Левая политика. Текущий момент.

Негри и Хардт считают, что можно (занимая тем самым принципиально анархические позиции). Автор этой статьи считает по-другому, но он, бесспорно, солидарен с явственно выраженной в их книге волей — будить в людях те могучие силы, которые пока только шевелятся в них подобно сновидениям.

Текущий момент: социальный протест и перспективы антикапиталистических левых

Илья Будрайтскис, Мария Курзина

Язык радикальных левых в современной России — удивительно архаичное наречие. И дело не только в дурной, но отчасти извинительной привычке выражаться фразеологизмами, а в том, что за косностью языка стоит закостенелость понятий.

Стоит задуматься, что означает, например, такое словосочетание, как «работа в левой среде», и не является ли обозначенный им процесс технологией не объединения, а перераспределения ресурсов? А «работа с рабочими» или «с молодёжью», что это: развитие движения или его инструментализация, приспособление к задачам собственного воспроизводства? Отдельной строкой идут бесконечные обвинения окружающих в «реформизме», неотделимые от раздирания рубах по поводу собственной «революционности». Но приближаются ли авторы ли подобных опусов к пониманию, как и почему в этом конкретном обществе может и должна произойти революция? Ведь революцию делают не обстоятельства жизни людей, какими бы невыносимыми они ни были, а сами люди, существующие в этих обстоятельствах.

На наш взгляд, пора положить конец существованию левой мысли как индустрии готовых ответов, относящихся к категории продуктов с неуказанным сроком годности, к тому же не подлежащих обмену или возврату. Конечно, если воспринимать социалистическую организацию как безотходное и «эффективное» производство, вряд ли можно найти лучшую модель. Проблема лишь в том, что в реальности не существует соответствующего механизма производства штампованных вопросов. Чтобы найти в происходящих событиях своё место, сегодня важны фиксация и анализ текущего момента во всей его многозначности и противоречиях.

Точка отсчёта: профсоюзы

Наиболее развитой и передовой частью социального движения в России на протяжении всех позднесоветских и послесоветских лет были и остаются профессиональные союзы. На сегодняшний день они являются также наиболее организованной и последовательной общественной силой, а их значение в последнее время быстро растёт. Однако попытка объективной оценки — даже количественной — масштаба и деятельности профсоюзов в России наталкивается на значительные трудности, в первую очередь методологического характера.

В экономике России занято около 69 млн человек, ещё около 5 млн являются безработными (в службах занятости зарегистрировано около полутора миллионов). Членами различных профсоюзных объединений являются, по собственным данным этих объединений, до 31,5 млн граждан РФ. Из них ФНПР объединяет 29 млн (92,1 % всех членов профсоюзов), Всероссийская конфедерация труда — до полутора миллионов (4,7 %), СОЦПРОФ — до пятисот тысяч (1,6 %), другие федерации и независимые объединения — ещё около полумиллиона (1,6 %).

Итак, профсоюзным движением охвачено до 42,5 % трудящихся России. Для сравнения: во Франции, Нидерландах и Испании эта цифра не превышает 15 %, в Германии, Швейцарии, Италии, Португалии, Австрии, Великобритании — составляет от 20 % до 40 %, в Норвегии, Бельгии, Дании, Швеции — от 50 % до 90 %. На первый взгляд, картина вполне утешительная. Однако на самом деле степень участия российских рабочих в профсоюзах стоит признать крайне низкой.

Дело в том, что мировое профсоюзное движение неоднородно. Существуют не просто серьёзные, но принципиальные различия в форме организации, практике, значении профсоюзной работы и членства. Малочисленные организации Франции и Испании являются авангардом рабочей борьбы, членство в них традиционно воспринимается почти как участие в политической организации. Зато влияние этих профсоюзов огромно, их мобилизационная и забастовочная способность простирается значительно шире их формальной членской базы. Степень охвата коллективной борьбой и коллективными соглашениями в этих странах достигает 70–90 % трудящихся. Одновременно существует «скандинавская» модель профсоюза: организация, которой в законодательном порядке предписана роль распределительного механизма «государства всеобщего благосостояния», многочисленная (поскольку от членства в профсоюзе зависит получение социальной защиты), с высокой степенью централизации, неповоротливая, редко идущая на открытые выступления, но имеющая прямое влияние на организацию производства.

Российская ситуация не вписывается ни в ту, ни в другую схему — поэтому её, как правило, пытаются подогнать под обе схемы разом. Наверное, можно, хотя и не до конца обоснованно, провести параллель между боевыми профсоюзами Франции и «альтернативным» профдвижением в России. Но как быть с Федерацией Независимых Профсоюзов России (ФНПР)?

«Альтернативные» профсоюзы возникли в России на волне перестройки и связанного с ней подъёма общественного движения. Однако скорый спад социальной активности, вызванный разочарованием в идеалах «капиталистической демократии», привёл к тому, что эти профсоюзы так и не сложились как массовые организации класса. Им удалось закрепиться только на нескольких участках — там, где рабочий класс был наиболее сплочён (например, тяжёлыми условиями труда), где высока концентрация работников в рамках предприятия: в угольной отрасли (Независимый профсоюз горняков России — НПГР), на транспорте (профсоюзы лётчиков, работников локомотивных бригад, авиадиспетчеров, докеров). Во всех остальных секторах «альтернативные» профсоюзы — это лишь небольшие группы сознательного меньшинства наёмных работников.

В настоящий момент численность всех независимых профсоюзов в России не превышает 7–8 % от общего числа работников, охваченных объединениями (то есть 3–3,5 % трудящихся). Однако внутри них сегодня происходят процессы, чрезвычайно важные для всего общества. Прежде всего, это появление и развитие независимых организаций рабочих на предприятиях транснациональных и крупных российских корпораций. Мы видим признаки растущего запроса на коллективную самоорганизацию класса. Такие профсоюзы зарождаются в среде молодых рабочих, на предприятиях с новым (зачастую иностранным) менеджментом, то есть вне старых трудовых отношений, основанных на «советском» представлении о внеклассовом единстве интересов «всего коллектива» — от директора до уборщицы.

Такое представление долгое время сохранялось за счёт частичного совпадения интересов работников и старого директорского корпуса в ходе борьбы за выживание предприятий. Апогея эта борьба достигла через несколько лет после распада Советского Союза — в середине 90-х, в разгар приватизации. «Не отдадим в чужие руки!» — этот лозунг объединил рабочих и «старых» директоров, связанных с коллективом, на десятках и сотнях российских заводов и фабрик — таких как Выборгский ЦБК.

ФНПР в своём сегодняшнем виде, то есть по сути как система корпоративных отношений внутри предприятия, является продуктом этой ситуации. Поэтому когда процесс передела собственности был в основном завершён, а конфликт «старых» и «новых» управленцев и собственников отошёл на второй план по отношению к классовому противостоянию, исчезла и почва, на которой стояла организация.

Соответственно сменилась и «партийность» федерации — от тяготения к КПРФ она перешла к блоку с «Единой Россией». Время патернализма и межклассового единения прошло, пришлось прогнуться под победителя.

Однако победившей буржуазии ФНПР оказалась не нужна. Она не защищает работников (и даже часто напрямую сдаёт их интересы), но совершенно неэффективна и как инструмент собственника. Фактически единственной социальной группой, прямо заинтересованной сегодня в работе этой организации, остаётся «среднее звено» — бригадиры, мастера, начальники цехов и отделов, младшие менеджеры и пр. Особенность положения этой прослойки в том, что она является «передовым отрядом» менеджмента на производстве. Её задача — мотивация и надзор — чрезвычайна сложна. Психологическая ситуация — более чем дискомфортна, ведь, постоянно находясь в среде рядовых работников, они должны проводить линию высшего руководства, от которого по имущественному положению отстоят куда дальше, чем от своих подчинённых. «Свой среди чужих, чужой среди своих». В этой ситуации ФНПР — корпоративная, цеховая структура, обладающая средствами поощрения (путёвки и т. п.) и выпуска пара — оказывается незаменимой.

Ни по своему составу, ни по своей роли в производственных отношениях и общественной жизни, ни по своей политике ФНПР не может сегодня претендовать на название «профсоюза». Тем не менее, она играет важнейшую роль в рабочем и социальном движении России. Не благодаря отдельным своим «боевым» первичкам, а как огромный механизм выпускания пара, мощнейший инструмент дискредитации профсоюзной работы как таковой.

Иными словами, реальная численность профсоюзных организаций в России, по самым оптимистичным подсчётам, не превышает 3 млн человек или 4 % всех работников. Это «альтернативные» профсоюзы и отдельные, наиболее здоровые, части ФНПР.

«Свободные» профсоюзы в большинстве случаев объединяют активное меньшинство работников предприятия, что ставит их под удар администрации, а также не позволяет полноценно участвовать в заключении коллективного договора. Часто они не имеют «второго эшелона» активистов, и увольнение нескольких лидеров лишает рядовых членов первички способности к борьбе, заканчивается уничтожением организации, которая успевает «растаять», пока активисты доказывают неправомерность своего увольнения в суде. С другой стороны, члены «альтернативных» профсоюзов, как правило, отличаются высокой сознательностью и нацеленностью на борьбу, более сплочены и готовы защищать свою организацию. Массовое же членство в ячейках ФНПР сплошь и рядом продиктовано совершенно иными мотивами — подсказкой отдела кадров, привычкой, восприятием профсоюза как источника благ (путёвок, мест в детских садах и пр.).

Серьёзной проблемой и для «альтернативных» профсоюзов, и для боевых ячеек ФНПР остаются отношения с собственным руководством. Притом что первые, несомненно, являются классовыми и боевыми организациями на локальном уровне, их национальные структуры зачастую построены на недостаточно прозрачной и демократической основе, наблюдается отчуждение между руководством и первичками. Национальное руководство выступает скорее в роли координационного центра, оказывающего информационную, юридическую и материальную поддержку, а не реально действующего и подконтрольного рядовым членам представительного института. Неподотчётность руководства позволяет отдельным лицам использовать своё положение в личных интересах. Ячейки же ФНПР в случае открытого противостояния с работодателем вообще попадают в ситуацию прямого конфликта с областным или отраслевым центром. Заканчивается это обычно разгромом актива или выходом первички из федерации.

Точка отсчёта: социальные движения

К концу 90-х годов приватизация производства была в общем завершена, но ещё не поделённым оставался огромный кусок госсобственности — транспорт, инфраструктура, ЖКХ, учреждения здравоохранения, образования, науки и культуры, пенсионная система. В то же время государственные гарантии в социальной и трудовой сферах оставались препятствием для вступления России в ВТО. В начале 2000-х годов власть взялась за исправление этих недоработок.

Первый удар был нанесён по трудовому законодательству, а заодно и по демократическим свободам. Массовые выступления десятилетней давности ещё не до конца стёрлись из памяти российской элиты. Разрушение прав на организацию и собрания, а также захват медийного пространства должны были обезопасить власть и подготовить юридическую базу для репрессий на случай «народного гнева».

Подобные реформы носили локальный характер, затрагивая небольшую часть населения и оставляя равнодушным большинство. Принятие законов растягивалось на годы. Так, вопрос об изменении Трудового кодекса (ТК) был поставлен российским правительством ещё в середине 90-х, а принят новый ТК только в 2001 году; пенсионная реформа продолжалась более пяти лет; начатая в 1993 году реформа образования не окончена до сих пор. Содержание принимаемых законопроектов не было вполне понятно широким слоям населения, а разъяснительная работа оппозиции не могла соперничать с пропагандистской мощью неолиберальных СМИ.

В самом массовом «дне единых действий» против нового ТК, организованном по призыву «альтернативных» профсоюзов, приняло участие около 300 тысяч человек, причём только меньшинство — в форме митингов и однодневных забастовок. Ответом на пенсионную реформу было лишь пассивное сопротивление: граждане так и не перевели свои деньги в негосударственные фонды, что, впрочем, привело к ситуационному провалу планов правительства. Пассивный протест порой оказывался эффективен.

Растущая уверенность буржуазной элиты в своих силах привела к ускорению темпов реформ. Новая Государственная Дума, сформированная выборами 2003 года, была готова проштамповать что угодно. Печально известный Федеральный закон № 122 о «монетизации льгот», внесённый в парламент весной 2004 года, в августе того же года был подписан Президентом, принятый в 2005 году Жилищный кодекс прошёл путь от начала разработки до вступления в силу в течение одного года, а целый комплекс проектов, связанный с приватизацией сферы образования, науки и культуры, был внесён и проведён через парламент в течение осени 2006 года.

Последствия этих реформ уже затронули самые разные слои населения — рабочих, пенсионеров, учащуюся и безработную молодёжь. Первым оглушительным сигналом сопротивления снизу стали события вокруг 122-го закона в начале 2005 года, когда акции протеста прошли в почти 600 городах, фактически в каждом районном центре. Первые выступления, начавшиеся сразу после затянувшихся новогодних праздников, носили преимущественно стихийный характер и были лишь в малой степени отмечены влиянием «официальных» оппозиционных партий, осознавших важность происходящего и попытавшихся поставить движение под контроль, лишь когда на местах уже сложились и стали действовать органы самоорганизации. Хотя движение быстро пошло на спад, оно сыграло огромную роль в изменении массового сознания.

Сформированные на волне «ситцевой революции» координационные советы (КС) привлекли самые различные элементы — от активистов небольших левых групп до людей, впервые проявивших интерес к социальным процессам.

В апреле 2005 года прошёл первый Российский социальный форум, собравший более 1000 участников — в основном представителей региональных КС. Была предпринята попытка начать структурирование движения в национальном масштабе и сделать шаг к его политизации, сформулировав общую программную альтернативу антисоциальной политике Кремля.

Принятие нового Жилищного кодекса и ряда смежных законов дало новый импульс развитию социального протеста. Особенность этой реформы в том, что она непосредственно затронула интересы абсолютно всех граждан России. Вокруг жилищных вопросов возникли тысячи инициатив, в центре внимания которых оказались управление жильём, уплотнительная застройка, проблемы общежитий, состояние жилищного фонда и ЖКХ, рост тарифов и право на жильё, права обманутых соинвесторов строительства. Тем не менее сформулировать единый пакет требований не удалось. Неоднократные попытки объединения этих инициатив столкнулись с их взаимным непониманием.

Противоречия между отдельными социальными группами, входящими в протестное движение, являются серьёзным препятствием на пути его развития. Углубление процессов приватизации образования, науки и культуры вызвало однозначно негативное отношение учащихся и работников этих сфер. Однако формирование консолидированной позиции остаётся под большим вопросом. Студенты недовольны наступлением на бесплатное образование, тогда как значительно число преподавателей надеются, что введение платы за обучение улучшит их материальное положение. В то же время преподаватели вузов выступают против введения единого госэкзамена (ЕГЭ), а родители школьников рассчитывают, что ЕГЭ избавит их от необходимости оплачивать услуги репетиторов. Учёные, занятые фундаментальной наукой, обеспокоены потерей независимости РАН и опасаются закрытия своих институтов; а их коллеги, занятые прикладными исследованиями, предвкушают дополнительное финансирование. А перевод среднего образования на подушевое финансирование фактически ставит всех работников школ в состояние конкуренции друг с другом.

Когда начинается политика

На протяжении всей постсоветской истории новый правящий класс, генетически связанный с государственным аппаратом, был единственным субъектом, создавшим свои политические институты и представления о политическом в обществе. 1990-е — начало 2000-х можно рассматривать как своего рода «одиночество буржуазии», выстраивавшей структуры принятия решений исключительно в соответствии со своими интересами, не предполагавшими общественного участия как такового. Односторонняя война против большинства общества, яркий пример которой дала приватизация 1990-х годов, предполагала создание государственного режима, находящегося в состоянии постоянной готовности к агрессии и всё новым наступлениям на социальную сферу, рабочие места и уровень жизни. Не случайно начало радикальных реформ почти совпадает с реформами политическими, открытыми расстрелом парламента и введением краткосрочного чрезвычайного положения в 1993 году. Такая система в силу самой своей природы не оставляла и не оставляет сегодня места для адекватного выражения сопротивления снизу в его политическом измерении.

Любая попытка представителей рабочих организаций и социальных движений вписаться в такую публичную политику сопряжена с колоссальным коррупционным и манипулятивным давлением существующих институтов. Каждый новый избирательный сезон, порождающий очередной выводок партий-симулянтов, подобно цунами, грозит погрести под собой ростки независимых инициатив. Вопрос в том, как в таких условиях движение может обрести самостоятельные формы за пределами господствующей политической культуры, формулировать чёткие программные альтернативы, выразить позиции трудящихся как самостоятельного политического субъекта.

Сегодня российские левые не в силах что-либо предложить. Они находятся под постоянным влиянием бюрократии и корпораций, монополизировавших всю серьёзную политику. Более того, левые сознательно или бессознательно воспроизводят манипулятивные технологии правящего класса. Они пытаются использовать профсоюзы и низовые инициативы, чтобы доказать самим себе и друг другу, что являются «настоящими рабочими организациями». Забастовки и протесты в жилищной сфере, акции рабочей солидарности и выступления против последствий реформ представляются манящими и доступными вершинами, на которых должен быть, как можно скорее водружён флаг с партийным логотипом. В глазах низовых активистов это делает левых неотличимыми от буржуазных политиканов, также пытающихся использовать любое событие как «информационный повод» для своей пропаганды.

Речь идёт о преодолении взаимного недоверия между социальными движениями и левыми, о прекращении взаимной инструментализации. Сегодня обыденной является ситуация, когда профсоюзы или протестные инициативы воспринимают политических активистов как бесплатных помощников, этаких «подай-принеси, пошёл вон», способных по необходимости провести пикет или организовать депутатский запрос, но решительно непригодных и даже вредных для «реальной» работы. «Политику оставляйте за дверью» и «Мы за тех, кто нам помогает» — вот два девиза, под которыми подпишется сегодня подавляющее большинство активистов социальных движений. Впрочем, как уже говорилось, левые платят им той же монетой.

Необходим решительный разрыв с технологическим и потребительским подходом к движению социального протеста. Надо погрузиться в движение, находиться в нём, занимая при этом самостоятельную позицию, предлагая чёткую политическую альтернативу. Это не только не означает для левых потерю своего лица или отказ от политического наступления, но, напротив, создаёт условия для обретения своего настоящего места в политике.

Роль левых

Можно выделить четыре основные точки, обозначающие одновременно и слабость российского социального и левого движения, и возможность их совместного роста: проблемы с распространением и получением информации; низкая степень координации и взаимодействия; недостаток подготовленных активистов; неспособность к массовой мобилизации.

И левое, и социально-протестное, и профсоюзное движения сегодня находятся в условиях информационной изоляции. Отсутствие внимания к ним и даже прямая дезинформация со стороны СМИ — лишь часть проблемы, хотя и достаточно важная. Не менее остро стоит вопрос обмена информацией и опытом внутри самого движения. Информация о происходящих событиях поступает (в основном через интернет-рассылки) в виде калейдоскопа, в то время как необходимо её обобщение, поиск тенденций, точек соприкосновения, единых требований и подходов. Работа, ведущаяся сегодня (в первую очередь Институтом «Коллективное действие»), к сожалению, носит скорее социологический, чем политический характер.

Без преодоления замкнутости социальных движений и «субкультурности» левых, без создания общего информационного пространства невозможно говорить и о перспективах политизации движения в целом, осознании им своих общих интересов. В этом контексте кампании солидарности играют определяющую роль — не только сами по себе (в этом случае они останутся для социальных движений лишь методом решения частных проблем, причём не всегда достаточно эффективным, а для левых — не более чем самодовольной демонстрацией формальной связи с классом). Совместные действия должны способствовать превращению «протестного» сознания в классовое и политическое.

Шагом вперёд по сравнению с одиночными кампаниями поддержки стало появление координационных советов и комитетов профсоюзной солидарности, построенных как постоянно действующие площадки для обмена мнениями и выработки программы общих действий, совместных печатных изданий, широких общенациональных структур (Социальных Форумов, Союз координационных советов — СКС). Эффективность подобных структур зависит от конкретных обстоятельств, требований момента, выраженных в определённом уровне осознания каждой конкретной формы как практической необходимости. К тому же политическим активистам ещё предстоит борьба за равноправное участие в этих инициативах.

Недостаток подготовленных кадров — общая проблема и левых, и социального движения, и профсоюзов. С одной стороны, существует дефицит грамотных активистов, недостаток образования и самообразования. В этом смысле вопрос о кадровом голоде смыкается с проблемой информационно-аналитической работы. С другой стороны, левым зачастую вообще не хватает связи с социальным процессом, если даже не просто практического опыта борьбы, а социальным и профсоюзным активистам — политического обобщения такого опыта.

Как известно, марксизм не является непосредственным порождением борьбы рабочего класса, но он — обобщение всего предшествующего опыта класса. Сохранение марксизма как актуальной политической практики возможно, только если каждый новый индивидуальный опыт не механически препарируется по установленным канонам, а перерабатывается, включаясь в комплекс общественного опыта и одновременно изменяя его. Потому воспитание кадров неотделимо от становления левых в качестве органичной части массового движения, от завоевания поддержки социальных активистов и лидеров боевых профсоюзов.

Одной из важнейших проблем остаётся слабая способность движений к массовой мобилизации, с одной стороны, и крайне медленный количественный и качественный рост левых групп — с другой. На сегодня, пожалуй, только опыт выступлений против «монетизации» даёт пример массового подъёма. Характерно, что этот протест был связан с конкретной краткосрочной ситуацией.

Подъём начала 2005 года сменился спадом или стагнацией. Можно винить в этом состояние массового сознания, но ещё лучше подобные скромные результаты объясняются острым дефицитом политики в социальном движении. Присутствие левых в нём тоже остаётся ограниченным просто потому, что невелико число активистов, да и те, что есть, порой не способны привлечь к себе новые силы. Интерес молодёжи к антикапиталистическим идеям растёт, но левые лишь в малой степени используют этот потенциал. Они оказываются не в состоянии адекватно реагировать на общественные проблемы, вести открытую и убедительную полемику по широкому кругу актуальных вопросов. Находясь в «блестящей изоляции», они компенсируют своё положение либо сектантскими тенденциями, либо аполитичным участием в стихийных выступлениях протеста в качестве «хороших социальных активистов».

При всех особенностях российской ситуации недоверие к политике является достаточно распространённой чертой социальных движений. Другое дело, что в Западной Европе эта тенденция, характерная для начала 2000-х, стала преодолеваться, когда логика сопротивления привела к необходимости поиска действенной альтернативы. Так, в решающем голосовании против Европейской Конституции именно организованные левые оказались силой, которая смогла отразить растущее осознание обществом органической связи приватизации и наступления на социальную сферу с эволюцией институтов национального государства и Европейского Союза. Именно с этим связано «возвращение партий», основанное на глубокой связи и взаимопроникновении теории и практики, повседневного опыта борьбы и социалистической традиции. Подобное изменение ситуации было связано не только с пробуждением общества, но и с глубоким переосмыслением левыми своего предыдущего опыта, его применимости по отношению к задачам текущего момента.

Такое переосмысление возможно только в ходе повседневной работы внутри движения. Это и есть принцип переходной программы: выдвижение чётких и последовательных требований, направленных на широкие массы, требований, в которых органично связывается сегодняшняя, актуальная повестка дня и необходимостью борьбы против общей логики рынка, сознательной работы ради низвержения капитализма.

«Средний класс» в России: материальное положение, сущность, сознание

Василий Колташов

Во времена Ельцина было принято много писать и говорить о «среднем классе». Его объявили «опорой демократии», а рост его численности должен был служить подтверждением правильности избранного экономического курса. Конечно, когда десятки миллионов жителей России едва ли не находились на пороге голодной смерти, спасаясь натуральным хозяйством, к «среднему классу» могли быть причислены все, кто хоть как-то стабильно получал зарплату.

В ходе капиталистических преобразований в 1990-е годы рухнули целые отрасли, когда-то считавшиеся становым хребтом советской экономики. Но в то же время образовались новые хозяйственные секторы, прежде всего связанные с торговлей и банковской сферой. Занятые в них люди оказывались в относительно благополучном материальном положении. И если бывших инженеров, ставших продавцами на рынке или мелкими предпринимателями, нельзя было назвать выигравшими от реформ в чистом виде, то, с точки зрения линейки доходов, говорить о них как о проигравших тоже было трудно. Сотрудники банков и вовсе казались победителями.

Вот эти социальные группы — начиная от наёмных работников отраслей, выживших и возникших в ходе неолиберальных реформ, и заканчивая кругами мелкой буржуазии — и объявлялись «средним классом». Действительно, они кое-что приобрели в ходе перемен: открылись условия для карьеры в новых институтах, появилась возможность ездить отдыхать за границу, хлынувший в страну поток товаров создавал ощущение изобилия у тех, кто мог покупать. Но главное состояло в ином. Представители профессий, востребованных на рынке, сами ощущали себя средними слоями общества. И хотя их материальное положение подчас было далеко от «среднего класса» в западном понимании, в этом не было никакого самообмана. Царившая вокруг нищета только усиливала почтение к собственной успешности.

«Средний класс» — не социальная, а экономическая категория. Верхние, нижние и средние классы в риторике буржуазных мыслителей не идентичны марксистским общественным классам, которые определяются как группы людей, имеющих своё место в исторически определённой системе общественного производства. Классы различаются в зависимости от их отношения к средствам производства, роли в общественной организации труда. Говоря об «общественных классах», мы затрагиваем два процесса: создание и распределение материальных благ. От того, какую роль играет здесь та или иная группа людей, зависит её классовая принадлежность. «Средний класс» объединён только одним показателем: материальным положением. К нему могут быть в равной мере причислены и представители буржуазии, и наёмные работники. По сути «средний класс» — очень удобная для капитала категория. Но это, увы, не повод, чтобы отрицать его существование в действительности.

Дефолт августа 1998 года и последовавший за ним экономический подъём принёс в жизнь российского «среднего класса» серьёзные перемены. Обвал рубля, который последовал за крушением пирамиды долговых обязательств потерявшего платёжеспособность государства, похоронил под собой благополучие «успешного поколения реформ». Разорялись малые и средние предприятия, выжили далеко не все банки. Многие из тех, кто считал себя победителем, оказались в рядах проигравших.

Последовавшие затем рост промышленного производства и оформление российских монополий принесли немало серьёзных перемен. В первые годы нового века экономика России ожила. Растущие и возрождающиеся отрасли создали миллионы новых рабочих мест. Хронические невыплаты зарплаты стали постепенно уходить в прошлое, материальное положение трудящихся начало меняться к лучшему. В этих условиях вырос и «средний класс». Он оказался уже несколько иным по своему составу, но факт расширения «опоры демократии» почему-то не вызвал бурных восторгов среди идеологов капитала.

Чем больший рост демонстрировала экономика и чем сильнее подскакивали прибыли российских сырьевых монополий, тем меньше раздавалось голосов, апеллировавших к «среднему классу». Правительство просто подводило итог сухих цифр, даже не пытаясь навязать средним слоям ощущение значимости, а либералы, оказавшиеся в оппозиции Путину, вообще отмахнулись от своей «опоры». Новый «средний класс» почему-то не нравился тем, кто ещё несколько лет назад объявлял его социальной базой реставрированного капитализма. Но и сам «средний класс», переставший кичиться своим особым местом, почему-то не особенно рвался поддерживать сложившийся строй. Власть делала ставку на бюрократию, а правая оппозиция вообще не знала, где искать базу. Что же произошло с российским обществом и его средними слоями в последние годы?

К 2007 году, когда экономические успехи уже приблизили правительство к абстрактной мечте о двукратном увеличении ВВП, картина начала проясняться сама собой. «Средний класс» на тот момент состоял из следующих групп: офисные работники, квалифицированные промышленные рабочие, специалисты, связанные с компьютерными технологиями, частично медики и работники сферы услуг. Значительно сократилась прослойка мелкой буржуазии. Из «среднего класса» выпали в первую очередь продавцы, которые все 1990-е годы считались хорошо оплачиваемой категорией. Владельцев маленьких магазинов, ларьков и палаток тысячами пожирал монстр торговых сетей. Бюрократический монополизм не давал мелким лавочкам возможности расти.

Оформившийся к этому времени капитализм перестал казаться какой-то аномалией «дикого рынка». То, что представало взгляду общества, выглядело вполне понятно. Это был динамично растущий монополистический монстр. На его политической вершине громоздилась внушительная бюрократия и класс собственников, а в самом основании лежали массы бесправных рабочих-нелегалов.

Сердцевиной российского общества оказался, как и положено, «средний класс». Но вот представляет ли он собой класс только в экономическом виде? Если рассмотреть его материальное положение в современной России, то, по общепринятым представлениям, в Москве к нему можно причислить человека с месячной заработной платой от 800 долларов (максимальный предел оценивают в 2 тысячи). В Петербурге цифра будет немного ниже, в крупных региональных городах — ниже уже в 2–3 раза.

По меркам столицы ежемесячный доход в 1000 долларов совсем не велик. Уменьшенная вполовину, эта сумма выглядит скромной даже для многих провинциальных областей. Но если сопоставить её со 100 долларами в месяц (а иногда и ниже) — базовой зарплатой приезжего рабочего-строителя в той же Москве — разница говорит сама за себя.

Однако материальное положение не определяется только доходом. Важны и расходы. Складываются они из следующих составляющих: питание, одежда, жильё, бытовая техника, транспорт, отдых, учёба детей и медицинское обслуживание. Сюда нужно ещё добавить покупку необходимых бумаг (регистрации по месту пребывания или проживания) — это касается не только иммигрантов, но и всех «некоренных» российских граждан, работающих в Москве и ряде других городов.

В отличие от «благополучных» для «среднего класса» 1990-х годов, когда система социальной поддержки ещё не была окончательно разрушена, все перечисленные статьи — рыночные. Радость это может доставить, пожалуй, только идеологам неолиберализма. В современной России за всё надо платить. Страховая полисная медицина, якобы действующая у нас стране — бюрократическая фикция. Даже в Москве, которую считают «капиталистическим раем», местный полис практически ничего не даёт. Всюду требуется платить. А если добавить, что рабочий день редко составляет менее 9 часов даже у «привилегированных слоёв», то к бесплатному врачу и пойти некогда.

Медицина, по сути, оказывается платной от начала и до конца. Больной зуб оборачивается пломбой в 50 долларов, а если случается что-то большее, то на одни лишь анализы могут уйти тысячи. Где взять такие деньги?

Продукты питания и одежда не являются для российских средних слоёв большой проблемой. Денег на них хватает. А вот бытовую технику и компьютеры приобретают не без напряжения: требуется длительная экономия. Ещё сложнее — с учёбой детей. Родители с высшим образованием хотят, чтобы их дети выросли образованными и «востребованными», и это вполне логично. Но даже «бесплатный» детский сад приводит к серьёзным материальным трудностям, а обойтись без него люди, проводящие на работе (включая дорогу) по 10–12 часов в день, не могут. Ребёнок становится для семей «среднего класса» финансовой катастрофой. На этом фоне призывы правительства к увеличению рождаемости звучат как издевательство.

Оплатить учёбу дочери или сына в университете, имея доход на трёх членов семьи в 2000 долларов в месяц, нереально. Количество бесплатных мест в высших учебных заведениях продолжает сокращаться, а коррупция, связанная с их распределением, растёт. А нужно ещё давать взятки, чтобы ребёнка не забрали в армию! Денежные аппетиты коррумпированных сотрудников военкоматов хорошо известны. Избавление от армии, в которой людей уродуют физически и морально, да ещё и убивают, стоит порядка тысячи долларов.

Жильё — самая дорогая статья в бюджете «среднего класса». Сейчас для многих пар она уже превышает 50 % всех расходов. В Москве стоимость съёма однокомнатной квартиры составляет 500–600 долларов. Покупка своего жилья невозможна даже для верхнего среднего слоя общества: с одной стороны, из-за высокой цены, с другой — из-за безумных условий предоставления банковского кредита (не считая огромных процентов).

В погоне за астрономической прибылью строительные компании возводят только дорогие дома. Строительный рынок не только монополизирован, но и крепко защищён чиновниками, связанными с крупным капиталом. Доходных домов, где представитель «среднего класса» мог бы снять квартиру, практически нет. Вкладывать в них деньги считается глупым, выгодней продавать элитное жильё, получая прибыль сотнями процентов. Искусственно сохраняемый квартирный дефицит поддерживает высокий уровень цен, с каждым годом экономического подъёма всё сокрушительней бьющий по «среднему классу».

Аналитики спорят о том, будет ли дальше продолжаться рост цен на жильё или произойдёт обвал. Однако практика опережает выводы экспертов. Многие представители «среднего класса» уже не могут снимать квартиры (даже однокомнатные) и вынуждены переселяться в комнаты. На зарплату в тысячу долларов теперь очень трудно жить одному, а самостоятельность и материальная независимость — важные признаки «среднего класса». Их потеря рассматривается многими как катастрофа. Однако работодателей и государство такие пустяки не беспокоят.

Отдых за рубежом был первым «предметом роскоши», который либералы подарили «среднему классу» в начале 1990-х годов. О нём говорилось, как о важном достижении капиталистических реформ. Однако средние слои могут позволить себе только недорогие поездки. А по мере того, как численность «среднего класса» выросла, обнаружилось, что отдых в Турции или Египте утратил былую элитарность.

Сфера услуг также представляет собой предмет неудовольствия «среднего класса». Бары, кафе и рестораны годы изображались в 1990-е как завоевания рынка. В определённый период это действительно выглядело достижением. Но, парадоксальным образом, чем лучше чувствовала себя экономика, тем меньше свободных денег оказывалось в кармане у «среднего класса». К 2007 году тенденция прорисовалась со всей очевидностью: бутерброды медленно, но верно, пожрали ланч.

Личный автомобиль — весомый признак «среднего класса» на Западе — в России для многих является слишком дорогим удовольствием. В Москве и других больших городах он часто ещё и не даёт выигрыша во времени, затраченном на дорогу. Многие представители средних слоёв предпочитают пользоваться общественным транспортом, который тоже дорожает вместе с другими услугами и товарами на рынке. Отказываясь от поддержания общественного транспорта, государство способствует повышению цен на билеты. Здесь, кстати, средний слой российского общества проходит интересную школу. Исчезает типичная для старшего поколения иллюзия, что государство — это всегда хорошо. Буржуазное государство оказывается не только не лучше буржуазии, но подчас и хуже. Помощи от государства «средний класс» не ждёт, и правительство тоже на него не рассчитывает. Государство обслуживает лишь интересы корпораций. Эта связь далеко не всегда понятна «среднему классу», но, чтобы открыть её, вряд ли необходимо много времени.

Часто представители «среднего класса», получающие зарплату в долларовом эквиваленте или наличной валютой, имеют серьёзные проблемы в связи с так называемым укреплением рубля. Этот восхваляемый официальными политиками и экономистами процесс бьёт их по карману с нарастающей силой. Доллар постоянно (почти три года) падает по отношению к рублю, а цены в рублях непрерывно растут. И хотя темпы инфляции не превышают 20–30 % в год (официальные цифры, конечно, ниже), заработную плату никто не повышает.

В первые годы экономического подъёма в Москве в ряде фирм вошло в привычку регулярно повышать сотрудникам зарплату. Некоторым это казалось подарком от руководства или проявлением корпоративной солидарности. Конечно, это был самообман. Компании повышали оплату труда, стремясь сохранить своих работников, поскольку конкурирующие фирмы тоже испытывали потребность в специалистах. В регионы такая политика пришла чуть позже, и в ряде областей страны уже замедлилась или прекратилась, демонстрируя, что вместо дефицита на рынке труда теперь имеется избыток рабочих рук.

Поначалу зарплата могла подскакивать в два и даже в три раза за год (первоначальный уровень был очень низким), но теперь даже пятипроцентное повышение выглядит невероятным. Компании, в особенности фирмы-гиганты, заканчивают год с фантастическим ростом прибыли, но на собраниях коллективов руководство уверенно говорит: повышения зарплаты не будет, не нравится — ищите другое место. Офисный «средний класс» разводит руками и обижается на корпоративную этику, в которую его уже почти заставили поверить. Вместо родной семьи компания оказывается классовым врагом.

Смена места работы — самое простое решение задачи. Но все фирмы предлагают примерно один уровень зарплаты. Тратить приходится больше — зарабатывать меньше. Неизменное состояние зарплаты по многим, ещё несколько лет назад очень перспективным профессиям в Москве делает их далеко не такими выгодными.

В уравнении рынка труда есть ещё одна интересная составляющая, о которой представители «среднего класса» почти ничего не знают. Это уровень оплаты промышленного труда. Чем выше зарплата рабочих на заводах, тем выше должна быть зарплата в других, смежных либо надстроечных, областях. Когда рабочие (их верхний слой тоже относится к «среднему классу») добиваются от капитала повышения зарплаты, то работодатели вынуждены повышать оплату и надстройке, а с ней — и смежным секторам. Иначе менеджмент потеряет интерес к своей деятельности, а аналитики просто разбегутся. Рабочая профессия, не требующая университетского диплома, окажется существенно выгодней.

Сегодня по договорённости с «ночным сторожем» отечественного капитала — российским государством — на внутренний рынок допускаются иностранные фирмы. Намечен срок вступления во Всемирную Торговую Организацию. Сращиваются национальные монополии и зарубежный капитал. Капитал приумножает себя. Между тем, ничего не выиграв от экономического роста, но, существенно увеличившись, этот экономический класс задаёт себе резонный вопрос: «Кто я такой?»

Первое, что можно сказать в ответ, знает каждый представитель среднего слоя: «Ты — наёмный труд». Но что это означает? Ответ «да» означает важную стадию в росте классового сознания, только, очевидно, не «среднего», а другого класса. Если человек продаёт свою рабочую силу — и это, и только это, является источником его существования, — то социально-экономическая сущность такого человека — рабочий, пролетарий. В этом определении не так важно, составляет его заработная плата 50 или 1000 долларов в месяц. Принципиально, что средством существования работника является продажа им своих способностей, навыков — своей рабочей силы.

Вульгарное представление о рабочем классе сводит его только к занятым в промышленности. В действительности пролетариат сегодня охватывает все сферы человеческой деятельности: практически любые профессии уже имеют рабочий характер. Иными словами, наёмный труд, благодаря дальнейшему мировому развитию монополистического капитализма, вытеснил «свободные» профессии на обочину экономики. Мелкая буржуазия в корпоративной системе хозяйства России продолжает сокращаться быстрым темпом. На смену не продающему свою рабочую силу человеку приходит рабочий, вынужденный её продавать. Имеет место широчайшая пролетаризация общества.

Верхний слой класса наёмного труда в России вполне можно назвать «средним классом». Но это не изменит тех отношений, которые складываются у такого «среднего класса» с тем классом, который его нанимает. Конечно, в американском варианте «среднего класса» на верхнем уровне могут оказаться люди, получающие не только зарплату, но и долю от прибыли. Это менеджеры компаний разного уровня. Однако в России после разорения многих мелких предпринимателей речь идёт преимущественно о рабочем классе, его верхнем слое.

Правительство неслучайно несколько лет назад стало забывать о «среднем классе». Опора, которую буржуазия придумала себе в 1990-е годы, начала обретать собственное сознание. Прежде всего экономическое сознание, основанное на понимании своих интересов. Эти интересы расходились с интересами капитала тем больше, чем дальше шёл экономический рост. Равняясь на мировой рынок, о котором отечественный «средний класс» всё ещё имеет представление новорождённого, российские монополии не желали баловать свой персонал, а сам он не осознавал, что любое улучшение жизни нужно вырывать у капитала с боем. Нелиберальные реформы, вновь затеянные правительством, вместе с финансовой политикой «укрепления рубля» ухудшали положение наёмного труда в России. Бизнес избавлялся от ненужных хлопот с прямым понижением зарплаты. Государство брало на себя основную работу. Бюрократический аппарат и капитал выигрывали: «средний класс» нёс всё новые и новые нагрузки.

Власти бравурно говорили о переполнении бюджета и при этом ликвидировали все остатки социальной защиты населения. «Средний класс» не сопротивлялся. Чиновники цинично продумывали операцию «Преемник», призванную сохранить стабильность. Либералы отчаянно метались в поисках новой демагогии, способной, ничего не меняя в обществе, привести их к власти. Выборы и официальные партии становились пустым звуком. И чем дальше бюрократизировалась страна, тем лучше средние слои начинали понимать, что союзников наверху у них нет.

В сознании «среднего класса» начали происходить перемены. Первыми проявили желание разобраться в ситуации квалифицированные рабочие. Уже 2004 год дал кратный рост забастовок. Представление о работодателе как отце-благодетеле рушилось. На предприятиях, возникших в ходе эры путинского благополучия, стали создаваться независимые профсоюзы. Рабочие требовали улучшений условий труда и повышения его оплаты. Руководство компаний не шло на уступки — разворачивалась борьба. Всё это вело к слому старой психологии рабочего класса в России. Но разрушение прежних представлений происходило далеко не повсеместно и отнюдь не одновременно даже с точки зрения «среднего класса». Большая его часть — в основном офисные работники — прибывали в непрерывной депрессии 9-часового рабочего дня: события, выводившие из себя руководство именитых фирм, были им неизвестны.

Светские новости в буржуазной прессе не торопились сменяться описанием интересов и потребностей наёмного труда, его требований и борьбы, но даже в самом задавленном офисом работнике шли внутренние перемены. Они начались со скептического отказа верить во власть. «Средний класс» России на практике убеждался, что политическая система в стране сделана как будто специально против него. Вера в корпоративный союз с руководством тоже уменьшалась. Невольно — с этого начинался главный перелом в сознании средних слоёв — возникало понимание что «средний класс» вовсе не избранное сообщество, основа и опора всего, а только верхний слой огромной общности наёмных рабочих. Возрождалось чувство солидарности с бедствующими массами, почти отсутствовавшее у «среднего класса» 1990-х годов. Но этот процесс не везде шёл одинаково быстро.

Как ни странно, прийти к выводу о собственной «неизбранности» средним слоям помогало чувство уважения к себе, к своим знаниям и навыкам. Гораздо менее задавленные морально, чем их собратья по классу, верхние слои пролетариата имели больше возможности сопоставлять своё положение с прогнозами либералов, а свои перспективы — с реальностью. Становилось ясно: что-то можно изменить только собственными усилиями. Не наваливая на себя больше работы, а как-то иначе. Но как? Необходимым оказывался переход от осознания своих экономических интересов к политическим выводам.

Опыт классовых сражений прошедших эпох наглядно учит, что изменение настроений средних слоёв общества — верхней прослойки пролетариата — неизменно сказывается на отрезвлении всех групп угнетённого класса. Что характерно, именно такой сценарий распространения революционного сознания имел место в России начала ХХ века. Теперь снова есть очень веские основания для того, чтобы эволюция мысли пролетариата повторилась на новом уровне. Первый шаг уже сделан, отыграть обратно у капитала и его бюрократии не получится. «Средний класс» недоволен своим материальным положением и не видит перспектив в рамках системы.

Левые должны сделать вывод: пропагандистскую работу в рядах верхнего слоя рабочих нужно начинать с экономических вопросов, причём поставленных радикально. Необходимо говорить о сокращении рабочего дня, расширении прав работника, увеличении оплаты труда, продолжительности и периодичности отпуска. Даже вопросы образования и здравоохранения пора ставить наступательно.

Рабочий класс не деморализован, как в 1990-е годы. Сегодня идут противоположные процессы. Капитал лишил пролетариат выбора, положительной перспективы. Формально «среднему классу» открыт доступ к достижению потребительских стандартов, но его представители понимают: даже если экономический рост будет продолжаться, им он ничего не даст. «Средний класс» ещё только формирует своё экономическое сознание, но он уже делает революционный вывод: жить по-старому нельзя.

Изменить ситуацию в рамках системы невозможно. В России практически нет демократических институтов. Режим имеет отчётливо выраженные черты, хоть и мягкой, но диктатуры. Власть передаётся президенту-преемнику. Уступки, которые правительство может сделать под напором снизу, нельзя закрепить. Президент способен отменить своё решение в любую минуту. Легальные, зарегистрированные (разрешённые правительством) партии бессмысленны. Перспектива эволюции протестного сознания продиктована самой властью. Любая попытка качественных изменений в жизни людей упирается в существующие институты государства. А борьба за экономические интересы и социальные права упирается в необходимость политических перемен.

Даже самые умеренные требования улучшения жизни угнетённых слоёв на фоне вопиющего бесправия масс кажутся ультрарадикальными. Жёсткие условия России не сдерживают процесс классового созревания, а только подталкивают трудящихся к осознанию необходимости борьбы. «Средний класс» объективно оказывается здесь впереди. Но и верхние слои рабочего класса ещё далеки от осознания необходимости «политики». Расстояние между экономическим недовольством и политическими выводами в сознании российского рабочего достаточно велико. Но этот путь может быть пройден очень быстро.

Власть и бедность в предвыборной России

Александр Желенин