Реванш русской истории

Почему с такой яростью отрекаются от георгиевской ленточки наши враги и даже бывшие друзья? Да потому, что это символ сильных русских, что сегодня стало понятно, что это не сухой символ безопасного прошлого, а порохом пропахший знак настоящего. Русский с георгиевской ленточкой – это русский, который готов бороться и заставит с собой считаться. Это не тот, кого можно безопасно унижать и советовать «валить в свою Москву, если что-то не нравится».

Разумеется, символ, который сплачивает нацию и реально пробуждает в человеке готовность к большому историческому движению, нуждается во всемерном распространении. И «профанации» тут быть может не больше, чем со звездами и полосами Америки – ограничением тут может быть не измышленная «сакральность», а исключительно личный вкус и чувство такта. Но, право же, меня не раздражает георгиевская лента на бутылке водки. Водка, знаменитые наркомовские сто грамм, сражалась на фронте и была стратегическим фактором в зимних кампаниях. Меня не раздражают девичьи бедра, обвязанные этими ленточками. Почему? Пересмотрите «А зори здесь тихие…», сейчас как раз вышел ремейк. Меня не раздражает георгиевская ленточка на собачьем ошейнике – собаки в войну шли под танки и им не случайно поставлен памятник.

Единственное, где меня, пожалуй, разозлит георгиевская ленточка – это на Андрее Макаревиче. Ну что ж, он долго к этому шел.

7 мая 2015

Рождение новой звезды

Те, кто провел в России 9 мая 2015 года, в большинстве своем соглашаются, что пережили в этот день ощущение невероятного эмоционального и культурного взрыва. Как будто долго уплотнявшееся вещество достигло критической массы и в миг вспыхнуло ярче тысячи солнц.

Создается впечатление (и пусть оно не окажется ложным!), что мы присутствуем в уникальной точке культурного синтеза.

Русские как нация и Россия как государство-цивилизация последние годы искали собственную большую культурную форму. Этот поиск шел мучительно – нам достались от прошедших эпох осколки разбитого вдребезги. Подвергаясь со всех сторон атакам и давлению, Россия упрямо шептала: «Я еще не хочу умирать». И мы хватались за эти осколки, но зачастую лишь резали руки.

Мы ощущали правду того, что наши деды выжили и победили в величайшей из войн всемирной истории. Мы почти физически осязали свет истины нашей веры. Мы не могли не восхищаться красотой, мощью, глубиной и разносторонностью нашей культуры, покоящейся на фундаменте блистательной, хотя и весьма суровой государственности. Мы видели как тепло этой культуры согревает среди холодного молчания этих ледяных громад. Мы гордились русским гением, впервые раздвинувшим границы обитаемого мироздания.

Но всё это до определенного момента было рассыпанной мозаикой. Казалось, что русское цивилизационное начало не может быть привлекательно для мира и постепенно теряет популярность в самой России, безвозвратно погружаясь в пучину одновременно культурной и политической гегемонии Запада и демографической гегемонии востока. Единственная идентичность, которая оставалась за русскими, – обижаться.

И вдруг мы ощутили толчки культурного взрыва, в который сперва не могли поверить. Олимпиада 2014 внезапно напомнила миру о величии и красоте русской культуры. О том, что без нас мир сразу поскучнеет. Затем чудо Русской весны – ее фантастическое переплетение восторга, чувства реванша, боли сожженной Одессы, напряжения и ужаса кровавой борьбы Новороссии, обнаружило нашу значительную жизненную мощь.

Россия оказалась одна против всего мира. Как сперва казалось – одна. И впервые за долгие десятилетия не испугалась. Запад, который десятилетиями, столетиями, безошибочно нажимал на кнопки русской души, внезапно сбился с управления. Руководствуясь желанием ударить «самолюбивого диктатора Путина» и «поддерживающих его живущих прошлым русских», Запад попытался организовать бойкот 70-летнего юбилея Победы, дойдя при этом до каких-то совершенно прибалтийских, недостойных англосаксов выходок.

Протокольное политкорректное мероприятие, которое неизбежно бы воспевало «союзнический дух антигитлеровской коалиции» (сидели же год назад на 70-летии высадки в Нормандии за одним столом с Порошенко – и ничего), внезапно превратилось в поле интенсивного символического конфликта.

Целый Госдеп США, скрипя шестеренками, трудился для того, чтобы обеспечить неявку мировых лидеров на наш парад. Тем самым подсчет прибывших и проигнорировавших превратился в «морской бой». Участие в наших торжествах оказалось такой же политической демонстрацией, как и неучастие. И выяснилось, что у России достаточно сознательных и мужественных друзей и на Западе, и на Востоке.

Когда МВД Германии и целая Речь Посполитая ведут партизанскую войну с российскими байкерами, которых где-нибудь в чешском Брно встречают совсем как танкистов-освободителей. Война двух крупных европейских государств… с байк-клубом. Для гордящегося умением действовать через неправительственные организации Запада это провал.

Запад объявил России масштабную символическую войну по поводу рутинного исторического юбилея. И проиграл ее с треском.

Россия предстала перед миром как сильная военная держава, обладающая сверхсовременным оружием (смотрим на «Армату»), несокрушимым героическим боевым духом (смотрим на Моторолу на параде в Донецке) и уверенностью в святости своего дела (смотрим на то, как Шойгу крестится, проезжая под иконой Спаса над одноименной башне). У этой страны влиятельные союзники, способные прислать свои войска (пока символически), и немало доброжелателей в самом же западном блоке.

Но еще более впечатляющим, чем парад, точнее, интерференция парадов в Москве и Донецке, был «Бессмертный полк». В этом гражданском марше, объединившем миллионы людей по всему миру, был явлен тот ключевой смысл, который наш народ вкладывает в 9 Мая. Война оборвала миллионы жизненных ниточек, миллионы навсегда угасших родовых преемств и памятей. Но тем важнее каждая связь, каждая линия памяти, которая сохранилась.

Память как победа бытия над небытием и жизни над смертью.

Пока мы помним героев той войны – существуют в нашем мире они, существуем и мы, их потомки. День Победы, который казался, с уходом ветеранов, обреченным потерять своё звучание, взял, пожалуй, новую метафизическую высоту, оказался определенной философией.

Это пространственно-временное соединение всей страны – от Камчатки до Севастополя, от прадедов до правнуков вокруг единой идеи, единого подвига и в единой любви производят, конечно, совершенно завораживающее впечатление. Оно настолько сильно, что наши вечные носители фиги в кармане повели себя странно. Одна уважаемая женщина-бард попросту солгала, заявив сотням тысяч людей, собравшихся с портретами родных, что их всех свезли на автобусах и в автозаках. Недоумевающие от такой лжи не могут в нее поверить и успокаивают себя мыслью, что у достопочтенной исполнительницы попросту случилась галлюцинация и она увидела то, чего нет, а не сказала сознательную неправду.

Когда вечером страна собралась у телевизоров, она вместо традиционного «праздничного концерта» получила грандиозный балет, сравнимый с потрясшим нас в прошлом году олимпийским, а по эмоциональной насыщенности даже превзошедший его. Этот балет, сквозной темой которого стала Ленинградская симфония Шостаковича, аранжированная известными каждому военными песнями, еще раз напомнил, что великая русская культура – это культура сражающаяся.

Многое получилось шедеврально, что-то не очень, но в целом этот праздник продемонстрировал сами возможности военной культуры как символического языка, как кода, которым может быть записано практически любое актуальное сообщение (как, к примеру, переданное военной песней послание Одессе). Второй раз за полтора года Россия применяет свое самое страшное оружие – великую русскую культуру, и, надеюсь, с не меньшим успехом.

Долгое время нам заявляли, что Россия не имеет универсалистской идеологии, способной тягаться с Западом, а потому без неокоммунизма или чего-то в этом роде нам никуда.

Участники этого спора забыли, что первична не абстрактная идеология, а стиль, образ жизни, символическая среда. «Русский мир», как оказалось, – это не абстрактная головная концепция, а система символов, энергия смыслов и определенная эмоциональная интонация. Мало того, этот русский культурный стиль оказался не только жизнеспособен, но и способен к экспансии. Вот во что уперлась западная попытка изолировать Россию накануне 9 Мая. Оказалось, что речь идет больше чем о локальном празднике одной нации, вытолканной Западом на положение «страны-изгоя». Речь об определенном мировидении и образе достойной жизни.

В конечном счете тот стиль, который выработался в России в связи с Днем Победы, обращен и к послевоенному «счастливому тридцатилетию». Купленной кровью жертв войны эпохе, когда жизнь была сравнительно мирной, творчество – еще сохранявшим классический стержень, семейные отношения – естественными, человечество в целом находилось на подъеме, а распределение силы сверхдержав выступало гарантией если не справедливости, то надежды на справедливость.

Это в хорошем смысле слова консервативное переживание и куда более привлекательная модель, чем та фанатическая утопия, с помощью которой Запад сегодня уничтожает порядок и благосостояние целых регионов, порождая на возвратном движении инфернальные фантомы типа ИГИЛ.

Россия пережила в последний год взрывной культурный синтез, который дошел до точки самоосознания и обретения самоуважения в эти победные дни. Разбитые осколки сплавились и перековались в законченное целое, в ясный образ лучшей жизни, которую Россия может обеспечить как себе самой, так и миру. Быть человеком. Хранить жизнь и память. Опираться на веру. Обеспечивать прогресс для человека, а не вместо человека. Не давать унижать свое достоинство. Стремиться к душевности и простоте. Всё это достойный выбор перед лицом расчеловечивания утрачивающей гегемонию «цивилизации-лидера».

Выбор этот уже сегодня оказывается привлекателен и востребован не только самой Россией.

10 мая 2015

Неродная речь

Напряженное положение, сложившееся с обучением русскому языку в некоторых национальных республиках, давно уже стало предметом тревоги. Несколько лет напряжение между властями Татарстана, Башкортостана, Коми и русскими родителями да отважившимися за них вступиться общественниками шло по нарастающей, и лишь грозные события прошлого года на какое-то время отодвинули шумное разбирательство.

Но вот оно с неизбежностью разразилось. Во взволнованном письме, обращенном к президенту и другим руководителям государства, большая группа общественников просит вмешаться в ситуацию фактически сложившейся языковой дискриминации русских в ряде республик. Составленные республиканскими министерствами образования программы вынуждают детей из русских семей в обязательном порядке посвящать значительную часть учебного времени изучению языков титульных наций (зачастую не составляющих даже большинство населения республик).

Делается это в ущерб изучению русского языка – единственного государственного языка Российской Федерации и родного языка для этих учащихся.

Впрочем, оказалось, что родного языка у русских нет. Великий могучий и свободный оказался полностью огосударствлен. Русский – это язык государственной бюрократии, это язык межнационального общения, а вот «родным» для русских граждан России он по букве закона не является. Мало того, в том же Татарстане, как указывается в обращении, всем гражданам принудительно назначен в родные татарский язык.

Проблема не в том, что русских граждан в нацреспубликах принуждают к изучению неродного для них языка. Проблема в том, что их при этом отчуждают от языка русского. Программы коренизации расширяются именно за счет сокращения изучения русского языка и русской литературы.

При этом преподавание в вузах на территориях Российской Федерации осуществляется на русском языке. Работа в большинстве фирм и во всех госучреждениях ведется на русском языке. То есть человек, который знает русский язык хуже, чем его сверстники, заведомо неравноправен, если он хочет получить более престижную работу, чем дворник. Русские школьники в Татарстане, Башкортостане, Коми ставятся именно в это положение. Они знают грамматику русского языка хуже, чем их сверстники из обычных областей.

Могут возразить, что русский язык учат не только в школе, но и дома, с младенчества. Простите, но разве многие из нас выучили дома правила «н/нн», «тся/ ться», причуды русской пунктуации. Проблема грамотности сейчас больная для всей страны, и ее надо не усугублять, а решать, расширяя изучение русского языка для всех, потому что иначе мы просто деградируем всей страной. И в этих условиях создание настоящих резерваций из «русских с ухудшенным знанием русского языка» является чисто дискриминационной мерой.

Еще одним дискриминационным элементом является принудительность изучения нацязыков, поскольку тут русские учащиеся ставятся в неравное положение с их носителями, учащими их с детства. Для татарина изучение татарского в школе – поддержка семейной традиции, для русского – изучение с азов. Разумеется тот, кто учит татарский или башкирский, равно как английский или немецкий, как иностранный, никогда не сравнится в успеваемости с носителем.

При этом с русским языком аналогичного неравноправия не происходит, поскольку носители нацязыков точно так же слышат с детства русскую речь на радио, в телевизоре, на улице. Я не знаю ни одного татарина, который не овладевал бы естественно русским языком без всяких различий. Уроженка Уфы Земфира Рамазанова владеет русским языком прямо-таки эквилибристически. Для всех жителей России открыты все возможности к литературному творчеству на русском как на родном.

Таким образом, дискриминация, обрекающая русских учащихся на заниженные оценки и сниженные баллы, – односторонняя.

Никаких оснований принуждать к нацязыкам, чтобы наладить межнациональное общение, – нет. Так можно вызвать только межнациональное напряжение, и оно действительно возникает. Родители в нашей стране издревле озабочены образованием и жизненными перспективами отпрысков и идут на любые жертвы ради хорошей школы, ради золотой медали и красного диплома. А значит, при возникновении угрозы образовательным перспективам наследника они без колебаний сменят место проживания при первой же возможности.

Политика коренизации, естественно, провоцирует не только снижение грамотности, но и отток русского населения из республик, какового, подозреваю, и могут добиваться ее подлинные инициаторы, по методичкам которых работают местные министерства образования.

Тех, кто говорит о проблемах русских, лоббисты «мультикультурализма» очень любят обвинять в «провоцировании развала страны». На примере языкового вопроса очень хорошо видно, что происходит, если не говорить о проблемах русских. Скрепы единой российской государственности начинают рассыхаться и трещать.

В стране есть один государственный язык – русский. И только этот язык может быть обязателен к изучению. Введение других обязательных языков и начало фактически дискриминационной языковой политики в некоторых регионах – это клин под самые основы федерации.

Россия – не договорной «союз республик», а единое государство, передавшее часть своих полномочий местному управлению в интересах защиты культуры и самобытности населяющих Россию народов. Но защиты, а не нападения. Создание впечатления, что на территории нашей страны существуют некие «суверенные государства», в которых русские являются «чужаками», – это вступление на тот самый путь, который стоил жизни большой нашей стране 24 года назад, – и эта рана кровоточит до сих пор.

Невозможно себе представить, чтобы русский народ подавлял другие, заставлял их отказываться от своего языка, чтобы наше государство принуждало кого-то к русификации. А вот обратное, увы, сегодня происходит во многих постсоветских странах, и очень не хотелось бы, чтобы эта практика перешла на территорию Российской Федерации.

Иногда слышится такое возражение: «Что плохого, если ребенок выучит еще один язык? Чем больше языков, тем лучше. Ребенок узнает обычаи и культуру других народов и будет их лучше понимать и уважать». Это довольно лукавый аргумент – выучить чужой язык не так уж и просто, особенно когда над тобой нависает угроза испортить аттестат. Но никогда и нигде чужой язык не учится за счет родного.

Да и насильно навязывать русским школьникам западную модель мультикультурности – глупо. У русского народа есть собственная модель толерантности, и она состоит в том, что мы не стремимся отличать чужое от своего. Папаха, бурка – это кавказская одежда или казачья? Плов – это русское блюдо или узбекское?

Русский народ принимает охотно элементы культуры других народов, а потом сам, опираясь на это родство элементов, начинает смотреть на другие народы как на своих. «Смотри-ка, и тут плов едят, прям как русские», – скажет он.

Современные практики мультикультурализма, разработанные для чрезвычайно расистски устроенного западного человека, навязывают ему приятие другого именно в качестве «другого». У нас этот мультикультурализм вызывает только чувство отчуждения. Я помню, каким потрясением было для многих в России, когда несколько лет назад они обнаружили, что лезгинка – это не наш добрый казачий танец, а «чужой» кавказский, причем могущий использоваться как средство психологической агрессии.

Сейчас вопрос о нацязыках формирует такую же зону отчуждения между русскими в Татарии и Башкирии и их сверстниками, принадлежащими к «титульным народам». Русскую молодежь вынуждают осознавать принадлежащее этим нациям как чужое, мало того – причиняющее неудобства. Этнический конфликт провоцируется на пустом месте без всякой выгоды для сохранения национальных культур.

События на Украине наглядно показали, как русские реагируют на языковое принуждение, даже если до того момента не имели ничего против других языков и их носителей. Нам нужно формирование такого же отношения к языкам Поволжья? Конечно, нет.

Подобные лингвистические эксперименты были бы понятны, если бы чиновники из нацреспублик не планировали дальнейшего государственного и политического сосуществования с русскими. Но я бы не торопился. Пока что Россия на наших глазах только расширяется.

19 мая 2015

Бунт живого щита

Состоявшийся 15 июня в Донецке стихийный митинг протеста против артобстрелов выводит ситуацию в Донбассе к новым политическим реалиям. У пресловутого «минского процесса» появился новый субъект – к лукавым европейцам, киевскому режиму, Москве и постоянно путающимся в показаниях официальным представителям ДНР и ЛНР прибавились еще и простые граждане Донбасса, которые требуют, чтобы их голос был услышан.

Как ни странно, народ в ходе этого конфликта высказывался не так уж и часто. Весьма интенсивным было участие простых людей в восстании в ходе Русской Весны 2014 года. Тогда именно люди на площадях были тем фактором, который помог новым республикам пережить первые самые рискованные дни, когда они были абсолютно безоружны. Активным было их участие в референдуме 11 мая 2014 года.

Однако после этого народ превратился в величину скорее страдательную, что было связано с выбранной Киевом тактикой подавления восстания – артобстрелы жилых кварталов, массовое убийство женщин и детей. Ополченцы сражались, а простые люди либо разбегались, либо мужественно выживали под артобстрелами. Этой зимой в Донецке все выходили на улицу, только хорошо одевшись, а женщины еще и накрасившись, чтобы прилично выглядеть в морге.

Хаос, террористические атаки ВСУ, отсутствие денег и порядка – всё это пригибало людей, и политики о них практически забыли.

Минские договоренности составили так, как если бы никаких граждан в Донбассе не существовало, как будто они не голосовали на референдумах, не выбирали своих лидеров, не имеют своего мнения о происходящем и не высказывают его. Граждане Донбасса выступают в дипломатической реальности, простите уж, как некий скот, который можно перегнать из загона в загон, сменить клейма и т. д. – в зависимости от интересов больших держав и глобальной политики.

Между тем, своя позиция у жителей Донецка есть.

«Взбунтовались» жители района Октябрьский, который постоянно подвергается артиллерийским ударам ВСУ. Они перекрыли улицу и потребовали лидера республики Александра Захарченко, которому пришлось серьезно объясняться.

Российские либеральные СМИ, держащие в Донецке корреспондентов в основном для генерации сплетен и антироссийского вранья, немедленно запустили фейк, что жители «собрались на антивоенный митинг и требовали прекратить стрельбу по украинским позициям из их района». Это откровенная ложь. Реакция на эту ложь, опровергнутую немедленно десятками очевидцев, была весьма жесткой. Уже на следующий день корреспондент «Новой газеты» Павел Каныгин принудительно покинул территорию ДНР. Журналистика журналистикой, но терпеть на своей территории военных пропагандистов противника, право же, никто не обязан.

Что район используется для контрбатарейной борьбы против артиллерии ВСУ, уничтожающей Горловку, действительно некоторым не нравилось. Но им разъяснили, что защищать Горловку иначе просто невозможно.

А вот никаких «антивоенных» настроений не было и в помине. Главный вопрос, который задавали дончане, – почему не ведется наступление? Почему уже год украинскую артиллерию не отодвинут хотя бы от основных городов Донбасса? Почему вместо этого бесконечная говорильня, на фоне которой продолжаются артобстрелы, в которых гибнут дети?

Захарченко умеет разговаривать с людьми и имеет очень высокую репутацию. Если бы не он, события в республике давно бы пошли в разнос. Но даже его ответы звучат не слишком убедительно: «Наступать не можем, пока не обучена набранная в феврале армия ДНР. Всех, кто в зоне обстрелов, – переселим. Но ни в какую Украину мы не вернемся – между нами кровь».

Переселение вместо освобождения звучит не слишком оптимистично.

А что до обучения – то беда в том, что ВСУ учатся точно так же, они сегодня уже не те, что год назад. Но хотя бы обещание главы республики, что вся эта борьба не ради того, чтобы вернуться на исходную точку – на Украину, – несколько ободрило людей, и только поэтому они пока разошлись. До следующего невыносимого обстрела.

Главная проблема, о которой Захарченко не хочет и не может сказать, – это то, что окончательно запуталась политика Москвы, без поддержки которой республики, конечно, не могут сказать Киеву твердое «нет», а затем хорошенько треснуть по зубам артиллеристамдетоубийцам.

Декларируемая политика РФ состоит в том, чтобы «впихнуть» Донбасс назад в Украину с неким «особым статусом».

Поскольку восстание 2014 года началось только после энергичных словесных пасов Москвы, которые давали надежду на крымский вариант, то выглядит такая политика, скажем прямо, не слишком морально. Уже почти год прошло с тех пор, как Россия предложила «Минск-1», где главным условием было именно прекращение артобстрелов городов Донбасса. Однако снаряды всё убивают и убивают детей. Поскольку тогда у ДНР была возможность после «иловайского котла» отбросить украинскую артиллерию очень далеко, внезапная остановка наступления является причиной, по которой в Донецке до сих пор гибнут люди.

По счастью, в искренность этой политики РФ большинство граждан Донбасса не верит – и только это мешает разрастись антироссийскому возмущению. Люди видят постепенное возвращение порядка, переход на рубль – и их надежды пробуждаются. Многие жили ожиданием летней кампании, которая могла бы как минимум убрать ВСУ от Донецка и Горловки. И по мере того как проходят дни лета, а снаряды всё падают и падают – возрастает ощущение безнадежности. Говорят, что Донецк опять пустеет, так как уставшие ждать люди стараются уехать.

Давайте говорить честно. В свое время единственной побудительной причиной, которая подняла Донбасс, была маячившая возможность подобно Крыму войти в состав России. Любое возвращение в состав Украины будет воспринято тамошними гражданами как поражение.

Я не делаю отсюда вывода, что Россия должна немедленно присоединять Донбасс любой ценой. Наше промедление привело к тому, что цена сегодня, конечно, сильно возросла, и вполне возможно, что нужно долавировать до более подходящего момента.

Надо честно отдавать себе отчет, что эти геополитические трудности – это трудности Москвы, решившей в свое время перепрыгнуть пропасть в два прыжка, а не вина и не выбор граждан Донбасса.

Сегодня граждане Донбасса требуют именно войны, чтобы над их городами было мирное небо и чтобы артобстрелы и «Грады» переместились куда-то в степь. И рассказывать им, что они хотят молчаливо переносить смерть своих близких ради того, чтобы Украина «назначала судей из предложенных кандидатов», – это анекдотично.

Люди требуют войны не потому, что хотят войны, а потому что «миротворчество» – это та же война, которая их убивает, в то время как они сами со связанными руками, это замазывание внешнеполитических ошибок кровью погибших мирных граждан.

К сожалению, отвечают им на это их законное негодование в основном пропагандистской ложью, которая непонятно зачем запускается в русском интернете и в монологах «экспертов». Им рассказывают, что они страсть как хотят на Украину, что разница с Крымом в том, что Крым «хотел и боролся», а они, оказывается, – нет. Лицо с самой мрачной репутацией в Донбассе вдруг начинает рассказывать про «опасность русского национализма» и про то, что «Украина – не фашистское государство».

Звучат совсем уж анекдотические истории о том, что России придется «кормить» Донбасс и это ей невыгодно. Это непонятно кому нужное пропагандистское токование, призванное обелить начальство, очерняет его еще сильнее, чем молчание.

Не надо лгать ни им, ни самим себе, что донбассцы брали в руки оружие, чтобы получить анекдотичный «особый статус». До майдана Донбасс правил Украиной, и если бы весной 2014-го ему не намекнули «айда в Россию», а сказали «верните себе Киев назад», то никакого Порошенко и Ко в Киеве бы сейчас не было. Но сегодня уже поздно. Полтора года с «русской весны» уже перестроили тамошнее сознание. Люди говорят с надеждой о том, что Россия-матушка их защитит, и со страхом о том, что Россия может оставить их без помощи.

Драться, чтобы стать частью России, – это людям понятно, поскольку в России и сытнее, и порядка больше, и люди свои, и язык свой. «Особый статус» не стоит слезинки ребенка, не то что десятков имевших место в реальности детских смертей. Так что помимо геополитической логики есть еще и логика уплаченной цены. А цена, уплаченная Донбассом, уже такова, что подыскать ей адекватную награду в рамках «минского процесса» попросту технически невозможно.

Не берусь прогнозировать, как будут развиваться события в ближайшем будущем, но одно уже очевидно – любые политические манипуляции с Донбассом наткнутся на тот простой фактор, что терпение его граждан не безгранично и свое неприятие того, что их выставили «живым щитом» от украинских артиллерийских снарядов, они будут высказывать всё громче и громче.

1 июня 2015

Архипелаг facebook

В первые месяцы крымского кризиса стремительным домкратом приобрел популярность мем «крымчанка, дочь офицера». Написанное от имени некоего «Дмитрия» сообщение гласило, что он «крымчанка, дочь офицера, поверьте, у нас не всё так однозначно, никто не хочет отделения». В то же время было установлено, что огромное количество твитов и комментариев на тему Крыма и того, что он якобы не хочет в Россию, оказалось исходящими из одной точки – с американской базы в Бахрейне. И все начали представлять себе здоровенного американского вояку, который настукивает признания в неоднозначности.

Поэтому появившаяся информация о том, что США ассигнуют изрядную сумму на противодействие России в интернете, была воспринята нами со здоровым юмором. Мол, теперь потешимся над сотней столь же глупых «дочерей офицеров».

Скоро, однако, стало не до смеха. Когда англосаксы воюют, воюют всерьез. Информационные атаки сосредоточились не столько на продвижении проамериканской или проукраинской идеологии, сколько на «выпиливании» носителей патриотической точки зрения с российской стороны. Анонимные «интернет-ниндзя» начали массовые и, заметим, слишком профессиональные для украинских инициативников атаки на пишущих по острым темам российских пользователей. Особенно беспощадной стала волна цензуры в Facebook, где практикуется замораживание пользователей на длительные сроки, без всякой дискуссии и права апелляции.

Цензурный террор развивался по интересной кривой. Сперва следовали удаления записей и замораживания аккаунтов на короткий срок за довольно жесткие высказывания, которыми привыкли обмениваться русские и украинские пользователи. Затем, вопреки всякой логике, администрация начала банить на неделю, а то и на месяц за реплики, откровенно говоря, вегетарианские.

Апофеозом стала война, объявленная Facebook слову «хохол» – причем особенно жесткой цензуре подверглось знаменитое стихотворение Пушкина «Моя родословная». Под угрозой оказались Гоголь, Достоевский и даже Михаил Светлов с песней «Гренада», в которой так не кстати упомянут «мечтатель-хохол». Под «хохла» были «выпилены» такие известные российские пользователи, как Максим Кононенко и Сергей Минаев. Разумеется, российские пользователи Facebook тут же нашли запрещенному слову сотню замен и эвфемизмов, но фейсбуковская цензура уже вошла в штопор, достойный 1937 года. Не имея повода заморозить аккаунт, причины начали придумывать. Скажем, ваш покорный слуга не употреблял слово «хохлы» и целый месяц его было не за что ухватить. Но в сообщении об очередном террористическом обстреле Донецка проскользнуло слово «укры».

Доказать какой-то унизительный характер этого неологизма, образованного примерно так же, как, к примеру, слово «русы», – невозможно. Однако поскольку в Facebook нет ни апелляций, ни процедуры рассмотрения, ни адвокатов, справедливое решение дела исключено. Модератор искал предлог и он его выискал. Разумеется, я был немедленно забанен на месяц. Мало? Цукерберг добавит.

Признаюсь честно: я никогда не полагал свое отечество образцом свободы слова и печати; сталкивался с проявлениями цензуры; регулярно напарывался на такой юридический абсурд, как 282-я статья, и, соответственно, имел все основания считать американцев нацией, уважающей свободу высказывания, защищенную «первой поправкой». Однако с самым серьезным ограничением свободы слова за всю свою жизнь, вплоть до своеобразного ареста, я столкнулся именно в американской соцсети. Внезапно в Facebook я провалился в логику, этику и атмосферу ГУЛАГа пополам с «1984 годом». Нам пора отказаться от прекраснодушного отношения к интернету как к пространству всеобщей свободы, безответственности и вольного обмена информацией. Этот образ полуторадесятилетней давности устарел. Сегодня интернет – это, во-первых, огромная машина слежки за пользователями, что исчерпывающе доказал Эдвард Сноуден, фильм о котором «Citizenfour: Правда Сноудена» наконец-то вышел в наш прокат. Во-вторых, это небольшое количество реально действующих коммуникационных площадок, которые в большинстве своем представляют собой крупные американские корпорации.

Интернет нам кажется неким прозрачным воздухом, в то время как это – крупные бизнес-проекты, с прибылью в миллионы, как у Twitter, и в миллиарды, как у Facebook и Google, долларов. Разумеется, эти корпорации действуют так же, как любые другие: сотрудничают с правительством США, собирают для него информацию, защищают базовые национальные интересы и американские ценности. Например, когда Верховный суд США утвердил обязательность гей-браков, эти корпорации приняли участие в довольно агрессивной кампании радужных иконок и аватарок, определенно продвигавших соответствующие «ценности».

Большая часть интернет-взаимодействий российского пользователя происходит на платформах американских корпораций. Под их пристальным присмотром, который включает в себя «вырубание» неугодных за мнения. Корпорации пользуются тем, что площадка публичного высказывания является в то же время частной собственностью модерирующей компании, которая, по условиям соглашения, может делать практически всё что угодно. При этом чем в более интеллектуальную и оказывающую на общественное мнение деятельность вовлечен человек, тем в большей степени он зависим от этих иностранных платформ.

Степень нашей независимости в этой сфере близка к нулю. Единственная сравнительно конкурентоспособная российская социальная сеть – «ВКонтакте» – убыточна. Если руководствоваться одной лишь бизнес-логикой, то она балансирует на грани краха. Ее, видимо, придется поддерживать как важную часть нашей национальной информационной инфраструктуры.

Но «ВКонтакте», увы, – глубоко антиинтеллектуальная сеть. Российская интеллигенция всех направлений – от крайних либералов до крайних националистов и леваков, опутана Facebook со всеми описанными выше последствиями в виде цензуры за «хохлов». На Facebook завязаны как публичные, так и частные контакты, корпоративные и организационные связи, сети интеллектуального и политического влияния – всё это может быть вырублено одним кликом мышки. Возникновение какого-то удобного интернет-инструмента для нашего образованного слоя становится, таким образом, серьезной национальной задачей.