40. Чортово озеро (Терриоки. Финляндия)[64]
Вода из камня сверкает прозрачностью глубины, и даже месяц пугает за кудри синей сосны. Ночные звери обходят чернеющую дыру, где черти вечером бродят, и ведьмы поют поутру. Я помню скользкие травы, горбы нечистых могил, и горький запах отравы, который с туманом всплыл. 1925
41. «Мой бог — таинственная замкнутость лесов…»
Мой бог — таинственная замкнутость лесов, где бродят волки и зовет сова, причуды передутрешних часов и отклики незримых голосов, и мягкая болотная трава. На облаках рубинно-золотых сгустилась слава всех бессмертных сил. Мой бог блеснул закатом и затих, и слились волны сумерек седых, прорезанные взглядами светил. Я чую легкий времени полет и шум непобедимого крыла. Когда река свой зимний сон прорвет, я поклонюсь перед движеньем вод, где черная у берега скала. Я верю в солнце, звезды и луну, и в колдовство заката и зари. Я от Отца и Сына отверну свое лицо, и старый храм замкну. Но если я заплачу — не смотри. 1925
42. «Когда посыплет снег, мелькая…»
Когда посыплет снег, мелькая, мне будет память тяжела, что смерть — ненужная такая — его ведь снегом занесла. Что он страдал, и даже слова, которое сказать хотел, до края берега пустого замерзший звук не долетел. Что только птицы и тюлени, пришедшие со всех сторон, и синие ночные тени свершали тайну похорон, и что, насмешливо блистая, такой же яркий падал снег, холодный саван наметая для бледных и закрытых век. 1928
43. You Will Remember Me Forevermore (N. Gumilev)[65]
You will remember me forevermore and all my world of magic and of light, a flaming world, with music held in store, amid the rest — the only that is right. You could have made it yours, did you but speak It was too small for you, or else too wide. Perhaps the poems which I wrote were weak that all my prayers for you have been denied. But later — later you w ill drop your head, «I do not dare remember», you will say, «Another world has conquered me instead, has won me by its crude and simple way.» 1925
44. «Стукнув дверью, кто-то вошел…»
Стукнув дверью, кто-то вошел. Мы не слышали, но узнали, как, ложась неровно на пол, сапоги его зашуршали. Пробежала дрожь по спине… И когда осмелились — «Кто вы?». Он стоял, прижавшись к стене, и в ответ не бросил ни слова. Тихо-тихо стало вокруг; только треснул графин с цветами, точно тот, непрошенный, вдруг замахнулся дико руками. И потом ушел в темноту, и мы все понять не хотели, для чего он был и к чему серебрились зубы — блестели. 1925
45. «I used to wear a crown…»
I used to wear a crown, a mantle and a ring, and I, who am a beggar, pretended I was king. But I grew sick of playing. I broke my heavy crown, I donned my raggy garments and wandered down town. And now, if people greet me, passing by the square, it isn't for my headgear, but for my golden hair, and if they toss a coin that's rather large in size, it isn't for my jewels, but for my shining eyes. 1925
46. «Вы пленять всегда способны…»[66]
М.Л. Зыряновой (Бенефис. 1923)
Вы пленять всегда способны, в каждой роли Вы милы, но в «Кармен» Вы бесподобны, выше всякой похвалы! Вы — Севильи восхищенье, но сдается сильно мне, (не сердитесь за сравненье!) — Вы сильны и в Харбине. Вы любовь примите нашу, о, царица всех сирен, за Далилу, за Любашу. за Амнерис, за Кармен. 1923
47. «Тех ландышей, что ты вчера мне подарила…»[67]
Леле Мосоловой
Тех ландышей, что ты вчера мне подарила, пьянящий аромат я в темноте ловлю, и не могу понять, за что ты полюбила ту самую меня, что я так не люблю. Как ты мне дорога — цветы вот эти знают: они своей душой проникли мне в мечты. Они нежны, как ты, тебя напоминают, и если б говорить могли — то так, как ты. 1923
48. «Боже, той игры, что Ты мне задал…»
Боже, той игры, что Ты мне задал, чувствую, что мне не доиграть. Неужели тех, кто духом падал в этой жизни. Ты не мог прощать? Если долго мне еще томиться, если смерть нескоро заслужу, и сам а, — пусть это не простится,— на себя я руки наложу, неужель не будет сожаленья в приговоре праведном Твоем, в час, когда, докончив преступленье, я приду с опущенным лицом, и увидишь Ты, как я заплачу, потому что не хватило сил,— слишком трудная была задача, та, что Ты мне, Боже, предложил. 1924
49. «Я стою на высоком холму…»
Я стою на высоком холму. Я пришла по пути Твоему. Видишь, — лунный серебряный щит на дороге следы сторожит. Отчего же я стала такой, что напоены песни тоской, что блаженные я не пою даже в тихую полночь Твою? Если видишь и сжалишься Ты, — дай метнуться сейчас с высоты, дай звенящую лютню разбить, дай на камни упасть и не быть! 1928
50. «Ночью на земле гуляют гномы…»
Ночью на земле гуляют гномы, где дорожки месяц осветил, делают воздушные хоромы тем, кто очень сильно попросил. Кажется, счастливей нет народу, чем душонки глупые людей, выпущенных снами на свободу от тоски-печали от своей. Кажется, другой не надо славы и не надо радости другой, только ощущать ночные травы под своей ушибленной ногой. и. входя по лестнице чудесной, к самым вышкам взглядами прильнуть, чтоб из самой темноты небесной сырость полуночную вдохнуть. 1926
51. «Были песни твои веселы…»
Были песни твои веселы на свиданье заката и мглы, и глаза твои серые знали, для кого самоцветом сияли, и другие глаза зажигались, когда вы на закате встречались. Отчего ж твоим серым глазам не закрыться теперь по ночам? Для чего до зари до румяной ты томишься невидимой раной и глаза твои, полные горя, не глядят на вечерние зори? 1926
52. «От горы блестящая дорога…»
От горы блестящая дорога, на закате — моря полоса. И чего ж еще просить у Бога, для чего другие чудеса? Белые верхушки волн так стройно на песке вырезывают след. Я стою. Я знаю так спокойно, мне не двадцать два, а меньше лет. 1926
53. «На мне юбчонка в три вершка…»
На мне юбчонка в три вершка, и туфли — просто срам, но я взираю свысока на встречных чинных дам. И загорела, как матрос, и никаких прикрас, — а все хожу, задравши нос: «Небось, не хуже вас!» 1926
54. «Мы с тобой пришли не отсюда…»[68]
Володе Визи
Мы с тобой пришли не отсюда, а с какой-то другой звезды, оттого мы носим, как чудо, предыдущей жизни следы. Ведь за морем, в спрятанных далях, на давно забытом пути, мы любимый сон потеряли, что хотим так сильно найти; и, одни на целой вселенной, оттого не можем устать, что живем надеждой блаженной ту звезду увидеть опять. 1928
55. «Есть короли заморские — седые…»
Есть короли заморские — седые, кудрявые, в коронах золотых. К их славным странам волны голубые несут поклажи всех утех земных, и мраморные ломятся ступени, и полнятся хоромы их дворцов от царственных причудливых велений, исполненных усердием гонцов. У них живут, как звезды, королевы в миндалевых и розовых садах, и дивные слагаются напевы народами о мудрых их делах. Но иногда, одни и ночью темной, выходят те владыки к берегам, где океан, бессветный и огромный, бросается со стоном к их ногам, и в этой буре чувствуют родное, и всю ее тоску хотят понять, и все блаженство яркое дневное на этот стон готовы променять. 1928
56. I Shall Go Back. Edna St. Vincent Millay.(«Я отойду к угрюмым берегам…»)[69]
Я отойду к угрюмым берегам и возведу лачугу на песке, так, чтобы там, совсем невдалеке, трава морская падала к ногам. Я не вернусь, и никогда не дам руке своей лежать в твоей руке. — уйду к тому, что так понятно мне, — уйду к счастливым больше прежних дням. Любовь, едва зажегшая глаза, слова, едва слетевшие на рот, все это живо лишь на полчаса, все это недосказанным умрет; но я найду скалу и небеса все теми же, как в молодости год. 1926
57. «Выдь на дорогу…»
Выдь на дорогу, стань лицом к ветру, кликни клич, свистни: — Гой, счастье! Гой, веселье! И жди, и слушай, как с перелеска, от гор высоких, речных разливов, взлетит, большое, крылом ударит, шумя по ветру, все ближе, ближе. 1927
58. «Есть тихий пруд в глубоких дебрях бора…»
Есть тихий пруд в глубоких дебрях бора, забытый, черный, одинокий пруд, где не слыхать людского разговора, куда и звери ночью не идут. Стекла ли это капля дождевая по синим елям в яму у корней? Иль это леший плакал, укрывая следы нечистой горести своей? Живут ли там оставленные Богом земные души, прячась от земли? Иль, заблудившись по ночным дорогам, туда русалки бледные пришли? Но в тех местах замолкнет клекот птичий, и той глуши сторонится лесничий, и в сумрак иногда там слышно эхо лесного, дикого, неласкового смеха. 1923
59. «Я спрячусь от всевидящей луны…»
Я спрячусь от всевидящей луны, я убегу от лунного сиянья, ведь ей, живущей вечностью, смешны мои убогие воспоминанья. Из года в год — подняться и светить, не помнить ничего и не пророчить,— а мне сегодня нужно воскресить другие луны и другие ночи. В подвале отсыревшем и глухом, куда луна еще не заходила, я отопру заржавленным ключом старинный ларь, в котором то, что было, и просижу до самого утра, не уставая от святого бденья, перебирая слитки серебра и неоценные каменья. 1926
60. «You are not you; you are an ancient dream…»[70]
You are not you; you are an ancient dream, an echo of a song, the old unrest of very distant strings, the swaying gleam as morning comes, and starlight wavers west. You are the words of onward running brooks; a roadway, traveled ere the shadow clears; a prayer, recited from unopened books, a hymn to God unknown, who never hears. I will inter the day that had to die and hide my grief within his royal shroud, and over shores where sacred rivers lie my pyramid will rise to touch the cloud. 1925
61. «От коричневых северных гор…»
От коричневых северных гор протянулся покой, пой — сотки своей песней узор для меня золотой. Пусть тоска увернется, как вор, и пригнется в пыли, ты будь песней моей с этих пор до заката земли. 1926
62. Молитва («Есть Господь. Сердце ведает, молится…»)
Есть Господь. Сердце ведает, молится: — «Боже, дай избушку мне — у околицы. Дай колодец ключевой у заваленки. Дай лапти и валенки. Дай ведрышко, ходить по грибы. Хорошо бы еще хоть горшочек, вместо трубы. Дай еще — красную коровку, И землицы — посадить свою морковку. И еще, не забудь, одолжи Хоть полдесятинки ржи. А главное — березку у порога. Неужели не дашь? Разве много?» 1925
63. Сон («Старуха гадалка седая…»)[71]
Старуха гадалка седая возле наших ворот проходила. Я ее о тебе спросила, зачем и сама не знаю. Она число указала и пристально так смотрела, — огорчить, должно быть, не смела, только долго руку держала. Прошептала, кивая: «Смотри, как красиво цветы распустились! Как красиво по небу увились розоватые краски зари! Отчего ты горюешь? Не надо». И потом медяшку взяла и, согнувшись низко, ушла за изгибы железной ограды. 1926
64. «Розово-коричневые клубы…»
Розово-коричневые клубы западных последних облаков. Подойди ко мне! И прямо в губы поцелуй, без слов. Самородки на небе без меры, серебро, алмазы, аметист. Я молчу. Перед лицом Венеры не дрожит и лист. Я молчу — и ты пока со мною, и, как в правду, верю в глупый сон: но вздохну — и призрак за спиною уплывет в каньон. Заболят глаза от гор лиловых, хоть и знаю, что не нужно ждать, потому что привидений новых не найти опять. 1925
65. «Упал и вдребезги разбился…»
Упал и вдребезги разбился сосуд, зовущийся мечтой, который в сердце серебрился лампадой хрупкой и святой. Остался сир и полон болью тот угол, где она жила, и по окрестному раздолью печаль туманом поплыла, и долго гулкое звенело, катилось эхо по реке, как будто небо сожалело о человеческой тоске. 1928
66. «Дальний берег синей реки…»
Дальний берег синей реки, и на нем золотые пески, и высоко — червонный узор заплетенных листов сикамор. Мне нельзя тоски облегчить, и нельзя мне руки омочить в той сверкающей ярко волне, пробегающей в дальней стране. 1928
67. «Убеги и спрячь с собою грезу…»
Убеги и спрячь с собою грезу в старом и оборванном мешке и, приняв обиженную позу, скорчись в отдаленном уголке. Пусть застрянут слезы в паутине, где лучи дневные не дошли, — пусть любовь на золотой картине смотрит, как печаль лежит в пыли. 1926
68. «Мы не одни. По нашим колеям…»[72]
Володе Визи
Мы не одни. По нашим колеям идут еще какие-то. Их много. Они, пригнувшись, громко шепчут нам о тех полях, где началась дорога. Упрятаны одеждами теней, они от посторонних взглядов скрыты, и сетью только нам понятных дней их разговоры цепко перевиты. Я слышу ночью жуткие тона и отклики — в сырой траве рассвета; мне память неотъемлемо дана о призраках оконченного лета. И если я увижу — ты устал и, сев в пыли, глядишь в пустые дали, я догадаюсь: кто-то нашептал, что где-то одуванчики завяли. 1926
69. Chinese Serenade[73]
The silver pilgrims of the sky — the clouds of sunset go, and sw eetly starts her lullaby, my Goddess Moon, Chang-O. Dispel thy drowsy dreams, my friend, as rays of twilight fade, and with my song thy magic blend upon thy lute of jade! Then let me love thee, as a cloud may love a flashing star, as ripples on the lake, that crowd to touch a nenuphar. 1925
70. «Я умру на высокой горе…»
Я умру на высокой горе, мне почудятся вещие сны в час, как мир поплывет в серебре уходящей со мною луны. Я скажу — Что же мне, я готов, отпустите меня от земли, я пойду по ступеням богов в край, куда мои думы ушли. Но, уйдя от земных деревень, растопчу свое сердце во прах, если долго знакомую тень не увижу в небесных садах. 1926
71. «Голубая птица улетела…»[74]
Голубая птица улетела в синие и чудные края, канула у крайнего предела, где вскипели заревом моря. Эта птица — верхний блеск заката, темнотой исполненный простор. Эта птица — радость без возврата; ей не вспомнить слова «Мутабор». Я стою, и пустота ущелья мне на ноги пылью полегла. Этот мир — моя тюрьма и келья, в этом мире день не даст тепла. 1926
