Рассказы

Буквально через несколько шагов они обнаружили еще одну черную базальтовую плиту на белой стене туннеля. На ней были изображены схемы электронных состояний атомов водорода, кислорода и углерода. Земляне молча посмотрели на диаграммы и молча двинулись дальше. Теперь они и впрямь лишились дара речи.

Следующая попавшаяся им по дороге плита открыла их взорам рисунок какой-то простой белковой молекулы. Следующая — нечто напоминающее аминокислотную последовательность дезоксирибонуклеиновой кислоты. А потом…

Две плиты, друг напротив друга, по обеим сторонам туннеля. А на них четкие, со всеми анатомическими деталями, изображения мужчины и женщины. Нормальных земных людей, только без волос.

— Теперь я готов поверить во что угодно, — дрожащим голосом сказал капитан Трейс. — Во все, что угодно…

— Значит… люди возникли не только на Земле, — воскликнул полковник Кренин. — Или же… — но эта мысль была слишком невероятна, чтобы произнести ее вслух.

Усилием воли Трейс оторвал взгляд от изображений.

— Надо идти дальше, — неохотно сказал он.

Кренин посмотрел на часы и вздохнул:

— Так много всего…

Они пошли дальше по переливающемуся зеленым светом коридору, словно дети, заблудившиеся в сказочной стране, таинственным образом перенесенной в каш, реальный мир. Наконец туннель сделал крутой поворот. И тут взорам землян открылось зрелище, превосходящее все, виденное ими раньше.

Неожиданно они очутились в огромной пещере. В ней поместился бы любой, самый громадный земной собор. И вся эта пещера была полна зеленого света, такого же, как и в туннеле, но более сильного, более глубокого. На какой-то миг землянам даже показалось, будто они оказались на дне подземного океана. Но это ощущение тут же сменилось другим: ощущением бесконечного простора и красоты. Словно зеленые волны света укутывали их облаком беззвучной, но невообразимо прекрасной. Музыки.

На мгновение землянам показалось, будто они умирают, а потом они как будто заново появились на свет.

Свод гигантского зала пробудился к жизни. На нем появились реальные трехмерные осязаемые картины, раскрывающиеся, сливающиеся, расцветающие в величественную симфонию жизни. На мгновение им открылось торжествующее великолепие рождения Солнечной системы. Яростные облака планет вырывались из бушующего чрева Солнца в черную пустоту космоса. Облака конденсировались в пылающие капли, капли — в планеты. Затем появились безжизненные океаны, гигантские вулканы, обжигающие реки лавы. Взрывы, ураганы, ливни, плавающие в магме острова, века кипящих на лету дождей.

Новые картины…

Они рисовали самое сердце бушующих морей. Они показывали зарождение жизни. Перед глазами землян прошла жизнь и смерть миллиардов крохотных существ, века гибели, вызванной отступающими океанами, слепое, отважное покорение суши.

Кренин и Трейс увидели лес и пустыню, ледяные поля и тундру. Они увидели огромных рептилий, намертво схватившихся в извечном поединке за выживание; гигантские кожаные крылья, которые обрастали блестящими перьями так, что саблезубые летающие хищники прямо на глазах эволюционировали в настоящих райских птиц. Они увидели, как косматые и хищные обитатели деревьев словно по мановению волшебной палочки встали на задние ноги, начали делать примитивные орудия и объединяться в племена, стремясь вырвать свой беспокойный разум из всепоглощающего, вечно голодного мрака предыстории.

Они увидели зарождение цивилизации, город подобно небывалым каменным цветкам, распускающиеся на равнинах. Они увидели смерть, открытия, войны и поклонение, эпидемии, пожары, наводнения, засухи. Они увидели вечную борьбу человека с природой, трагедию борьбы человека с человеком… век славы и век машин… И век разрушения, падающей с небес смерти и беспросветной темноты…

И вдруг своды зала вновь стали чисты. Сага сотворения растворилась в океане зеленого света.

Но теперь появился голос. Он раздавался ниоткуда и, однако, он был везде. Он катился по залу, словно раскаты грома. Шептал, словно ветер в густой летней. траве. Это не был голос мужчины или женщины. Это был просто голос.

— Живым с третьей планеты от мертвых четвертой планеты, привет, произнес он. — Детям звезд от детей звезд, привет.

— Мы салютуем вам через пропасть в пятьдесят тысяч оборотов этой планеты вокруг звезды, которую мы называем Солнцем. Но пусть наши слова станут для вас чем-то большим, нежели просто эхом минувшего, ибо есть между третьей планетой и четвертой нечто, связывающее их воедино.

— В воздвигнутых нами пирамидах мы оставляем вам единственное наследство, которое были в состоянии оставить — историю нашей расы. Когда-то мы, обитатели четвертой планеты, жили в прекрасном зеленом мире. Мы стали людьми богатыми, могущественными и ленивыми. Мы подчинили себе энергию элементов и даже энергию самого Солнца. Мы интересовались тайной жизни, и бессмертие было у нас в руках. Но вы сами видели окончательный итог нашего величия: голая, безжизненная пустыня и пирамид, хранящие нашу память.

— Мы достигли бессмертия — это так, но заплатили за него слишком дорого: под конец мы стали бесплодны. В нашей власти была колоссальная мощь, но наш дух не мог с ней справиться. Споря о философиях (само стремление силой доказать их правоту выдавало их слабость), мы в конце концов уничтожили и нашу расу, и бесконечные богатства планеты, бывшей нашим домом. Мы победили силы природы, но не сумели совладать с силами разрушения в наших собственных сердцах.

— И однако, незадолго до гибели, в краткий момент торжества благоразумия, мы собрали тех юношей и девушек, кто еще мог иметь потомство. Нам не хотелось, чтобы наша раса исчезла без следа. И потому мы построили космические корабли. Мы дотянулись до третьей планеты. Мы отправили туда самое дорогое, что у нас осталось — наших детей. Мы очистили их разум от унылого знания, ставшего нашей погибелью.

Там, в лесах третьей планеты, мы предоставили им возможность заново пройти весь полный приключений и мук путь духовного и физического развития.

— Вы, слушающие сейчас наши слова — их и наши потомки. Вы снова имеете в своих руках неограниченную власть над материальным миром. Мы надеемся, что на этот раз ваш дух, снова закаленный в горниле эволюции, окажется в силах с ней совладать.

— Мы надеемся также, что вы возьмете эту планету и, объединившись единой целью, примените все свои знания и умения, дабы возродить зеленое плодородие, принадлежащее ей по праву. Вы — наши дети и наше будущее… Добро пожаловать домой…

Наступила тишина. Люди переглянулись. Слона бессильны. Ими нельзя выразить, какие чувства обуревали землян в этот миг. Они преклонили колени, словно сама пирамида стала гигантским храмом. Словно их немая благодарность способна долететь до тех, от кого их отделяли десятки тысяч лет. Затем они встали и медленно пошли назад…

Полковник Кренин и капитан Трейс вышли из пирамиды. Они опаздывали на десять минут.

Доктор Чи и профессор Томпсон уже собирались забросать их вопросами, но… Они увидели выражение их лиц, и все вопросы умерли у них на устах.

— Мы нашли ответ, — после долгого молчания сказал капитан Трейс.

— Какой ответ? — мягко спросил доктор Чи.

Кренин и Трейс были так спокойны, что, казалось, они находятся в глубоком шоке.

— Есть только один Ответ, — отозвался полковник Кренин. — Теперь ваша очередь. Идите и сами все узнаете.

— Нам там ничего не грозит? — спросил профессор Томпсон.

Полковник Кренин улыбнулся. Он, не отрываясь, глядел на что-то невообразимо далекое — много миллионов миль отсюда, а быть может, много тысяч лет в прошлом.

— Только нашей гордости, — тихо сказал он.

Томпсон и Чи ровным счетом ничего не поняли. Не видя другого выхода, они поднялись по трапу и скрылись внутри пирамиды. Кренин и Трейс остались их ждать.

— Я кое-что вспомнил, — наконец сказал капитан Трейс. — Как ты сумел понять, о чем рассказывал голос? Он же говорил по-английски.

— Нет, — покачал головой полковник. — По-русски.

Капитан задумался.

— Значит, — решил он, — ни по-русски, ни по-английски.

Помолчав, он добавил:

— Теперь мы стали совсем другими людьми.

— Да, — согласился Кренин, глядя на марсианскую пустыню. — Мы стали другими. Скоро настанет черед профессора Фронтенака, а потом мы установим камеры и телеретрансляторы. И тогда все люди Земли тоже станут другими.

— Капитан Трейс вырыл каблуком маленькую ямку в сухом красном песке. Он выстроил крошечную горку, другу, долину между ними…

— Как тебе кажется, — помолчав, спросил он, — мы сумеем вновь пробудить ее к жизни?

— Мы должны, — просто ответил полковник Кренин. — Это же наш дом.

ДУБЛЬ ОДИН, ДВА, ТРИ…

Шеридан проснулся внезапно. В ушах у него звенело. Он знал, что ему приснился сон, который обязательно нужно вспомнить. Между этим сном и явью существовала некая странная страшная взаимосвязь.

Он полежал немного, глядя в потолок, пока не затих звон в ушах. Затем попытался сосредоточиться. Попытался представить себе сон, после которого его руки дрожали бы, а сам он обливался бы холодным потом. Он думал, думал, но озарение так и не пришло. Что бы там ему ни приснилось, память о том уже растаяла в туманных ущельях ночной тьмы.

Понемногу Шеридан приходил в себя. Беспокойство сменялось уверенностью в своих силах. Шеридан предчувствовал: сегодня что-то должно произойти. Он встал с постели, потянулся и начал одеваться. Он ходил по комнате и вдруг, к своему собственному удивлению, подумал, что вся мебель и все лампы находились на своих привычных местах. Странно, что он обратил на это внимание… Еще удивительнее то, что ему хотелось найти хоть какое-нибудь маленькое изменение.

Потакая своей прихоти, Шеридан взял низкий прикроватный столик и переставил его к окну. С ощущением, словно он кому-то что-то доказал, Шеридан закончил одеваться.

Но когда он присел на кровать завязать шнурки на туфлях, у него снова зазвенело в ушах… далекий звон, быстро прошедший. Шеридан замер, мучительно пытаясь вспомнить нечто не до конца ясное и вдруг без тени сомнения понял, что сейчас зазвонит телефон.

Прошло несколько секунд, и снизу, из гостиной, донеслась переливчатая трель. Настойчивые призывы телефона требовали ответа, гнали прочь овладевшее им чувство нереальности происходящего. Торопливо спускаясь вниз по лестнице, Шеридан уже без всякого труда мог отмахнуться от внезапно осенившего его дара ясновидения.

В конце концов, ну что такого особенного в том, что он ожидал услышать телефонный звонок за пять секунд до того, как тот и вправду прозвучал? Вся его жизнь кружилась вокруг этих самых телефонных звонков. Как врач, он, несомненно, подсознательно ожидает их каждую минуту.

Присев на край стола, Шеридан протянул руку к телефонной трубке. Его рука повисла в воздухе и опустилась в карман в поисках сигарет и спичек. Телефон продолжал звонить.

Шеридан зажег сигарету. Он увидел, что его руки дрожат. И он прекрасно понимал, почему. Дело в том, что доктор Шеридан знал, чей голос он сейчас услышит.

Краткий миг принятия решения: сейчас он еще может сделать выбор. Или это всего лишь иллюзиями Может, он делает лишь то, что должен сделаться Сжав в руке телефонную трубку, Шеридан понял, что ему не суждено узнать ответ на этот вопрос. Глубоко вздохнув, он поднял свою судьбу к уху.

— Я хотела бы поговорить с доктором Шериданом.

Ее голос был несколько выше, чем ему помнилось. Обычно она говорила тихо, хотя и энергично.

— Шеридан у телефона, — ответил Шеридан. — Привет, Анна. Давненько не виделись. Как дела?

— Ричард! — с облегчением в голосе воскликнула она. — Слава богу, это ты! Я так боялась попасть на Маннера… а он был бы для меня совершенно бесполезен!

— Подобное заявление вряд ли ему понравилось бы, — сухо сказал Шеридан. — Кстати, это личный звонок или профессиональный?

— И то, и другое. Ричард, скажи, ты сейчас очень занят?

— В это время годами Не очень. Все сейчас чертовски здоровы. Если повезет, мне Достается полдюжины консультаций в день… конечно, не считая несчастных случаев.

— Отлично. У меня как раз несчастный случай. Я хочу, чтобы ты приехал в Редгрейв. И как можно быстрее.

Огромным усилием воли Шеридан постарался отогнать видения, вставшие перед его глазами от звука этого голоса. Но не смог. Он видел Анну Блэкмор так же ясно, как если бы она стояла рядом с ним. Он видел ее высокую, стройную фигуру, бледное лицо со слегка неправильными чертами, обрамленное густыми черными волосами, устремленный в пространство взор и ее странную, кривую улыбку. Были и более красивые женщины, но вышло так, что он полюбил именно эту. С безнадежной тоской он задумался, предстоит ли ему опять пройти через все то же самое…

Пройти через все то же самое!.. Очень опасная мысль. Шеридан побыстрее отогнал ее и сосредоточился на разговоре.

— Я полагаю, что смогу приехать к половине двенадцатого… Почему такая спешка?

— Это отец. Мне кажется, он сошел с ума.

«Прекрасное чувство времени, — мрачно подумал Шеридан. — И великолепная подача материала…» Анна все еще была отличной актрисой, никогда не забывая произнести хорошую реплику, всегда придавая ей единственно верную в данный момент интонацию.

— Может он, наоборот, вдруг стал нормальным, — предположил Шеридан вслух. — Нобелевский лауреат в области физики имеет право иногда становиться нормальным… Но расскажи мне лучше, в чем, по-твоему, проявляется безумие…

Анна весьма убедительно изобразила девушку, выходящую из себя.

— Ради всего святого, Ричард! Перестань строить из себя циничного героя-любовника! Надеюсь, ты не вообразил, будто я позвонила только для того, чтобы поболтать с тобой?! Мне нужна помощь. Очень нужна. Будь в округе еще хоть один мало-мальски приличный врач, я бы, разумеется…

— Я в этом и не сомневался, — прервал ее Шеридан. — Однако я все еще жду конкретных фактов.

Пауза. Тяжелый вздох. Злость или разочарование? Любопытно…

— Ну, хорошо… доктор. Факты, только факты и ничего, кроме фактов. Я приехала в Редгрейв в пятницу. Я не видела папу уже месяца два или даже три… вот и решила повидаться до начала репетиций… Я и понятия не имела, что он стал таким замкнутым. Он разговаривает сам с собой. Он не знает, день на дворе или ночь, лето или зима…

— Сосредоточенность, — предположил Шеридан. — Подобное случается со многими крупными учеными. Они так привыкают сосредоточиваться, что уже не могут остановиться. Это входит у них в привычку.

— Но он даже забывает поесть. Он просто сидит, глядя в стол, и все бормочет о своей чертовой машине. Мне страшно.

— О какой машине?

— Это даже немного смешно, — с горечью сказала Анна. — Он работает над машиной времени… так он, во всяком случае, утверждает. А теперь скажи мне, он, по-твоему, еще в здравом рассудке?

Шеридан задумался, вспоминая непредсказуемый гений профессора Блэкмора — человека, чьи работы по волновой механике совершили революцию в физике, человека, чье имя стояло теперь в одном ряду с именами Бора, Гейзенберга, Шредингера и даже самого Эйнштейна.

Прошло уже больше года с тех пор, как он видел профессора Блэкмора в последний раз. Но Шеридан прекрасно его помнил: седой и полный сил, он с легкостью парил над осторожными гипотезами, добираясь до одному ему открывающихся результатов. Казалось, лучшие годы у него еще впереди.

Но это было больше года тому назад. Многое могло случиться за год.

— Не молчи, — взмолилась Анна. — Скажи хоть что-нибудь. Скажи, что он сошел с ума, или что он впал в старческий маразм… Не может же это и в самом деле быть серьезной научной задачей, правда?

— Честно говоря, не знаю, — признался Шеридан. — С того времени, как расщепили атомное ядро, классическая физика ушла в бессрочный отпуск. Никто теперь ни в чем не уверен. Вполне возможно, что твой отец всеми силами своего перетрудившегося мозга ломится в дверь, которой просто-напросто не существует. Но мне представляется, есть вероятность, что он и в самом деле напал на след… Мне надо с ним повидаться — тогда я смогу сказать точнее.

— Мне не хотелось втягивать тебя, Ричард… после всего, что произошло. Извини.

— Все в порядке. Ты уверена, что он говорил именно о машине времени?

— Она у меня уже в зубах навязла… Об этой чертовой машине я слышу с момента своего приезда. Приезжай поскорее, ладно? Меня уже начинает трясти. Кроме того, после обеда он запланировал провести какой-то эксперимент… тогда его даже подъемным краном не вытащишь из лаборатории.

— Я приеду, как только смогу, — пообещал Шеридан. — Судя по твоему голосу, тебе тоже не мешает подлечиться. Почему бы тебе не принять успокоительное?

— Я как-нибудь обойдусь без успокоительного.

— Это что, должно звучать загадочно? — спросил Шеридан и едва заметно улыбнулся.

— Еще не знаю, — ответила Анна. Она уже несколько пришла в себя, и даже сумела, пусть и несколько искусственно, засмеяться. — Я сказала, а ты теперь думай. Пока, Ричард. Заранее спасибо.

— Пока, Анна.

Раздались короткие гудки, и Шеридан положил трубку обратно на рычаг.

Внезапно он вновь услышал слабый шум — словно весь мир превратился в огромные часы, а он сидел где-то внутри механизма.

Шеридан огляделся, чувствуя, как все вокруг подернулось призрачной дымкой нереальности. Его дом каким-то неведомым образом превратился в декорацию, а они с Анной — в актеров, послушно повторяющих слова ненаписанного сценария…

Но, конечно, это ему только казалось… воображение разыгралось, вот и все. Богатые событиями полчаса, особенно для человека, все еще клацающего зубами от страха после ночного кошмара, который он не помнит. Ничто так не помогает избавиться от подобного ощущения, как хороший плотный завтрак. А страх, несомненно, можно утопить в первой же чашке крепкого кофе.

Словно откликаясь на его мысли, из кухни раздались домашние, уютные засухи: шипенье масла на сковороде, звяканье кастрюль. Потянуло запахом пищи. Все как обычно. Затем его экономка, старая ирландка миссис Фаган заглянула в комнату.