Рассказы

— Доктор Шеридан, идите есть. Вам точно не помешает выпить чего-нибудь горячего. Такое морозное утро, знаете ли…

Шеридан отметил про себя, что утро и впрямь выдалось удивительно холодным. Он содрогнулся и пошел завтракать, стараясь не замечать, что весь он, с ног до головы, покрыт холодным потом.

Обыденность оказалась весьма недолговечной. Она продержалась, хотя и не вполне убедительно, лишь до конца завтрака. Но Шеридан не испытывал голода. Он рассеянно возюкал вилкой по тарелке, пытаясь сам себя убедить, что пока яйца и ветчина похожи на яйца и ветчину, с миром все в порядке.

Под конец, устав делать вид будто хочет есть, Шеридан решил, что лучшим средством снять напряжение послужит работа. Он прошел в кабинет для консультаций, прочитал фамилии назначенных на сегодня больных и понял, что чего-то ждет. Он знал чего. Знал он также и то, что это случится секунд через десять-пятнадцать.

Он поглядел на часы: тонкая красная секундная стрелка нервно прыгала от цифры к цифре. На тринадцатой секунде он вновь, в который уже раз сегодня, услышал слабое гудение. На сей раз оно было немного громче, чем раньше. Оно стучало в виски — неясной, упорной угрозой.

Тогда Шеридан сделал нечто, чего за десять лет медицинской практики ни разу себе не позволял. Открыв нижний ящик стола, он вынул оттуда бутылку бренди и налил себе прочную порцию для храбрости. Бренди разделалось с гудением и звоном и дало Шеридану силы пригласить в кабинет дожидавшихся приема пациентов.

Он хотел спросить, слышали ли они тоже этот звон, чувствовали ли они, что сегодняшнее утро не такое, как всегда. Но что-то его остановило возможно, выражения их лиц. Механически он вел рутинные обследования, задавал обычные вопросы. Был только один вопрос, который он боялся задать.

И вот закрылась дверь за последним пациентом, и доктор Шеридан устало откинулся в кресле. Он зажег сигарету, глубоко затянулся и позволил себе задуматься о предстоящем визите к Анне в Редгрейв.

Он вспомнил свою последнюю поездку в этот старый викторианский дом. В тот раз Анна вернула ему обручальное кольцо. Это было несколько веков тому назад… если верить ощущениям.

«Интересно, — думал Шеридан, — сохранилась ли прежняя власть Анны над ним? Сможет ли она и теперь помыкать им, как ей заблагорассудится?» Шеридан даже пожалел о своем обещании. Он со страхом думал о поездке в Редгрейв, и не только из-за Анны.

Второй причиной был сам Роберт Блэкмор. Шеридан понимал, что дело там весьма неблагополучно — что-то же заставило Анну, смирив гордыню, обратиться к нему за помощью. Хоть она и была весьма вспыльчивой и очень-очень импульсивной, как Шеридан познал на своем горьком опыте, Анна не так-то легко поддавалась панике. Раз уж она ему позвонила, значит, и впрямь случилось нечто из ряда вон выходящее, нечто, требующее немедленного вмешательства.

Мысленно Шеридан попытался сопоставить рассказ Анны о состоянии ее отца с воспоминаниями о своей встрече с Робертом Блэкмором, состоявшейся больше года тому назад. Просто невозможно было поверить, что тот способен уйти от реальности в мир грез и беспочвенных фантазий. Год назад Блэкмор сочетал в себе целеустремленность настоящего ученого с необузданной фантазией юного вундеркинда. И однако, если верить Анне, теперь он стал, мягко выражаясь, не от мира сего.

Но предположим, что это весь мир сошел с ума, а профессор Блэкмор, наоборот, находится в совершенно здравом рассудке. Допустим, машина времени и впрямь была теоретически возможна. Плененный этой неожиданной мыслью, Шеридан надолго задумался.

Вдруг его взгляд упал на часы. Тридцать пять минут двенадцатого. А он обещал Анне приехать в Редгрейв не позже половины. Она еще говорила что-то об эксперименте, назначенном точно на полдень. Выругавшись, Шеридан вскочил на ноги…

Он спешил к своей машине. Прохладный утренний воздух бодрил и освежал, неся покой издерганным нервам. Вскоре Шеридан на полной скорости ехал прочь из города. Он направлялся к старой заброшенной дороге, ведущей к вилле Блэкморов. Можно было проехать и по шоссе, но этот путь — намного короче.

Снова взглянув на часы, Шеридан увидел, что уже без десяти двенадцать. Снова выругавшись, он сильнее надавил на педаль газа.

В две минуты первого он достиг короткой, обсаженной вязами аллеи.

У тяжелой деревянной двери дома его поджидала Анна. Похоже, она стояла здесь уже давно. Останавливаясь, Шеридан заметил, как напряжение на ее лице сменилось облегчением. Но не до конца. Выключив двигатель, он вылез из машины и заставил себя приветствовать девушку улыбкой.

Шеридан подумал, что от волнения Анна стала еще красивее.

— Я надеялась, что ты приедешь раньше, — в голосе Анны слышался упрек.

— Меня задержали, — ответил Шеридан, и это была чистая правда. Его действительно задержали… и в первую очередь его собственная трусость. И где же главный виновник торжества? Поворачивает время вспять? — Шеридан старался говорить небрежно.

— Он в лаборатории, — кивнула Анна и посмотрела на сводчатое окно чердака, приспособленного профессором для своей работы.

— Ты хочешь, чтобы я поднялся к нему?

— Да, пожалуйста, но, Ричард… у меня есть к тебе еще одно дело. Ричард… ты мне нужен… ты и сам не представляешь, как… Может, я тоже схожу с ума. Мне все время слышится странный гул, или звон, эхом отдающийся по всему дому. Он очень далекий, и одновременно звучит совсем рядом. Временами словно внутри меня самой. Как будто… — она запнулась. Давай лучше пройдем в дом. С истеричными женщинами лучше разговаривать не на пороге, а в уютной гостиной.

Как только Анна упомянула о гуле, Шеридан почувствовал, как у него внутри все похолодело. Бездумно, как автомат, он прошел за девушкой в дом.

Она как раз открыла дверь в гостиную, когда он положил руку ей на плечо. С невысказанной мольбой во взоре она повернулась к нему…

— Анна, я тоже слышал этот звон, — признался Шеридан, беря ее за руку… такие холодные руки, даже холоднее его собственных. — Он как-то связан со сном… который я никак не могу вспомнить.

Анна побледнела как полотно. Внезапно она оказалась в его объятьях, крепко прижимаясь к его груди. Она дрожала.

— Ричард, обними меня. Покрепче. Пожалуйста… Я никогда не думала, что мне может быть так страшно.

От сознания того, что Анна полагается на него, что ей нужна его помощь, Шеридан как-то сразу успокоился. Его панику как рукой сняло.

— Анна, дорогая, что бы это ни было, мы вместе. Вместе мы разберемся, в чем дело… а, возможно, и вправим мозги виновникам.

— И зачем я только тебя прогнала? — прошептала она, еще крепче прижимаясь к Шеридану.

— Что бы ни случилось, помни, что я тебя люблю. И буду любить тебя. Всегда.

Закрыв глаза, она подставила губы для поцелуя.

Но в этот миг, казалось, все кругом заходило ходуном. И стены, и мебель зашатались, словно при землетрясении. А потом раздался гул, такой громкий, что он ощущался каждой порой тела. Он рвался к темной обители мозга, безумно, как цунами, захлестывая пресыщенные нервы.

Ураган набирал силу, и Шеридан, из последних сил поддерживая Анну, знал, что долго они не продержатся. Он знал — ничто не сможет противостоять ярости страшного звукового вихря, способного в единый момент вытрясти всю жизнь из их тел. Его отупевший разум понимал, что у этого звука нет и не может быть конца — так же, как у него не было и начала.

И вот вершина — миг, когда мир расползся по швам, когда весь космос стал прозрачным, как стекло, и перед глазами фантастическими цветами вспыхнули невидимые днем звезды. Вспыхнули, чтобы тут же растаять в беспросветной мгле. Время потеряло свой смысл, и единственное, чего Шеридан не мог понять — почему он так долго ждет смерти. Он уже привык к мысли о небытии, и последний фортель урагана потряс его сильнее всех прочих.

Внезапно вселенная снова стала осязаемой. Свет поглотил тьму: появился дом, замерли качающиеся тени в прежней реальности стен и мебели.

Шеридан едва мог поверить, что по-прежнему держит Анну в своих объятиях… едва верилось, что и она тоже жива.

Анна открыла глаза. Холодные и пустые, они смотрели и не видели. В них не светилось ни любви, ни даже страха.

— Эта машина, — прошептала она. — Этот чертов эксперимент.

И без всякого предупреждения она упала в обморок.

Шеридан подхватил ее и отнес на один из диванов в гостиной. На стоящем рядом столике он увидел графин и стаканчики. В графине оказалось виски. Дрожащими руками Шеридан налил две порции — виски расплескалось по всему столику.

В это время Анна пришла в себя.

— Выпей, — сказал Шеридан, протягивая ей один стаканчик. — Не торопись… А я лучше схожу наверх, в лабораторию. Посмотрю, все ли в порядке.

Одним глотком он проглотил свое виски, радостно почувствовав, как горячий пламень потек по его горлу в желудок.

— Я… я пойду с тобой, — пробормотала Анна, пытаясь подняться с дивана.

— Нет, оставайся здесь. Я скоро вернусь. Не пытайся встать… Понятно?

Она покорно кивнула. Вид у нее был совершенно несчастный.

— Мне… мне не хочется оставаться одной.

— Дорогая, я должен узнать, что произошло.

— Я понимаю.

— Всего пара минут…

— Я буду тебя ждать, — прошептала она, пытаясь улыбнуться.

Шеридан нежно поцеловал девушку и заставил себя двинуться к ведущей на чердак лестнице.

Виски пробудило в нем какое-то странное безрассудство. Он бежал вверх, перепрыгивая через ступеньки. Когда он добрался до самого верха, сердце его колотилось, словно бешеное.

На мгновение он замешкался, соображая, в какую сторону теперь идти. Потом вспомнил. Несколько шагов по узкому темному коридору привели его к двери лаборатории.

И тут Шеридана охватила паника. И он знал, почему. Стояла абсолютная тишина. На долгую, страшную минуту его сознание стало полем битвы беззвучной гражданской войны. Инстинкт гнал его прочь отсюда, призывал спасаться… в общем, делать все, что угодно, только не открывать эту дверь. Разум же настаивал, что он должен войти. Шеридан выжидал, не в силах решить, что же ему делать. Напряжение делалось невыносимым…

Повернув ручку, Шеридан распахнул дверь и сделал шаг вперед. Он попытался остановиться, но было уже поздно.

Он не увидел перед собой лаборатории. Он не увидел ни машины времени, ни профессора Роберта Блэкмора. Он ровным счетом ничего не увидел! Он и не мог ничего увидеть!

Только вихрь тьмы… провал бесконечной глубины… туннель, прорубленный сквозь тонкую ткань времени.

Он полетел вниз, всасываемый темнотой. И падая, вспомнил слова Анны:

— Я буду тебя ждать…

А потом он уже ничего не помнил, совсем ничего…

Шеридан проснулся внезапно. В ушах у него звенело. Он знал, что только что ему приснился сон, который обязательно нужно вспомнить. Между этим сном и явью существовала некая странная и страшная взаимосвязь…

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПЛАНКИ ГУ

Я могу вам рассказать, каково это, когда тебя ненавидят миллионы детей. Вы испытываете холод. Вы можете сидеть около очага, выпить полбутылки виски или загорать на Ривьере — все равно вам холодно. Но со временем можно привыкнуть практически к чему угодно. Даже к этому. Я привык. Теперь по ночам меня даже не мучают кошмары. Ну почти не мучают…

Кроме того, если мною порой и овладевает уныние, то у меня в запасе всегда есть одно прекрасное средство. Я отправляюсь в путь. Пешком. Этим я занимаюсь последние пяти лет, и за это время преодолел что-то около десяти тысяч миль. Ходьба, знаете ли, очень успокаивает. Лучше, чем любой самый дорогой психоаналитик. Я-то знаю, ведь я испробовал и то, и другое. К тому же, ходьба делает еще и то, что не под силу никакому психоаналитику — в итоге вы оказываетесь совсем в другом месте.

Один тип, которого я знал, утверждал: «Уважение можно купить, приобретя „Бентли“, но самоуважение — только разъезжая в „Роллсе“». В то время у меня был и «Бентли», и «Роллс», но я как-то не припомню, чтобы я себя особенно уважал. Помню только цифры дохода с пятью нулями, загородную виллу, квартиру в городе, двух бывших жен и Планки Гу.

Как, вы не помните Планки Гу? Если бы вы знали, как я этому рад! Но дети все еще помнят. Единственное, что мне осталось в этой жизни — это протянуть до того времени, когда о нем забудут и дети.

Когда-нибудь это произойдет. Но Планки Гу упорный парень. Он следует за мной, куда бы я ни шел. Он словно крошечная игрушечная собачка, гонится за мной по пятам. Вы, я полагаю, его не видите. Никто, кроме меня, не видит. И тем не менее, это так.

Но Планки Гу совсем не игрушечная собачка. Он кукла, из-тех что надеваются на руку, с открытым и шаловливым лицом беспризорника. А еще у него удивительный голос, точь-в-точь такой, как надо, чтобы шептать на ушко секреты — именно те секреты, которые необходимы, чтобы повелевать умами миллионов доверчивых ребятишек.

Все было прекрасно, пока я оставался ничем не примечательным чревовещателем с небольшой аудиторией вроде той, что бывает на детской вечеринке, или на рождественском празднике в приюте, или у самодельной сцены на пляже. Райские дни! Тогда Планки Гу рассказывал детям только те секреты, которые им хотелось от него услышать. Я зарабатывал немного, зато был счастлив.

Беда в том, что Планки Гу был исключительно хорош. Очень хорош. Он мог заставить самого больного ребенка смеяться, а самого здорового кататься по полу от смеха. Я много лет потратил, учась думать так, как думают дети, учась понимать их сокровенные желания. И в итоге Планки Гу глядел на них своими большими голубыми глазами и сообщал им всякие глупости, которые только дети и способны понять, и уже через пару минут ничто на свете не могло бы сорвать наше выступление.

Да, Планки Гу был хорош, хотя это и говорю вам я сам. Он был даже слишком хорош. Оглядываясь назад мне кажется, мы просто-напросто не могли избежать той ловушки, расставленной телевидением, в которую в конце концов попали.

Поначалу это был всего лишь крохотный эпизод в программе «Чаепитие для маленьких». «Вот она, — думал я тогда, — возможность за пять минут доставить радость большему числу ребятишек, чем за все годы наших выступлений на пляжах, вечеринках и праздниках». Как тщательно я готовился к этому представлению! И Планки Гу выдал ударную дозу всего самого лучшего, чем я тогда обладал. Его выступление стало большим, нежели просто успехом. Это был триумф, супер-хит, попадание в самую точку… Он был самый-самый. Письма поклонников начали прибывать мешками.

После этого — еженедельные выступления, а потом и ежедневные. И число зрителей нашей программы неслось вверх, побивая все рекорды, словно обезумевшая от ужаса кошка вверх по дереву.

В этот-то момент рекламщики меня и прихватили. Старый, хорошо испытанный способ, из тех, что почти всегда приводят к успеху. Была вечеринка, на которой, невесть каким образом, очутился и я. И совершенно случайно я встретился там с человеком, уверявшим, что Планки Гу — лучший детский образ со времен эльфов. Вскоре мы уже сидели втроем (втроем?!) в маленькой тихой комнатке, и этот третий мужчина объяснял мне, что Планки Гу мог бы выполнять жизненно важную миссию в нашем обществе, убеждая милых малышей и их мамочек брать от нашего прелестного, веселого мира потребления все самое лучшее. И в руке у меня был волшебный бокал с виски, который никогда не пустел… А вскоре появилась ручка и большой контракт с мелким шрифтом, и чек с цифрой, напоминавшей оценку стоимости золотого запаса нашей страны.

Проснулся и протрезвел я ох, как не скоро — я на своем опыте узнал, что мир кажемся удивительно приятным, если смотреть на него сквозь розовые денежные очки. А Планки Гу к этому времени работал на всю катушку. Рекламщики пребывали в состоянии эйфории, а два или три миллиона маленьких потребителей упорно шантажировали своих мамочек покупать все и всякие товары, которые только были одобрены куклой, сделанной из папье-маше, кусочков меха и пары пластмассовых пуговиц.

Кривые роста продаж пробили потолок вслед за кривыми количества зрителей. Сухие завтраки, где в награду за покупку двенадцати пачек предлагался маленький Планки Гу, и впрямь продавались дюжинами. Зубная паста «Планки Гу» чистила сто миллионов детских зубов два раза в день, семь дней в неделю, и все благодаря улыбающейся физиономии на упаковке и безумному, доверительному шепоту. Бисквиты «Планки Гу», омлет «Планки Гу», сандалии, рубашки, трехколесные велосипеды, детские кроватки, коляски, ковры, обои, желе и мороженое — все они стали непобедимы. Они уничтожали конкурентов на корню. Один из производителей непромокаемых трусиков «Планки Гу» пустил себе пулю в лоб, потому что после дюжины рекламных выступлений месячная потребность в его трусиках перекрыла максимальную производительность его фабрики на два года вперед.

Акции взлетали до небес, и акции падали «чуть пониже пола». Может, Планки Гу и не вызвал паники на Фондовой Бирже, но потребление аспирина в Сити он утроил — это без сомнения.

А чем в это время занимался я сам? Каждый день, в течение пятнадцати минут я был голосом Планки Гу. Все остальное время я был занят трудным и важным делом — потратить деньги быстрее, чем я их зарабатывал. Дни, месяцы, годы неслись мимо, словно я находился в летаргическом сне.

Я и представить себе не мог, что можно так жить… пока однажды утром я не проснулся и не понял, что Планки Гу делает с нашими детьми. Я до сих пор не знаю, как это произошло. Может, мне просто надоело жить в роскоши, спрятав голову в самый прекрасный песок, какой только возможно купить за деньги. А может, в то утро я почувствовал… это ведь было как раз утром следующего дня после того, как от меня ушла моя вторая жена.

В общем, я внимательно поглядел на Планки Гу, и он мне здорово не понравился. Он больше не был маленьким другом, чьи глупые секреты и неумелый юмор хоть на несколько минут освобождали детей от крохотных и одновременно таких громадных проблем их детской жизни. Планки Гу изменился. Он стал требовательным богом, говорившим лишь то, что велели ему жрецы рекламы. Он стал богом требовавшим поклонения и жертвоприношений. Человеческих жертвоприношений и отказа от свободы воли.

Эта правда сразила меня наповал.

И тут зазвонил телефон. И Некто начал рассказывать об очередной большой сделке. Политической сделке. Этот Некто, похоже, решил, что коли Планки Гу способен контролировать семь процентов родителей, то он может и определить результаты приближавшихся всеобщих выборов. Я положил телефонную трубку обратно на рычаг, когда этот Некто все еще говорил. Меня тошнило.

Планки Гу в премьер-министры! Планки Гу в архиепископы! Боже храни нашего милого Планки Гу!

С внезапной ясностью я вдруг осознал, что Планки Гу может абсолютно все… все, что пожелают от него рекламщики. Он может даже стать бессмертным и навечно остаться сидеть на вершине покупательской пирамиды. Если только…

Тем вечером, направляясь в студию, я шел, задумав убийство. Но не только это тяжким грузом лежало на моей совести. Я чувствовал себя палачом с самым большим количеством жертв за всю историю человечества. Они уничтожали тела, я же помогал уничтожать души.

Началась передача. В течение пяти минут Планки Гу делал все, как и раньше, а я, глядя на телепромптер, шептал тщательно отобранные рекламщиками секреты в доверчивые души миллионов невинных ребятишек.

И вдруг я не выдержал. Я так больше не мог.

Сорвав с руки Планки Гу, я заорал:

— Смотрите, дети, ваш Планки Гу всего-навсего кукла из меха и папье-маше!

Затем, прежде чем пораженные операторы успели прервать передачу, я своими собственными руками разорвал Планки Гу на части.

— Теперь он мертв! — радостно вопил я. — Он мертв, дети, и больше никогда к вам не вернется.

Затем я вышел из студии и пошел прочь. И с тех пор так и иду.

Смерть Планки Гу стала сенсацией. Она обошла первые полосы всех без исключения газет, удостоившись даже некролога в «Таймс». Рекламщики в бессильной ярости попытались объявить меня сумасшедшим. Но, слава Богу, мы все еще живем в свободной стране. Планки Гу за свою короткую и бурную жизнь не успел сбить с пути истинного слепую богиню.

Понемногу паника улеглась. Спонсоры Планки Гу оплакивали потери, а их конкуренты наращивали производство. С Планки Гу было покончено, и из его пепла восстала новая эра частного предпринимательства.

Что касается меня, то я ждал списка своих жертв — только никто, кроме меня, не поймет, что это и впрямь мои жертвы.

И никто, даже я, не в состоянии оценить, во что обошлась нам свобода. Разве что у кого-то имеется доступ ко всем частным архивам детских психиатров, врачей, учителей и отдела полиции по делам несовершеннолетних.