думать, все же задремал, потому что судно вдруг оказалось на мели, брюхом забившись в песок.

И этой ночью у Жаниса было ощущение, будто ото сна его отделяет тонкий волосок, будто он зависает над туманными провалами сна, как паук на паутине. Удивляться нечему: за последние сутки спать довелось совсем немного.

Все шло в соответствии с программой. Хотя, по правде сказать, с самого начала что-то было не так. Стоило Жанису взглянуть на Эрмину, как ему становилось неловко: будто у него нос измазан или брюки не застегнуты. К тому же Эрмина далеко не красавица. Уж если быть совсем откровенным, то и мелковата тоже. В общем-то он предпочитал с большими габаритами. И чего тогда прицепился к ней в универмаге, девчонок там было навалом. Что ни прилавок, то секс-мадонна. Ему почему-то казалось, Эрмина скажет «нет». И это распалило любопытство; от этих кивающих с готовностью его уже воротило. А Эрмина перепутала все карты. Вела себя как ненормальная. Краснела, пожимала плечами. В машине сидела, забившись в угол, слова из нее не вытянешь. А разве сам он не вел себя, как помешанный? В общем — рехнулся!

Но все это пустяки по сравнению с тем, что было дальше. Когда под утро в сенном сарае на лугу Эрмина рассказывала о своей несчастливой любви и плакала, много ли недоставало, чтоб он и сам ударился в слезы. Ты извини меня, ради бога, сказала она, но я с тобой поехала только затем, чтобы досадить ему. Господи, какая я гадкая! Тебе этого не понять! И тогда Жанис сказал, что он понимает, даже очень понимает. И еще он сказал, что совсем она не гадкая, а вот он действительно мерзавец. И они принялись наперебой поверять друг другу свои горести, уже ничего не скрывая. И утешали, и жалели друг друга — дичь какая-то!

Однако в полдень, возвращаясь домой, безмерно усталый, притихший, он вдруг осознал, что снова счастлив. Почти всю дорогу молчали, но он чувствовал на себе взгляд Эрмины. Наконец-то он свободен, от Ариты. Арита перестала существовать. И разве Арита могла сравниться с Эрминой! О том, что будет дальше, он не имел ни малейшего представления. Ведь Эрмина его не любила. Эрмина любила другого, который был немного, совсем немного похож на него. И все-таки Жанис был счастлив.

Духота машинного отделения, однообразный стук мотора клонили в сон. Мысли отяжелели, загустели, замедлились. В мыслях своих Жанис видел Эрмину, видел дорогу с яркой зеленью берез по обеим сторонам, но живое изображение понемногу превращалось в застывшую фотографию, потом все затянуло молочным туманом. За его пеленой где-то мерно накатывали волны, маслянисто-блестящие, теплые. Глаза сами собой слипались, голова опускалась, ныл затекшая шея. Сон засасывал, затягивал, искушал, манил, призывал, обжимал и убаюкивал. Жанис отбивался от него, стараясь удержать отяжелевшие веки, но удержать их было невозможно.

Тогда Жанис поднялся на палубу, остановился перед траловой дугой. Ночная прохлада и ветер сразу освежили голову. Было что-то около трех. На востоке занималась заря. Носились чайки, на фоне темного неба казавшиеся черными.

Подошел Гравитис. В резиновых штанах, резиновой робе. Кукла резиновая. К тому же издавал еще какой-то кукольный не то писк, не то свист, по привычке звучно втягивая воздух сквозь свои золотые челюсти. Ты гляди, как дымится вода, сказал Гравитис, возьмем нынче Большую рыбу, это точно. На такие вещи у меня есть нюх.

Жанис бросил в рот пару витаминных горошин. Гравитис презрительно поморщился. Фу ты, черт, как ты можешь глотать эту пакость! Прикончат тебя бабы, как пить дать, прикончат, сказал Гравитис. От сна имеется одно лекарство, старое, проверенное. На-ка, отхлебни из фляжки! Не хочу, сказал Жанис, да и ты бы воздержался. Капитан учует, не поздоровится тебе. Гравитис громко фыркнул. Настоящим рыбарям Волдынь ни хрена не сделает. Не он рубли нам зарабатывает, а мы ему.

В 3.48 они вдвоем зашли в штурвальную рубку. Саунаг в тот момент говорил по радиотелефону с Рупейком, капитаном восемьдесят второго: Условились, что будут тралить курсом сто тридцать три градуса.

Гравитис, сопя, покрякивая, чинил надломленную сигарету. Жанис держался вблизи открытой двери, сон опять наседал. Ну, пожалуй, пора, сказал Гравитис, сплевывая табачные крошки. Сунул в рот сигарету, повернулся к Саунагу, всем своим видом показывая, что хочет прикурить. Саунаг демонстративно отвернулся, но перекинул через плечо коробок со спичками. Послушай, механик, обратился Саунаг к Жанису, что там со штифтом безопасности, Киршбаум опять разорялся. Жанис пожал плечами. Штифт, который они требуют, сейчас нигде не достать, ответил он. И хорошо, что не достать. Не то бы вареная эта морковка полетела при первом же крупном улове. А Гравитис, довольно бессвязно мешая слова и мысли, объявил, что настало время Большой рыбы и что сегодня их лодочка будет до краев полна. Киршбаум — бумажная душонка, что он смыслит в нашем рыбацком деле. Ему самому не мешает в одно место вставить штифт безопасности. Чтобы поджилки не тряслись. Саунаг смерил Гравитиса строгим взглядом, однако ничего не сказал.

В 4.10 начали выметывать трал. Саунаг остался у штурвала. Жанис стоял у лебедки, лицом к корме. Гравитис снял с петель траловые доски; с шумом, всплеском они опрокинулись в море. Скрежеща, закрутился барабан лебедки. На двух стальных ваерах кутец тянулся теперь за судном, подобно хвосту. Ваера выпустили до отметки двести пятьдесят метров.

Когда трал был в море, круглые часы с двадцатью четырьмя делениями в штурманской рубке показывали 4.30. Те самые часы, что остановились в 5.18, обозначив момент, когда судно перевернулось. Капитан МСТБ-82 Рупейк на следствии сказал, что МСТБ-99 перевернулся в 5.15. Никакого противоречия тут не было, три минуты часы могли идти и под водой.

4

Ну вот, трал в море, начинаем лов. Подзаправившись из фляги, Гравитис облокотился на поручень. Там, где скользил под водою кутец, за судном бежал по волнам огненно-красный буй. Эта картина — бегущий по голубым волнам красный буй — всегда вызывала в Гравитисе детскую радость. Он рассмеялся, даже языком прищелкнул. Поехали! Жми на всю железку. В этой радости было все: и облегчение оттого, что трал уже в море, а сеть наполняется рыбой, и удовлетворение от сделанной работы, размеренного хода судна. Еще было что-то такое, что невозможно передать словами. Приятное щекотание в груди. Красный буй — его флаг, его талисман. Гравитис выловил буй в океане в те времена, когда ходил за рыбой в далекие моря. С тех пор повсюду возил с собой грушеподобного красавца, привязывая его к каждому тралу, с которым случалось работать. Об этом знали все и называли его просто буем Гравитиса.

В семье у них было семеро детей, Беньямин рос последышем. Башмаки ему всегда доставались на размер-другой больше, штаны великоваты, рукава у пиджака потертые, обтрепанные. Ему ничего не покупали, вечно приходилось донашивать, что не годилось братьям и сестрам. По ночам он иногда просыпался от голода и, глядя в окно на яркий месяц, мечтал о жирной пышке или ломте белого хлеба. И еще запомнилось: после того как молния шибанула в молельню и похожая на сарай постройка сгорела, собрания секты в поселке некоторое время проходили у них дома. Сестра матери, тетя Кристина, которой он побаивался, закатив глаза, каталась по полу, рвала на себе волосы, не своим голосом причитая, что опять ей в сиянии риз привиделся господь бог.

До школы приходилось топать шесть километров. Дети из рыбацкого поселка там были в меньшинстве. Деревенские ребята им прохода не давали, обзывали чешуей и водяными крысами. Лучшие места считались в глубине класса, подальше от учительских глаз. По давней традиции, задние парты занимали деревенские ребята. Беньямин об этом, разумеется, знал, но в первый день занятий он старчески шаркающей походкой — оттого, что обувка всегда была не по размеру велика, — прошел весь класс и сел за последнюю парту. На переменке деревенские его здорово вздрючили и велели попросить разрешения учителя пересесть в первые ряды. Но Беньямин упрямо вернулся на занятое место.

Вскоре после войны он вместе с отцом и старшими братьями стал ходить в море. Сидел на веслах, тянул невод, ставил верши. Промокал, промерзал до костей, семь потов спускал. Резиновых сапог тогда было не достать, гнилые льняные сети рвались, запутывались. Рыба держалась в цене, однако жизнь рыбаков в их округе мало изменилась. Поселок стоял в стороне от дорог и городов. Рыболовные снасти приходили в негодность. Начальники попадались нерадивые. Да и уловы были невелики.

На волостных гуляньях отношение к рыбацким парням было то же, что когда-то в школе: их едва за людей считали. Девушки задирали нос, танцевали с ними с этаким обиженным выражением на лицах. Да они и сами не шибко задавались, топтались себе у буфетной стойки или подпирали стены в зале.

Крепость денежного ветра Беньямин Гравитис ощутил по-настоящему год-другой спустя, когда его бригада получила становой невод и появились деревянные траловые баркасы. Рыбаки еще толком не верили ни в большие уловы, ни в крупные заработки, однако торговые деятели тотчас уловили смену конъюнктуры и дважды в месяц посылали в поселок автолавку с дорогими товарами; деревенским они в ту пору были не по карману.

Переклеенные бумажными лентами пачки тогдашних большущих купюр, которые кассир раскладывал перед ним, Гравитис воспринимал не иначе, как воздаяние за перенесенные обиды. В растущих заработках он видел возросшую ценность своей персоны, и это понималось им как символическое извинение. Самодовольно похохатывая, Гравитис перебрал дорогие костюмы, ощупал шелковые сорочки, модельные штиблеты. Примерил несколько шерстяных жакетов, повертелся перед зеркалом, но под конец купил пару золотых часов, надел на каждую руку по штуке и, давясь от смеха, отправился домой.

Акции парней из рыбацкого поселка на глазах повышались. Теперь они расхаживали франтами, некоторые даже вырядились в темно-синие форменные кители с золочеными шевронами. А Гравитис на танцы нарочно являлся в длинных резиновых сапогах. Нет, он не мелочился. Когда буфетчица спрашивала, сколько у тебя сегодня в кошельке, он отвечал: на что нам, рыбарям, кошелек. И, запустив руку за отворот сапога, вытаскивал хрустящие сотенные.

Он одним из первых вызвался отправиться за моря за Большой рыбой. Что говорить, на прогулку это мало похоже. То и дело штормило, палуба в воде или в наледи, кожу на пальцах вечно саднило, будто по ней прошлись наждаком. Но тогда им было все нипочем: четыре часа работали как заводные, четыре часа спали как убитые. Столько рыбы Гравитис в жизни не видел. Рыба под ногами, рыба в руках, некуда деться от рыбы, иногда страшно становилось, как бы рыба их не засыпала, не придавила, не придушила.

Все прежние мерки казались устаревшими, представления — отжившими. Вкалывать, конечно, приходилось почем зря — того гляди, грыжу заработаешь. Но вместе с тем они становились участниками увлекательного приключения. Каждый день приносил что-то новое, невиданное. Происходило чудо открытия мира. В них словно вселился, ожил дух морских бродяг, которые когда-то на утлых суденышках вдоль и поперек бороздили океаны, оставив в рыбацких поселках расцвеченные романтическими легендами, воспоминания, диковинные трофеи, еще хранившиеся в некоторых домах. А когда возвращались домой, их, как героев, встречали с музыкой, цветами и флагами. Они и в самом деле чувствовали себя героями. Одно их судно за четыре месяца вылавливало столько же рыбы, сколько вся рыболовецкая артель вылавливала прежде за год.

Вот тут и началось купание в деньгах. Никто не желал знать, какой ценой достались эти деньги. Все спрашивали, сколько они получили. Гравитис появился у окошка кассы в своих единственных штанах, единственной вязаной кофте — прямо с судна. С окладистой бородой и курчавой шевелюрой. Небрежно покидав в картуз денежные пачки, рассовав их под мышки, он прямой дорогой направился в «Ветерок». Как при затяжных метелях, недели полторы, а то и две шла сплошная круговерть. При полном оркестре. Примерно в радиусе ста километров. Затем как-то поутру, все в тех же штанах и в той же вязаной кофте, Гравитис, чуть живой, подсел к столу в одной из забегаловок и был немало удивлен, когда за отворотом сапога не нашлось ничего, кроме каких-то фотографий, бумажек с неразборчивыми адресами. К счастью, в той столовой работала кассиром Миньона, с которой они целую зиму чуть свет брели по глубоким сугробам в школу. Ну дела, сказал он Миньоне, в самый раз бы хватить чего покрепче, да вот беда, в кармане пусто. Румяные щеки Миньоны еще больше зарумянились. Нельзя так жить, сказала она, достав из верхнего кармана белоснежного халата ослепительно-белый платочек и высморкав в него свой внушительный нос. Неужто нет никого, кто бы мог тебя приструнить? Он ответил, что приструнить его в самом деле некому. Миньона подкармливала Гравитиса в продолжение нескольких дней, в общем, он все время торчал в столовой. Покуда они не собрались оформить брак. Беньямин, ты спятил, что ли, издевались парни, взять в жены самую толстую девку в поселке, ведь она ж тебя своим весом придушит. Заткнитесь, со смехом огрызался Гравитис, что вы в этом деле смыслите. Вы бы лучше поглядели, какая у нее коса!

Волосы у Миньоны действительно были вне конкуренции. Коса толщиной и цветом — прямо морской канат. По самый пояс. Когда Гравитис, как на гребне горячей волны, барахтался на жене, она косой обматывала ему шею, жарко нашептывая в ухо — никуда тебя не пущу, никуда не пущу.

Не тут-то было, Гравитиса ничто не могло удержать. Вскоре он забеспокоился и опять подался за моря рыбачить. Когда же воротился героем домой, на берегу его встречала жена с ребенком, тогда еще, правда, в зачаточном состоянии. Такое событие нельзя было не отметить, и опять пошли гулянки. С той лишь разницей, что часть денег все же досталась жене. Дом требовал капитального ремонта, предстояло множество покупок, начиная с отопительного котла, бойлера для кипячения воды и кончая детской коляской, пеленками. Так что теперь его тянула в море не только романтическая тоска, но и вполне реальная нужда в стопках денег. Болтаться без толку на берегу не имело смысла; он решил отправиться в рейс, не дожидаясь появления на свет наследника.

Он любил и жену, и детишек (позже к первенцу прибавилось еще двое парней), однако любовь его в основном проявлялась в добывании денег. Да он не представлял себе, что любовь может проявляться как-то иначе. Трудности преодолевал с мыслью: конечно, тут несладко, но, когда ворочусь домой и покажу, сколько заработал, мамочка обрадуется. И у Артурчика будет всего вдоволь, и Эдвард оденется с иголочки, и Робис сможет бренчать на пианино. Такими и тому подобными мыслями долгие месяцы, перемогая тоску по дому, как перемогают закоренелый ревматизм, — да, был и ревматизм, как же без него, — Гравитис чувствовал и надобность и важность своей работы. Во время побывок на берегу он места себе не находил, его угнетала мысль, что он попросту путается у всех под ногами. В самом деле — кому он тут нужен? Все улаживала мамочка. Когда что-то требовалось, дети обращались к ней. Что ж ему еще оставалось — только водку хлестать.

Возвращение в море на первых порах казалось спасением, пока опять не подступала тоска по дому, а это помогало работать на полную катушку. Но с каждым разом переключаться становилось труднее. На берегу он привык не считать бутылки, и строгости корабельной жизни по части алкоголя переживал болезненно. Раздражался. Донимал озноб. После вахты мучила бессонница. Пульс то скакал, то падал. С открытыми глазами Гравитис ворочался на койке, щупал пульс, и его прошибало холодным потом. Никак не мог отделаться от страха: вот сейчас что-то произойдет, сейчас должно случиться что-то ужасное, непоправимое. Пока работает на палубе, самочувствие, в общем, сносное, но стоило спуститься в кубрик, все начиналось сначала. Наперед уже знал, глаз ему не сомкнуть, опять начнется сердцебиение. Выручала водка — все как рукой снимало. Но в дальних рейсах спиртная панацея становилась дефицитом. Гравитис хирел на глазах, пыхтел, покрякивал, пожелтел весь, скукожился. В конце концов медкомиссия признала его непригодным для дальних рейсов, и он перешел в бригаду прибрежного лова.

Постояв у поручня, налюбовавшись бегом красного буя, Беньямин Гравитис достал из нагрудного кармана флягу и, привычным жестом отерев губы, отпил примерно треть содержимого. Его объяла, окутала теплая истома. Будто ароматным ветром повеяло с берега. Душком пивного солода. Теперь появилась надежда, что до выборки трала удастся соснуть часок. Для верности Гравитис отхлебнул еще немного. Самому себе разве жаль?

Небо уже полыхало огнями, всходило солнце. И месяц желтел ломтем брюквы. Молодой месяц светит с вечера, старый — поутру, а полный — всю ночь напролет, вслух продекламировал он. Это была отцовская шутка. А конец у нее такой.: лучше быть молодым, чем старым.

Сейчас в самый раз задать храпака, подумал он. Начнем трал выбирать, придется попотеть. Сдавать стал в последнее время Гравитис. Чуть перенапрягся, появляется желание присесть, дух перевести, дать себе роздых. Поясницу ломило, суставы ныли, ноги казались свинцовыми. Хотя в подобных слабостях он и самому себе не признавался, делал вид, что просто покурить захотелось, вытереть пот, подтянуть потуже ремень.

Вот и теперь Гравитис не мог побороть колебаний. Он прекрасно понимал, что торчать сейчас на палубе нет ни малейшего резона. В то же время упорно изыскивал хоть какой-нибудь предлог, чтобы еще покрутиться здесь. Взвинченное с помощью градусов настроение понемногу переходило в строптивость, самомнение. Он заглянул в рубку, вовсе не для того чтобы оттуда спуститься в кубрик и завалиться спать. Теперь был самый подходящий момент выяснить отношения. Гравитис поцокал языком. Когда Саунаг повернулся к нему, он подмигнул сначала одним, потом другим глазом. И, наклонившись, дыхнул на капитана. Ну-ка, Волдынь, отгадай, что за марка, а? Черта с два ты отгадаешь! Восьмирублевая, пшеничная. Со знаком качества. Дать попробовать, хочешь? Саунаг поморщился, этого еще недоставало — препираться с Гравитисом! Иди-ка ты поспи, скоро трал выбирать, сказал он. Но Гравитис ответил, что спать ему неохота, и добавил, что Волдынь сам похож на сонную муху. А что, Волдынь, может, вправду соснешь чуток. Или думаешь, я эту калошу хуже тебя проведу. Да я тут каждый камешек знаю. По нюху ориентируюсь. У меня, слышь ты, компас вот здесь, в носу сидит. А ты и в жиденький туман с эхолотом впридачу в порт не войдешь. И Гравитис опять стал гримасничать, подмигивать, хихикать. Саунаг краснел от злости, переминался с ноги на ногу и уже довольно резко и презрительно повторил, чтобы Гравитис, вместо того чтобы болтать ерунду, отправлялся спать.

Но Гравитис не слушал, он гнул свое. Много ли ты, сухопутный человечишка, смыслишь в салаке? Сколько тебе было лет, когда впервые увидел салаку? А меня мой батя премудростям лова обучал еще тогда, когда я толком и говорить не умел. Помяни мое слово, черпать нам сегодня рыбу большим ковшом. Идет салака, понимаешь. На нерестилищах в мае было холодно, салака и не шла. А этой ночью волна прямо дымится, это кое-что да значит, понимаешь? Салака не дура, салака поумней тебя. После зимы она идет к берегу погреться — то ледяная салака. Потом салака идет, когда лист раскрывается. То весенняя салака. Сейчас же идет гигантская салака. Сильно припоздала, но идет. Затем пойдет жирная салака, осенняя, понятно? А ты сумел бы песчанку отличить от ледяной салаки? Черта с два отличишь! Да и вообще, ты знаешь, что такое песчанка? Ею раньше как наживкой пользовались. Еще в ту пору, Волдынь, когда ты моря в глаза не видал и окучивал картошку в огороде.

Через полчаса, не раньше, когда он всласть наговорился и алкогольный допинг понемногу стал испаряться, Гравитис заметно поостыл. Да, теперь он наконец, позевывая и потягиваясь, спустился в кубрик.

Под потолком светила засиженная мухами лампочка. Круминьш спал на верхней койке справа. Одна нога свесилась через край. Как в былые времена у лихача на дрожках. Не загремел бы парень, подумал Гравитис, приподнимая голую ступню и подталкивая спящего поглубже к стене. Дайнис Круминьш во сне почмокал губами. Из-под подушки выпала книжка и шлепнулась на пол.

Жанис Карлевиц распластался на койке под Дайнисом. Лежал на животе, уткнувшись головой в подушку.

Гравитис присел на нижнюю койку слева. Стащил резиновые штаны, снял резиновую робу. Стянул резиновые сапоги. Шибануло кислым запахом пота. И опять, как клопы из щелей, полезли страхи: устал я, как собака, а заснуть не смогу. За переборкой тарахтел мотор. Металлическая переборка дрожала. Не уснуть мне, подумал Гравитис. Не уснуть. Он совершенно отчетливо чувствовал, как в висках выстукивал пульс. Тревожно, торопливо, лихорадочно. Чего он боялся, ну в самом деле, чего? Громко вздохнул, опустил руки, сделал глубокий вдох. Такое ощущение, будто не хватает воздуха. Воздуха было совсем мало. И становилось все меньше. Рука сама потянулась в карман, чтобы достать флягу. Он привстал и отпил глоток.

5

В той стороне, где был берег, поднималось солнце. Как всегда, это напоминало спектакль со световыми эффектами, переливами воды. Обычно это радовало Саунага, но сейчас у него было скверно на душе. Э, к чему ныть и кукситься в расчудесный утренний час! Стоит ли принимать всерьез треп Гравитиса. Гравитисов кругом полно. Такие обормоты растут на каждой кочке, словно клюква на болоте. Что с ними сделаешь? Ничего. Капитана можно снять, понизить, а такого, как Гравитис, не тронь. Дефицитнейший товар. У него бездна преимуществ. Он внизу и ни на что не претендует. Ах, я вам не нравлюсь? Так увольте меня, скажет. А кому-то надо и на палубе вкалывать. Скоро придется их слезно молить: милые, хорошие, сделайте одолжение! И теперь уже рыбацкие артели зазывают их наперебой: идите к нам, мы платим больше, у нас перспективы лучше. Лодки и суда современная индустрия штампует как гвозди. Но без людей лодкам и судам в море делать нечего. Чушь какая-то. Выходит, прогресс работает на Гравитиса. Выходит, такие Гравитисы — продукт прогресса. Эх, что-то не в порядке! Возможно, Гравитис отчасти и прав. Да кто ж совсем не бывает прав? У каждого своя правда. И у судна своя правда. И у рыбы. Только как все эти правды соединить воедино?

Спать Саунагу не хотелось, хотя устал он порядком. Более всего бессонная ночь дает о себе знать на рассвете. Он вынул из портфеля приготовленные женой бутерброды, откусил кусок. Как только задвигались челюсти, в голове прояснилось. И мысли успокоились. С мыслями дело обстоит примерно так же, как и с рыбой. Одни мысли идут косяками, другие в одиночку ходят. Есть мысли глубокие, есть мелкие. Большие мысли приходят довольно редко. Мелкие мыслишки, к сожалению, нет смысла даже за борт выбрасывать, все равно из них ничего не вырастет.

Порассуждав о мыслях, он вернулся к своим заботам. Только бы мелочь в трал не набилась. В каждом улове молодь не должна превышать десяти процентов. Иначе премии не видать. Что делать с молодью? Малек, побывший в сетях, уже не жилец.

Девяносто девятого вызвал напарник. Капитан Рупейк посоветовал взять лево руля, держать курс триста шестьдесят градусов. Понял тебя, отозвался Саунаг, надоело дышать перегаром солярки, хочешь, чтоб ветер бил по зубам. А про себя подумал: в сон Рупейка клонит, вот и надумал курс сменить. Повод с кем-то словом перемолвиться. В самом деле, бывают моменты, когда в крутящемся по рации клубке голосов хочется услышать хоть несколько слов, обращенных к тебе, слов, которые искали бы тебя, требовали ответа. Хочется удостовериться, что скользящее вдали судно видит и чувствует тебя. Впрочем, «вдали» и «вблизи» — понятия относительные. Временами… не здесь, конечно, кораблей вокруг бывало полным-полно, и все-таки не покидало ощущение одиночества; идут рядом, борт к борту, а на самом деле — пустота. Пустота, с которой можно столкнуться, пустота, в тралах которой можно запутаться, пустота, которой можно погудеть, посигналить огнями. А в остальном вы друг для друга не существуете, Твой ближайший сосед — чужак, собрат по ремеслу, который больше радуется, когда ты уходишь, чем подходишь. Со своими все иначе. Да будет так, Рупейк, лево руля. Ты меня слышишь? Ну и прекрасно. Скоро начнем выбирать. Отличное утро, не правда ли? Привет от «Утренней зари»!

Саунаг повесил микрофон и устроился поудобнее на своем сиденье. Кутец уже полон, и напрасно они тратят время, бороздя залив. Что бы там ни говорили, а доля удачи в нашем деле есть и будет. Потому-то всегда в нем присутствует азарт. На сей раз возьмем большой улов, подумал он. Непременно. На сей раз повезет. Думать об удаче, волоча трал, приятно. К тому ж он свято верил, что такие мысли помогают делу. Он тянул трал и думал об улове, как будущая мать думает о еще не родившемся ребенке: будет он добрым, будет умным, будет красивым. А может, и вправду они не просто тянули свои уловы, но и вынашивали! Трал — это грузное, раздувшееся брюхо…

Минут через десять Саунаг, не торопясь, начал поворачивать влево, ложась на условленный курс. Судно шло полным ходом. Ветер крепчал — волны плескались о левый борт, качка стала ощутима. Невесть откуда налетела стая чаек. Чайки всегда прилетают невесть откуда. Когда время трал выбирать. Однако на сей раз, красавицы, вы поторопились. Не подоспело время, запаситесь терпением. Кто мечтает поживиться Большой рыбой, должен запастись терпением…

В первый момент он даже не понял, что происходит. Резанул в глаза свет солнца. Почему? Возможно ли такое? Взглянул на компас. Что-то слишком резко судно забирало влево. Ну, все ясно. Левый ваер трала зацепился за что-то. Или, что вероятней, — траловые доски… Не успел он додумать, как заметил такое, что смутило его еще больше: вода справа по борту текла в противоположном направлении! Как будто винт на задний ход переключили. Но мотор на пределе работал — полный вперед! Ну, дела! Ход потерян. Значит, все-таки зацепились.

Саунаг толкнул дверь кубрика и грохнул кулаком в стену: подъем! Жанис, Гравитис! Вставайте! Быстро! Слышите?

Судно шло по ветру. Чтобы его не сносило на трал, Саунаг взял еще левее. Сбросил обороты.

Внизу крика, должно быть, не услышали. Спят как убитые. Жанис обычно вскакивал, стоило только свистнуть. То, что Гравитис дрыхнет, это понятно. Подъем! Он дубасил по стене изо всех сил. Вроде отозвались. Похоже, Дайнис Круминьш. Буди их, крикнул Саунаг. И еще раз для верности крикнул погромче: Жанис, скорей, сели на мель!