A moongate in my wall: собрание стихотворений

72. The Fortune Teller (Mary Custis Vezey)[75]

A gypsy woman — hollow wrinkled cheek framed in her hair that hung like cobweb veils — knocked at my gate one evening, to speak of secret and prophetic starry tales. I bade her speak of you, I know not why. She looked into my eyes, she held my hand and whispered: «See the colors of the sky? the restful shadows of the sleeping land? Why be so sad? You must not». And she took the silver piece for which I bought my fate, and bowing low her feeble head that shook she hobbled out my iron-railed gate.

1925

73. «Уйду к опушке, где деревья строги…»

Уйду к опушке, где деревья строги, где из-за серых призраков лесных не услыхать с проселочной дороги ни голосов, ни стуков городских. Я буду знать и буду рада, зная, что в экипажей траурном ряду один из многих вспомнит, проезжая, и будет ждать, что я опять приду. Но я, забравшись в самый синий ельник, не покажусь из своего дупла: ведь та заря не встанет в понедельник, что в воскресенье вечером зашла.

1926

74. «Когда на хмуром океане…»

Когда на хмуром океане на миг ты встретился со мной, скажи, ты слышал ли в тумане сигнал тревожный над волной? Ты видел, как дрожали снасти и напрягались паруса, как будто силясь верить в счастье и уповать на чудеса? Иль ты прошел, невозмутимый, не чуя гибели, прошел туда, где ждал тебя родимый и, может быть, спокойный, мол, и дома, в гавани далекой, тебе припомнить не дано корабль, упавший одиноко на черное морское дно!

1928

75. «Серебряные туманы…»

Серебряные туманы, черта, где солнца чело в лежащие дальше страны вечерним морем прошло, и что-то помнится живо, какой-то голос зовет, и снится, где-то красиво все то же солнце взойдет.

1925

76. «Я — отшельник в дикой пещере…»

Я — отшельник в дикой пещере в отдаленном горном краю. На закате синей Венере о своих мечтах говорю. Иногда мне полночью снится старый дом в какой-то стране, и людские яркие лица, как-то странно близкие мне. Я проснусь, и утро угрюмо, и пещера не так мила, и не может проститься дума с той страной, где ночью была.

1925

77. Pity Me Not…Edna St.Vincent Millay(«Ты не жалей меня, что свет дневной…»)[76]

Ты не жалей меня, что свет дневной под вечер уж не медлит надо мной; ты не жалей ушедшей красоты, покинувшей поляны и кусты; и не жалей ущербную луну, и что отлив уносит прочь волну, и что тебя оставил прежний пыл, и что меня ты скоро разлюбил. Всегда я знала, что любовь — цветок, с которым ветер может быть жесток, изменчива, как берегу — волна, несущая обломки от судна. — Жалей, что сердцу трудно так учиться тому, чему уж ум не удивится.

1928

78. «Тихое вечернее смиренье…»

Тихое вечернее смиренье, сердце думу думает, стуча, слушает журчащее теченье вечности подземного ключа. Где садилось солнце, потухая, эвкалиптов тени, чуть дыша, протянули руки, точно чая брошенного звездами гроша. Но холодным гордые кристаллом, высоко над царственным челом, звезды не заботятся о малом, о далеко-низменном, земном. Скрыв в тени усталость смертной кары, вечер грезит об ушедшем дне. Тихо жизнь кует свои удары в сердца передночном полусне.

1926

79. «When amethyst lamps were lighted…»

When amethyst lamps were lighted and sunrays had traveled far, I parted my velvet curtain and listened for your guitar. But I fell asleep on the marble, the wind blew my scarf away, and my tiger-footed servants announced the break of day. I woke, and went to the temple; I will worship gods, not men. You did not come when I waited — now you need not come again!

1925

80. «Серебряные, тихие заливы…»

Серебряные, тихие заливы, гранитов прибережных череда, и трогает забытые мотивы знакомая восточная звезда. Какие-то глубокие лагуны, где ползают гондолы по ночам, какие-то неведомые струны, послушные полуночным лучам. И эти струи — только отраженья разлившихся, расплесканных прудов, и отзвуки — пустые повторенья пропетых песен, сломанных смычков. И корабли везут свои поклажи — награбленное золото луны — на берега — дразнящие миражи, рисующие сказочные сны.

1925

81. «Гора, покрытая ковром зари и юга…»

Гора, покрытая ковром зари и юга, и северная дикая скала… И нам с тобою не видать друг друга, хоть я тебя настойчиво звала. Теперь и ждать и спрашивать не стоит. Стрела рассталась с луком, ты — со мной. Теперь пусть каждый сам себе пророет свою тропу на пустоши земной. Но даже там, где черная берлога, где не достать до глаз моих лучу, я не забуду, что была тревога, и не любить тебя не захочу.

1926

82. «Из камня белого Каррары…»

Блоку

Из камня белого Каррары твой профиль вы сечет рука, сереброструнные гитары передадут тебя в века. Ты будешь юный и певучий, певцы живые не затмят ушедший твой печально-жгучий и гордый и глубокий взгляд. Твой будет свет — лучом от Бога, тебя мы чудом назовем и самой трудною дорогой к своим святилищам пойдем.

1926

83. «When the heat has fallen and the skies are calm…»[77]

М.А.Z.

When the heat has fallen and the skies are calm and the desert sands are turning black from red, I can see your image in the drooping palm, w here the smoke goes upward in a silver thread. Then I leap and call you in a pleading tone, and forget — Great Allah — that you cannot come, for your fairy dust on many winds is blown, and your lute is broken, and your hands are numb.

1925

84. God's World. Edna St. Vincent Millay («О, мир, я упиваюсь так тобой!..»)[78]

О, мир, я упиваюсь так тобой! Твой ветер, серый неба свод, туман, что встанет и плывет! В осенний этот день твой яркий лес и той скалы чернеющий навес, и тот утес, поднявшийся дугой! Мир, как налюбоваться всласть тобой! Извечно чудо: но вот этот год во всем такая страсть видна, что душу трогает она и тянет прочь. Бог, я боюсь, что Ты дал миру слишком много красоты. Как рвется сердце! Пусть не упадет горящий лист; пусть птица не зовет.

1929

85. «Как только я умру и светлый надо мной…»[79]

Как только я умру и светлый надо мной тряхнет Апрель дождем промытое руно, пусть даже ты придешь, изломанный тоской, — мне будет все равно. Со мною будет мир, как в зелени ветвей, когда побеги дождь на землю приклонил. — и сердце замолчит и будет холодней, чем ты со мною был.

1926

86. «Твои глаза — две быстрых птицы…»[80]

Гале Ивановой

Твои глаза — две быстрых птицы, они проснулись и летят, и видевшим однажды снится твой крыльями взмахнувший взгляд. Твои глаза — две ярких птицы, что прямо с солнца принесли его целебную частицу для нищей и больной земли. Твои глаза — две певчих птицы, и звуки райской песни в них; кто этой песни приобщится, тот не пойдет искать других.

1927

87. «Мы видели твою зарницу…»

Блоку

Мы видели твою зарницу у вод священного пруда, и нам, я знаю, не приснится прекрасней скажи никогда. За синие лесные воды ты отошел, и больше нет того, что ждали все народы безропотно так много лет. Для чьей страны ты нас покинул, мы не видали. Нам темно. Прощальным пологом задвинул свое блеснувшее окно.

1927

88. «Видишь, я сегодня горда…»

Видишь, я сегодня горда (точно с неба упала звезда!), вверх загнулись кончики губ (точно Бог на веселье не скуп!): точно стаи синие птиц прилетели от дальних границ, и внизу цветы расцвели на отравленных топях земли… Боже, будь же милостив к нам — дай подольше цвести тем цветам!

1928

89. «Нет, любовь сильней, чем это…»

Нет, любовь сильней, чем это: блудным сыном бродит любовь, убежит до окраин света и потом воротится вновь. Проберется выцветшим садом, где убитые мотыльки, и опять нирваной и адом запылают, вспомнив, зрачки. Побоится — вдруг не ответят за грехи прошедшей поры, но ее сокровища встретят и торжественные пиры. И любовь, устав от разлуки, с яркой свечкой в полночь придет положить скрещенные руки на забытый долго киот.

1926

90. «Дни пройдут, и много новых дней…»

Дни пройдут, и много новых дней пробежит избитыми путями, на которых лес корявых иней будет выжжен между мной и вами. В чаще леса звезды не горят. Может быть, и мне и вам случится в темноте, где филины кричат, в лабиринте жизни заблудиться. На какой опушке вас найду? Где лежит ваш путь? Когда б я знала, синюю, лучистую звезду я бы вам сопутствовать послала. Вам тогда бы не было темно, вас бы тронуть не посмели совы. Только мне и звезды, все равно, не прогонят призраков дубровы.

1925

91. «Breakers upon the seashore, you and I…»[81]

W.F.

Breakers upon the seashore, you and I, the sand, a bird, a mass of yellow weeds — things that have come into this world to die, things that have all aspired to greater deeds… Here in the silence of each other's hand, tell me, which is it I should cherish best — you, or the flying shadow on the sand — or the bright wave that rises to a crest? You dare not speak. The ocean will not tell. Let us love on, hope on; I am afraid that if I watch too long the water swell I may forget the vows that I have made.

1926

92. «Я песню тебе спою…»

Я песню тебе спою на флейте своей певучей, когда за чащей дремучей, за синей горною кручей запрячет вечер зарю. Пусть звуки песни моей с твоей сольются игрою, когда полночной порою они примчатся толпою по белым гребням морей. Ты будешь думать, что чудо тебе поет небылицы звучнее, чем майские птицы… И мне не стоит сердиться, что ты не поймешь, откуда.

1925

93. «Медленно белые птицы от цепкой травы поднялись…» (По Метерлинку)

Медленно белые птицы от цепкой травы поднялись, те, что еще на заре сильными крыльями били. Белые тучи своими стенами укрыли берег бессветных озер, до которых они унеслись. Белые снежные птицы расстались с долиной певучей, плыли сквозь капли росы, что висела, как пар, в даль, где на грани пруда покачнутся ряды ненюфар. где исчезнет звезда в лабиринте лианы пловучей.

1925

94. «В незнакомых и серых и строгих…»

В незнакомых и серых и строгих городах мне мерещилась ты, в самых нищих и самых убогих я твои узнавала черты. О, мечта моя бедная! Даже в самой сильной и горькой тоске мне какие-то снились миражи далеко впереди на песке; и туманы твои водяные, и звезда на закатном краю в наши скудные страны земные низводили частицу твою. Все, что нужно, вели, — я готова, хочешь, буду гореть и страдать, чтоб одно твое вымолить слово, чтобы призрак тебя увидать.

1928

95. «Мне город твой не нужен темный…»

Мне город твой не нужен темный, мне страшно каменной стены. Как огоньки болот, бездомны мои блуждающие сны. Мой путь лежит через туманы и не ведет туда, где ты глядишь на белые фонтаны и грациозные мосты. Такие сказки мне знакомы, такая даль меня звала, что даже ты в своих хоромах меня согреть бы не могла. Ведь я иду с печальной песней от ласковых земных полей затем, что знаю, нет чудесней невидимой страны моей.

1928

96. «I will set your picture in a chiseled frame…»

W.F.

I will set your picture in a chiseled frame, I will seem to others what I will not be. Days will come and vanish as they always came, — stupid days and empty, by the empty sea. I will hear the breakers as they grow and scatter, I will watch the piling of the tangled kelp. But the stinging beauty of the nights won't matter, for the wrong that's happened moons will never help.

1926

97. «Глубокой тенью гор лиловых…»

Глубокой тенью гор лиловых и длинной тенью сикомор клянусь, что звезд не ищет новых, кто помнит солнце до сих пор. и тот, кто полночью гадает о возвращении весны, на целый век не променяет ее томительные сны. Пустыми, долгими ночами ты будешь звать меня в бреду, за безграничными морями ты будешь ждать, что я приду.

1928

98. «Я дам тебе серебряный цветок…»

Я дам тебе серебряный цветок, сработанный из самых тонких тканей: он вырос там, где светится восток, предел и правда всех земных исканий. В прекрасной вазе, черной и простой, его поставь, храня рукой и взглядом, цветок, вспоенный солнечной мечтой и выхоленный лучшим Божьим садом. Он ни богатств, ни счастья не дает, он будет недвижим и безглаголен. Тот аромат, что он с собой несет, повторит звон небесных колоколен. Он — красота земли, где день встает: смотри на красоту — и будь доволен.

1927

99. «Ты ушла, и разве лучше, что же…»[82]

Tо Helen Stanley

Ты ушла, и разве лучше, что же, где домами спрятан горизонт, — разве там хоть что-нибудь похоже на Сиерра-Мадрэ и Клэрмонт? Может, лучше, я еще не спорю, может, ты давно забыла всех, только разве там такие зори и зарей такой же звонкий смех? И когда тебя задушит скука и пойдешь бродить одна в ночи, что ж? тебя утешит в поле юкка, белая, как стройный воск свечи?

1928

100. «There was a message from a passing ship…»

There was a message from a passing ship, a clamor through the darkness, like a whip that tore my senses, bringing them again back to the dreamlessness of earthly men. It was at sunset. And there was no light aboard that ship. I watched her out of sight, and as she vanished, I forgot her tone without regret. I, too, have been alone.

1926

101. «Я в самом темном отдаленьи..»

Блоку

Я в самом темном отдаленьи в кусочке сердца сохраню твое слепящее стремленье и огненную песнь твою. И день меня пугать не станет, и ночь не будет так мертва, когда во тьме твой луч проглянет и упадут твои слова.

1927

102. The World Stands Out on Either Side. Edna St.Vincent Millay(«Весь мир по сторонам тебя…»)[83]

Весь мир по сторонам тебя не шире, чем душа твоя, и небо, что над ним видно, лишь сердцу высотой равно. Душой раздвинуть можно нам весь горизонт по сторонам; и, небо разорвав, сердца увидеть могут лик Творца. Но запад и восток прижмут всех тех, что их не растолкнут, и тех. кого душа плоска, упав, раздавят облака.