История Первой мировой войны

Великий князь Николай сопротивлялся предложению французов прямо выступить против Силезии, не обращая внимания на противника на его флангах; но из верности союзникам он немедленно начал собирать с этой целью две новые армии в центре. Кроме того, он пытался форсировать исполнение своих текущих задач и тем самым подверг российскую организацию тыла нагрузке большей, чем та, с какой она могла безопасно справиться. Хотя самые тяжелые последствия пришлись на долю северного крыла, где они привели к Танненбергу, негативные эффекты раньше всего проявились со стороны Галиции.

В данном случае русские, как и австрийцы, имели полностью превратное представление о планах противника. И средств информации, чтобы исправить это положение, у них было не больше, чем у австрийцев. Иванов, командующий Юго-Западным фронтом, полагал, что враг движется на восток: предполагалось, что их встретят его сильные 3-я и 8-я армии, идущие на запад, и тогда его 4-я и 5-я армии внезапно ударят с севера в их тыл. Дивная картина! И хотя она была задумана ошибочно, но оказалась близка к тому, чтобы воплотиться в жизнь — с точностью до наоборот.

Начало, однако, не предвещало ничего хорошего. Под давлением великого князя Николая и вопреки желанию Иванова, 4-я армия на крайнем западе выступила до того, как ее мобилизация была завершена. В этом неподготовленном состоянии она 23 августа столкнулась с австрийской 1-й армией, продвигающейся на север. Удивились обе. Но в битве при Краснике перевес сил оказался на австрийской стороне, это позволило генералу Данклю обойти фланг русских и заставить их отступить.

Новости об этом поражении стали неприятным потрясением для великого князя и Иванова; но поскольку их взгляд по-прежнему был прикован к исходной картине, они слишком легко пришли к ошибочному заключению, что австрийский удар был нанесен всего лишь боковым авангардом. Чтобы наказать наглецов, 5-й армии Плеве было приказано повернуть на запад против фланга и тыла противника, и таким образом отрезать ему пути. Еще одна картина заблуждения.

К несчастью для русских, этот разворот подставил их собственный фланг наступающей на север австрийской 4-й армии (Оффенберг). Столкновение произошло 26 августа. В этой битве при Комарове русские понесли большие потери, поскольку их командир все еще пытался продвигаться на запад, в то время как враг вынуждал их развернуться на юг. Под этим двойным давлением русская 5-я армия сильно пострадала, особенно на флангах, и к вечеру 28 августа оказалась в серьезной опасности окружения Оффенбергом. Ее, возможно, смяли бы и раньше, но австрийская кавалерия ударилась в панику из-за собственной неосторожности, что временно расстроило наступление Оффенберга. Эта задержка, не давшая на тот момент захлопнуться западне, имела роковые последствия.

Серые волны основных сил русского наступления в тот момент катились в сторону Лемберга, опасно близкого к коммуникациям и путям отхода Оффенберга. Осторожность и громоздкость русских армий, тормозившие их продвижение, способствовали тому, что Конрад оставался в неведении о нависшей угрозе. А его характер усугубил дело еще больше. Воодушевленный первоначальным успехом своего северного наступления, он вывел три дивизии из слабой 3-й армии близ Лемберга, чтобы усилить Оффенберга. В то же время он одобрил предложение, согласно которому оставшаяся часть армии должна была двигаться на восток от Лемберга, чтобы нанести удар по предположительно небольшим русским силам, которые были замечены в том направлении. Его 2-я армия с Дуная только начала прибывать на место действия — в Станислав на юге страны.

За поспешным продвижением 3-й армии к Золотой Липе 26 августа последовали еще более торопливые атаки, неподготовленные и непоследовательные, на головные части русских колонн, которые имели преимущество в численности пять к двум. Австрийцы в беспорядке отступили к Гнилой Липе. Сам Лемберг, находившийся в двадцати пяти милях от поля боя, той ночью заполонили охваченные паникой беженцы. На следующее утро Конрад приказал потрепанной 3-й армии отступать от Лемберга и обратился к Оффенбергу с требованием вернуть три переданных ему дивизии. Конрад в самом деле хотел задержать две своих армии, идущие на север, но пришло известие, что русские не движутся в их направлении. Из-за этого он изменил свое мнение и отозвал предыдущие приказы.

Иванов, по-прежнему считая, что ему противостоят австрийские войска большой численности, решил сделать паузу на сорок восемь часов, чтобы его колонны могли сомкнуться и перегруппироваться для боя у Гнилой Липы. Если бы он поторопился, то скорее всего, смог бы прорваться через ослабленных австрийцев, как сквозь бумажную завесу. Великий князь, услышав об остановке, отдал приказ, согласно которому наступление на Лемберг следовало возобновить немедленно.

Далекий главнокомандующий предполагает, а его подчиненные располагают — подконтрольными им войсками. Атака со стороны русских не начиналась до 30 августа, и даже тогда решающий удар пришел не от армии Рузского по Лембергу, а от Брусилова, который ночью отступил на север с основной частью своей 8-й армии, а затем нанес сокрушительный удар правым корпусом против одного из секторов австрийского фронта. Крушение этого сектора спровоцировало общий отток в обратную сторону. Дороги в тыл были перегружены беженцами вперемешку с орудиями и транспортом. Австрийская официальная история откровенно рассказывает, что даже просто крика «Казаки идут!» часто хватало, чтобы вызвать очередной взрыв паники.

Однако казаки не шли так быстро, как это представлялось перепуганным австрийцам. Русские снова дали врагу время оправиться. Им понадобилось почти три дня, чтобы продвинуться на восемнадцать миль, которые их спасающиеся бегством противники покрыли менее чем за сутки. Далее запоздалое приближение русских породило новую волну паники, которая проделала такие бреши в фронте противника, что Конрад вечером 2 сентября был вынужден отказаться от защиты Лемберга. Но его противник дал ему время, которого ему так не хватало.

Конрад использовал его не для уклонения, а для более глубокого продвижения, поставив все на свой окончательный успех на севере. Здесь к 30 августа крылья Оффенберга окружили фланги Плеве, в то время как Данкль должен был вбить клин между двумя русскими армиями. Уверенный в ранее принятом решении, Оффенберг просил о двухдневной передышке для его выполнения. Местному командиру было гораздо проще попросить об этой паузе, чем Конраду — признать ее необходимость; он нес ответственность за все, и ему пришлось иметь дело с тревожным фактом, что только тридцать миль и паникующая толпа отделяет Рузского и Брусилова от коммуникаций его северных армий. Несмотря на эту мрачную ситуацию, Конрад согласился с просьбой Оффенберга и позволил ему сохранить дополнительные дивизии.

Как фехтовальщик-левша, теснимый двумя противниками, Конрад будет охранять правый бок хрупким плетеным щитом, одновременно в полную силу нападая на противника перед собой. Его сила воли вызывала восхищение; она бы вызывала безоговорочное восхищение, если бы можно было быть уверенным в том, что ее причиной не стал самообман.

Кроме того, в современной массовой войне воля верховного главнокомандующего, какой бы сильной та ни была, не может подчинить тех людей, от которых он зависит; его воля будет бесполезна, если его мысли не созвучны их мыслям. В последовавших событиях пропасть между идеями Конрада и возможностями его орудий стала явной.

В ночь на 30 августа командир оказавшейся в опасности русской 5-й армии пытался выкрутиться из положения, отдав приказ об отступлении. Этот приказ мог не спасти его, если бы удача на сей раз благоволила осторожным. На следующее утро челюсти ловушки не захлопнулись, а были разомкнуты. За эти челюсти отвечали два эрцгерцога, Иосиф справа и Петер — слева.[54] Одинокий австрийский аэроплан, производя рекогносцировку, принял горстку русской кавалерии за дивизию, направляющуюся в тыл Иосифа; он перевел туда большую часть своих сил для охраны. На другом крыле австрийская кавалерия сообщила об аналогичной, не менее мифической угрозе, после чего Петер отвел все свои войска, чтобы прикрыть тыл. Таким образом, русские благополучно отступили, оставив поля боя пустым. На следующее утро Оффенберг отдал приказ о быстром преследовании, но было слишком поздно. От Конрада пришли контр-приказы.

Эти новые приказы породила скорее надежда, а не беспокойство. Хотя в реальности армию Плеве окружить не удалось, но в глазах Конрада та была разгромлена. Справедливости ради стоит отметить, что он мог видеть состояние противника только через увеличительное стекло, предоставленное ему подчиненными, которые стремились польстить его надеждам и преувеличить свои собственные достижения.

Воодушевленный образом Плеве, окончательно снятого с доски, Конрад задумал картину нового и более масштабного окружения. Оффенбергу следовало развернуться и двинуться с севера на медленно двигающиеся армии Рузского и Брусилова, в то время как недавно прибывшая 2-я австрийская армия должна была ударить с юга по другому флангу и окружить их тыл. Это была мастерская концепция, которая по своей захватывающей дух смелости была достойна Наполеона. К сожалению, картина Конрада не совпадала с реальной ситуацией у его оппонентов и зависела от изменений в их планах. Иванов приказал Рузскому отклониться на север, удерживая связь с Брусиловым, так что он мог атаковать с фланга и тыла войска, преследующие Плеве. Влияние на план Конрада здесь состояло в том, что в результате этого перемещения Рузский столкнулся с направляющимися на юг австрийцами вместо того, чтобы подставить им свой фланг; это также сократило пространство, в котором Оффенберг мог маневрировать между своим старым и новым противником. Но даже и это, возможно, не имело бы значения, если бы орудие Конрада, австрийская армия, была приспособлена для смелых и быстрых маневров. Ее очевидная непригодность к этому стала главной причиной расхождений планов Конрада с реальностью.

Кроме того, появилась новая опасность. Теперь существовало две армии вместо одной, угрожающей его крайним левым флангам. Вновь сформированная русская 9-я армия была отправлена к Висле в поддержку 4-й; в то время как последняя сдерживала армию Данкля, первая должна была пробиться сквозь его фланг и окружить австрийский тыл. Тогда все австрийские войска можно было отрезать от их естественных путей отступления. Таким образом, пока Конрад пытался поймать часть войск Иванова смертельной хваткой, Иванов отступал в сторону, чтобы обойти его слева и ударить в тыл.

Столкновение этих двух планов привело к серии акробатических трюков, подобных которым такие огромные армии не предпринимали ни до того, ни после, и к которым именно эти армии были приспособлены хуже всего.

Оффенберг своевременно развернулся и двинулся на юг, оставляя дивизии эрцгерцога Иосифа в арьергарде; Плеве, считавшийся разгромленным, также развернулся и последовал за ним. 6 сентября Оффенберг, предполагая нанести удар по флангу Рузского, обнаружил, что Рузский натолкнулся на его фланг у Рава-Русской. К счастью для него, Рузский был удивлен не меньше, и это дало Оффенбергу шанс встретиться с ним лицом к лицу. На юге другие клещи Конрада оказались не более эффективными; австрийская Вторая армия появилась на поле боя свежей, даже слишком свежей для боевых действий, но была измотана маршем. Ее наступление вскоре захлебнулось, выродившись в ряд разрозненных атак, не поддержанных артиллерией, и в результате все закончилось ночью ширящейся волной паники.

Когда клубок распутался, австрийские 2-я, 3-я и 4-я армии стояли в ряд лицом к востоку. Ясно было только то, что русские войска отклонялись к северу. Это вдохновило Конрада на концепцию еще одного наступления, независимо от состояния его войск. Вечером 8 сентября перед Оффенбергом была поставлена задача по сдерживанию тех русских, что встретятся с ним, в то время как две другие армии должны были покинуть свои подготовленные оборонительные позиции и двинуться на север, чтобы прорвать русские ряды. Но день 9 сентября принес только разочарование. Брусилов был также намерен предпринять наступление, и обе стороны в итоге столкнулись лицом к лицу. Состояние австрийских войск обесценивало их численное превосходство, и битва закончилась патом, оставив каждую из сторон с преувеличенным представлением о мощи противника.

Не теряя веры, Конрад той ночью направил своим армиям новый приказ о «сосредоточенном ударе по противнику на фронте Лемберга». На следующее утро он сам выступил вперед с войсками, считая, что его присутствие может послужить для них ободрением. Не удивительно, что его присутствия в одной точке пятидесятимильной линии — или, вернее, позади нее — никто особо не заметил. Он направил срочную депешу командующему 2-й армией, в котором приказывал «атаковать без остановки, решительно и не считаясь с потерями». Командующий 2-й армией не думал, что приказ стоит того, чтобы идти по трупам. Во время Мировой войны такие приказы приходилось повторять много тысяч раз всеми сторонами, как если бы для тех, кто их произносил, они имели силу волшебного заклинания. Более экономное применение этой фразы, возможно, наделило бы ее большей мощью. На тех, кому она была адресована, она редко оказывала какое-то заметное влияние — а на врага и того реже.

В своей упорной гонке за тактически неосуществимым Конрад завел свои войска в яму, на побег из которой не было надежды, если только судьба не бросит им спасительной веревки. Фортуна смягчилась и сделала это — с помощью телеграммы, которая не шла по прямой.

Пока разрозненные силы Конрада бросались на русских возле Лемберга во исполнение его плана и в процессе этих атак запутывались все больше, вражеские орды надвигались на его тыл. Далеко на северо-западе изолированные армии Данкля сражались, чтобы сдержать удвоившие свои силы русские 4-ю и 9-ю армии, которые шли с севера. 9 сентября Данкль предупредил Конрада, что он больше не может их сдерживать и должен отступить за Сан. Еще хуже был тридцатимильный промежуток между внутренним флангом Данкля и Рузским. В эту брешь направлялась армия Плеве и целый кавалерийский корпус, невидимые и не предвиденные Конрадом.

Но простодушное русское командование пришло ему на помощь в самый последний момент. Рано утром 11 сентября австрийцы перехватили радиоприказ, который русские, по своему обыкновению, разослали в незашифрованном виде. Приказ выявил, что левое крыло Плеве должно было этим вечером достичь пункта назначения далеко позади Рава-Русской. Уцепившись за соломинку, Конрад задержался на несколько часов в надежде на то, что чудо случится на его другом фланге, и послал тем временем приказ остаткам дивизий эрцгерцога Иосифа отбросить наступающие войска. Оффенберг не думал, что такой приказ стоит передавать войскам. Таким образом, во второй половине дня, когда никаких известий о чуде так и не пришло, Конрад наконец отдал приказ об отводе армии и скорейшем отступлении за Сан.

По одному из самых странных совпадений в истории, это случилось почти в тот же час, когда Мольтке смирился с неизбежным и отдал приказ, который превращал вынужденный отвод его правого крыла в общее отступление немецких войск во Франции.

Однако австрийское отступление, если и было менее окончательным, одновременно оказалось гораздо более длительным и трудным. Процитируем трогательные строки австрийской официальной истории:

«День и ночь за длинной вереницей транспортных средств шла пехота, с опущенной головой, но не лишившаяся мужества (sic!); артиллерия, до осей увязающая в болоте, в которое превратились дороги… кавалерийские полки, как всадники Апокалипсиса, утопая в этой неразберихе, прокладывали себе путь, их присутствие ощущалось издалека из-за всепроникающего запаха гнойных ссадин сотен лошадей, что они вели с собой».

К счастью, глубокая топкая грязь дорог дополнительно замедляла и так медлительных русских, а частые вспышки света от их радиоприказов помогали австрийцам уклоняться от охвата. Но войска Оффенберга могли сделать это, только отойдя на юг так далеко, что они стали смешиваться с отступающей волной 3-й армии. Менее двух третей австрийских войск, которые Конрад уверенно послал в наступление в августе, достигло убежища за Саном. Но даже там они не задержались надолго. Они были настолько явно непригодны для сражений, что 15 сентября, когда приблизились первые русские, Конрад приказал начинать новое отступление за Дунаец, расположенный в восьмидесяти милях к западу, оставив большую крепость Перемышль и ее гарнизон в качестве заслона на пути преследователей. Конрад почти наверняка спасся бы сам и спас свою страну этой очередной авантюрой, если бы воздержался от последних и бесполезных атак в окрестностях Лемберга. Но его радужная фантазия не позволила ему этого.

Она безусловно овладела им вновь, когда после войны он писал в мемуарах: «Австро-венгерские армии не проиграли. Их нужно было отвести, чтобы избежать ситуации, которая вполне могла бы привести к поражению, если бы бой продолжился. Таким образом они спаслись!» Однако Конрад спас свои армии от уничтожения, но не от краха. Он потерял около 350 000 человек из 900 000, а оставшиеся в живых отступили на 150 миль, отказавшись от территории Галиции. Но итоговый эффект был хуже, чем непосредственные результаты. Конрад жонглировал армиями — и разбил их. Если он и смог собрать осколки, склеив их немецким клеем, они никогда больше не были достаточно прочными.

Сцена 4. «Первый Ипр» — битва реальная и выдуманная

За девять месяцев с момента начала войны успело состояться два сражения на Ипре. Да и само «Первое сражение на Ипре», по сути, было двойным. По своему зарождению и ходу оно было тесно связано с борьбой, происходившей в то время вдоль Изера, между Ипром и морем. Но это сражение также обладало двойственной природой. Имело место сражение союзных войск, занимавших неглубокие траншеи перед Ипром. Был и другой бой, который разыгрывался в воображении двух главных командующих на стороне союзников — в их штаб-квартирах за Ипром. Последние сражались с тенями, в то время как первые защищались от суровых реалий. Редко когда вид с передовой и вид из мест далеко за линией фронта различались настолько — если подобное вообще когда-либо происходило.

Столкновение на Ипре последовало за попытками обхода, которые стали следствием возникновения безвыходного положения на Эне — но не было истинным его продолжением. В то время, пока Жоффр и Фош продолжали концентрироваться на ближайшем западном фланге немецкого рубежа во Франции и думать о следующем перехватывающем маневре, Фалькенгайн обратил внимание на Фландрию и планировал более широкий маневр — по сути, настолько широкий, насколько позволит береговая линия.

Новая 6-я армия, составленная из войск, переброшенных с восточного фланга в Лотарингии, должна была противостоять следующей ограниченной передислокации Жоффра. Между тем еще одна свежая армия должна была вымести побережье Бельгии позади фланга союзников. Эта армия, 4-я, была составлена из войск, высвобожденных после падения Антверпена, а также четырех новообразованных армейских корпусов; эти восторженные толпы молодых добровольцев были смешаны с 25-процентным ядром обученных резервистов.

Отказ от обороны Антверпена и его возможные последствия не помешали Фошу строить планы. 10 октября он рисовал такую картину будущего:

«Я предлагаю послать в наступление наших левых (10-ю армию) из Лилля вдоль Шельды к Турне или Орши, британской армией… сформировать рубеж от Турне через Куртрэ… Таким образом, все французские, британские и бельгийские дивизии будут объединены на левых берегах Шельды или Лиса. А дальше будет видно».

Если бы это намерение было воплощено в жизнь, войска союзников двигались бы на восток, в то время как новые немецкие силы направлялись бы на юг за их спиной.

13 октября Фош написал Жоффру о намерениях сэра Джона Френча: «Маршал хочет любой ценой идти к Брюсселю. Я не буду его удерживать». К счастью для войск союзников, король Альберт удержал их обоих, благоразумно не желая упускать побережье и совершать вылазку вглубь страны. И немцы вскоре внесли свой вклад в эту задержку, подтвердив тем самым его мудрость.

Когда британский II корпус начал двигаться вперед, чтобы выполнить свою часть обратного развертывания, он обнаружил, что французский левый фланг теряет в темпе. К 18-му он был вынужден остановиться сам — еще до того, как достиг Лилля. III корпус и кавалерийский корпус Алленби, подходя с его левой стороны, были задержаны сходным образом и 20-го обнаружили, что вынуждены сопротивляться наступающему противнику. За день до того начался немецкий натиск на линию Изера неподалеку от моря.

До сих пор шесть слабых бельгийских дивизий, подкрепленных бригадой французских морских пехотинцев адмирала Ронарка, занимали линию от моря почти до Ипра. Но две французских территориальных дивизии, прикрываемые кавалерийским корпусом Митри как раз вовремя, захватили правую половину линии до самого Диксмюда, усилив бригаду Ронарка и соединившись на Ипре с войсками Раулинсона.

Нападение на бельгийский сектор было осуществлено силами трех дивизий Беселера из Антверпена. Более крупное войско, прикрываемое ими до последнего момента, стягивалось к сектору Диксмюд — Ипр.

В тот момент приближающегося кризиса Фош все еще намеревался провести свое восточное наступление и, похоже, главным образом был озабочен сомнительным расположением духа британского верховного главнокомандующего. Сэр Джон Френч двинул свои войска во Фландрию только после длительных колебаний, тревожась о том, что, заняв положение на левом фланге французов, он может стать таким же уязвимым, как у Монса в августе. Но в результате тактичного обращения и усердной лести Фоша, он вскоре стал более оптимистично смотреть на вещи. Однако затем его обеспокоило сопротивление, с которым его II корпус столкнулся в начале продвижения к Лиллю: он заговорил о строительстве огромного укрепленного лагерь в лесу, способного укрыть все экспедиционные силы.

Его разум, непостоянный, как флюгер, под порывами оптимистического ободрения Фоша к 19-му числу снова переменил направление. Хотя попытка Раулинсона продвинуться в тот день на восток к Менену оказалась неудачной, Френч приказал корпусу Хейга двигаться на северо-восток «с целью захвата Брюгге», заявив, что «силы противника на фронте Менен — Остенде оцениваются примерно в корпус и не более того». Однако его собственные разведчики оценивали силы противника как три с половиной корпуса — и притом недооценивали их. Как позже объяснил один из офицеров: «Старик просто верил тому, во что хотел верить». Сила «внушения» Фоша на тот момент овладела разумом Френча. Еще два дня Френч упорствовал в надежде, что он наступает, тогда как на самом деле его войска едва удерживали позиции.

Воображаемое наступление осталось воображаемым, поскольку оно столкнулось с началом немецкого наступления на Ипр и одновременным возобновлением немецкого наступления на юге британской линии. Британцы повсюду были брошены на оборону и в нескольких местах утратили позиции. Но в тот вечер Френч снова приказал Хейгу атаковать — видимо, считая, что его левое крыло все еще может обнаружить открытый фланг противника. Поэтому 21 октября корпус Хейга соответственно пытался продвинуться мимо фланга Раулинсона только для того, чтобы быть задержанным первым, а затем подвергнуться угрозе слева. Войска окопались там, где стояли, и поскольку их левый фланг откатился обратно, сформировался легендарный теперь Ипрский выступ.

В тот же самый день Жоффр, посетивший Фландрию, явился, чтобы увидеться с Френчем, и, дабы поощрить новые попытки наступления, сказал ему, что французское подразделение в настоящее время приросло присланным IX корпусом. Однако в тот момент флюгер снова метнулся в обратном направлении. До прибытия французских подкреплений британский командующий не хотел отдавать приказы, идущие дальше, чем «действия против противника будут продолжены завтра на удерживаемой в настоящее время генеральной линии». Это был завуалированный способ признания перехода к обороне!

Фош все еще настаивал на наступлении. Хотя сила противника теперь была несомненна, он приказал своим войскам, сформировавшим в то время зародыш 8-й армии д’Юрбаля, предпринять общее наступление 23-го по трем широко разнесенным направлениям — на Рулер, Туру и Гистель. В то же самое время он просил бельгийцев и англичан принять в этом участие, последних — снова повернуть на восток. Если бы они так и поступили, их фланг оказался бы открыт. К счастью, противник не дал им возможности такой попытки.

Запрос Фоша достиг британского генерального штаба за несколько часов до назначенного начала французской атаки. Кроме того, все осложнял полученный запрос от д’Юрбаля, согласно которому англичане должны были атаковать в другом направлении, а также инструкции д’Юрбаля своему правому крылу наступать на линию, которая будет проходить через британский фронт. Официальная история сдержанно замечает, что такие предложения «нельзя было воспринимать серьезно». Услышав об этом, Хейг телеграфировал в Ставку, что «должно быть, имеет место некое недопонимание ситуации, что нет времени для согласованных действий, а также высокая вероятность путаницы». Но его тревога была лишней. Ведущие французские войска не появлялись до полудня, и огонь противника сразу же прекратил их попытки наступления. Однако они были долгожданным усилением линии обороны. Их появление сделало обе стороны примерно равными по силам и численности от Ипра до моря.

На следующий день, 24 октября, французский IX корпус получил приказ «продолжать наступление». Фош телеграфировал непосредственно командиру корпуса, Дюбуа, что «все подразделения IX корпуса выгружены» — что упреждало действительность. «Отдайте распоряжения, чтобы их всех задействовали сегодня, и чтобы действие получило новый импульс. Необходима решительность и активность». Результат как минимум отчасти оправдал ожидания Фоша, поскольку люди Дюбуа продвинулись больше чем на полмили, прежде чем их окончательно остановили, в то время как англичане, держа оборону, потеряли некоторые позиции. Но немецкие данные свидетельствуют, что доля потерь, нанесенных обороняющимися, была более значительной, и ночью 24-го новые немецкие корпуса притупили свое боевое лезвие.

Понимая, что их усилия были напрасны, командующий немецкой 4-й армии возлагал надежды на продолжение усилий в секторе Изера, «где исход казался решенным». Победа здесь открывала немцам дорогу на Дюнкерк и Кале. Под покровом темноты немцы заняли исходное положение вдоль Изера возле Терваэте в ночь на 22-е. В контрнаступлении их выбить не удалось, все бельгийские резервы были исчерпаны, а французская 42-я дивизия, которая оказалась бы бесценна на этом направлении, к сожалению, была занята бесполезным наступлением в береговом коридоре возле Ньюпора.

К 24-му немцы перебросили к Изеру пехоту в размере двух с половиной дивизий, чтобы расширить этот плацдарм, и бельгийский центр уступил под давлением. К счастью, ему удалось перевести 42-ю дивизию за насыпь железной дороги Диксмюд-Ньюпор как раз вовремя, чтобы укрепить сопротивление. А морские пехотинцы Ронарка отлично выдержали ряд атак на ключевые точки Диксмюда.

Но ситуация по-прежнему оставалась критической, и на следующий день король Альберт санкционировал попытку создать водную преграду, открыв шлюзы в Ньюпоре, чтобы затопить всю местность между Изером и железнодорожной насыпью. Для осуществления этого плана требовалось время. К счастью, линия железнодорожной насыпи выстояла, не испытывая особенного давления, пока во время прилива вечером 28 октября бельгийским саперам не удалось открыть один из шлюзов в Ньюпоре и впустить море. Сначала оно надвигалось медленно, но каждый день приносил новые подкрепления от наводнений, пока «немцам не показалось, будто вся страна опустилась с ними и позади них». С силой отчаяния они возобновили свои атаки и прорвали линию обороны железнодорожной насыпи возле Рамскапелле. Но на помощь пришла поднимающаяся вода, и ночью немцы начали отступать через Изер, чтобы не оказаться отрезанными.

Кризис на Изере был прелюдией к еще большему кризису у Ипра. Он опять же последовал за новой попыткой союзников перейти в наступление, которая ослабила их для последующей оборонительной борьбы.

Не успел миновать первый кризис при Ипре, как Фош возобновил наступление — в его представлении он его никогда и не прекращал. То, что он снова заразил Френча свой уверенностью, явствует из телеграммы, которую Френч послал Китченеру: «Враг энергично разыгрывает свою последнюю карту». В ночь 24-го Френч телеграфировал снова, предполагая, что бой «практически выигран».

Но 25-го наступление союзников практически не добилось никакого прогресса, остановившись у новых немецких проволочных заграждений. 26 октября Дюбуа и Хейг продолжали атаку, но продвинулись только на несколько сотен ярдов. С другой стороны, острый южный угол выступа, где располагались войска Раулинсона (7-я дивизия), был разбит немецкой атакой и на некоторое время превратился в столь же острую выемку. К счастью, нападавшие не довели до конца свой успех. Они готовили и маскировали более мощный удар.

Новая немецкая армия под командованием Фабека была использована, чтобы вбить клин на южной стороне Ипрского выступа, между 4-й и 6-й армиями. Этот клин состоял из шести дивизий, значительно подкрепленных артиллерией. Ее вступление в бой 29-го дало бы немцам двойное превосходство в численности. По непредвиденной иронии судьбы, Френч только что оттелеграфировал Китченеру, что немцы «совершенно не в состоянии предпринимать сколь угодно сильные и продолжительные атаки».

Наступление союзников безуспешно продолжалось еще два дня, хотя Дюбуа получил подкрепление в виде третьей дивизии. Столкнувшись с сильным оборонительным рубежом и будучи плохо обеспечены боеприпасами, боевые командиры проявили достаточно мудрости, чтобы смягчать спускаемые им приказы. И хотя в ночь 28-го эти приказы снова предписывали наступление, войска на фронте предчувствовали приближение бури. Она разразилась над британским фронтом в половине шестого утра. Теперь была очередь немцев выйти из укрытия своих окопов и предложить себя в качестве мишеней. Пехота, обученная вести ружейный огонь со скоростью до пятнадцати выстрелов в минуту, теперь получила возможность доказать свою силу и организовать ответную свинцовую бурю. Эта буря скрыла нехватку пулеметов настолько хорошо, что немцы решили, будто их было «множество»; они заявили, что «за каждым кустом, изгородью и обломком стены плавал тонкий слой дыма, выдававший пулеметы, стрекотавшие пулями». Таким образом, в конце дня британский фронт сохранил свою целостность, кроме одной позиции — перекрестка у Гелювельта. Но у Хейга, под чьим командованием в тот момент находились все три дивизии, не осталось нерастраченных резервов.

В течение дня Френч посетил Кассель, чтобы получить от Фоша очередную инъекцию сыворотки оптимизма. Фош сказал Френчу, что удовлетворен «наступлением» его войск между Ипром и морем, но признал, что он «не слишком хорошо осведомлен об их делах». По возвращении Френч приказал продолжать британское наступление! Кроме того, он телеграфировал Китченеру, что «если успех удастся закрепить, это окончательно решит дело». Хейг, чей больший реализм был продиктован более близким знакомством с ситуацией, велел своим войскам закрепиться на позициях и добавил, что будет откладывать «приказы относительно возобновления наступления», пока утром не увидит, какая сложилась ситуация.

В то же самое время командование противника издало приказ, который гласил:

«Прорыв будет иметь решающее значение. Мы должны победить и, следовательно, победим, навсегда положим конец многовековой борьбе, закончим войну и нанесем решающий удар по нашим самым ненавистным врагам. Мы покончим с англичанами, индийцами, канадцами, марокканцами и прочим отребьем, ничтожными противниками, которые сдаются толпами, если их атаковать со всей силой».

Атака была направлена на гребни Зандвоорде и Мессин, имея задачей прорваться через южный угол выступа с целью достижения высот Кеммель. Таким образом, основная тяжесть пришлась на 7-ю дивизию и тонкую цепь из трех спешенных кавалерийских дивизий, которые связывали войско Хейга с III корпусом. В линии кавалерии образовался опасный разрыв. Но опытные нападающие не выказали безрассудной смелости добровольцев, отброшенных ранее, и их осторожность в закреплении своего успеха позволила Хейгу и Алленби залатать дыры. Хейг также обратился за помощью к Дюбуа, который любезно послал свой небольшой резерв для укрепления линии к югу от Ипра, где он в любом случае принес больше пользы, чем поддерживая мнимое наступление на северной стороне.

Фош на холме Кассель имел смутное представление о произошедшем. К концу дня ему был доставлен первый доклад об этих событиях, но, как он выразился: «Невозможно было в полной мере оценить их значение». Около 10 часов вечера один штабной офицер вернулся с известием, что «в британском кавалерийском фронте определенно возникла брешь, которую они не могут заполнить за неимением людей. Если эту брешь быстро не закрыть, дорога на Ипр будет открыта». Фош немедленно позвонил в британскую штаб-квартиру в Сент-Омер, чтобы узнать подробности, но ему сказали, что «ничего более определенного не известно». В итоге незадолго до полуночи Фош сам отправился в Сент-Омер. Чтобы справиться с унынием Френча и заполнить физическую брешь, он пообещал, что если тот будет держаться, он пошлет ему восемь батальонов 32-й дивизии, которая только что прибыла во французский сектор.

Фош не возвращался в Кассель примерно до двух часов ночи. Повторно подводя итоги действий на текущий момент, он сказал, указывая на карту: «Я поставил печать сюда и сюда; тогда, в Холлебеке, англичане прорвались, а боши проходят насквозь — и сюда печать».

Через несколько часов после рассвета разразился самый тяжелый кризис всего сражения. Основная атака германцев снова была направлена на то, чтобы продавить линию кавалерии Алленби, с коэффициентом пять к одному. Но эта линия, усиленная на тот момент несколькими батальонами британской пехоты и своевременным вкладом Дюбуа, стояла твердо, пока атаки не затихли с наступлением темноты. Половина, даже меньше половины обещанного вклада Фоша прибыла вовремя, чтобы сменить часть линии вечером.

Перелом в битве произошел дальше на севере — в Гелювельте на дороге Ипр-Менен. Расположенный на передних отрогах низкого хребта, охватывающего Ипр, Гелювельт был последней позицией, оставшейся в руках англичан, с которой наземные наблюдатели могли обозревать линию противника. Под увеличивающимся давлением фронт 1-й дивизии отступил, и незадолго до полудня Гелювельт был потерян. Услышав новость, командир дивизии Ломакс отправился обратно в свою штаб-квартиру, которую делил с Монро из 2-й дивизии, и лаконично заметил: «Моя линия разрушена». Через полчаса артиллерийский снаряд влетел в комнату, где они проводили совещание со своими офицерами. Ломакс и несколько других человек были смертельно ранены. Только один из присутствующих не пострадал. Управление войсками было временно дезорганизовано.

Тем временем Хейг покинул свою штаб-квартиру в Уайт-Шато и направился по дороге к Менену «медленной рысью с частью своих офицеров позади, словно на инспекцию». Если его вид вселял уверенность в отставших и раненых, которые текли по дороге, то их вид и близкое падение вражеских снарядов сказали ему о многом. По возвращении он услышал недвусмысленные известия о прорыве оборонительной линии. Это заставило его отдать своим войскам приказ отойти на тыловые позиции, прикрывающие Ипр. Эти позиции требовалось держать до последнего, дальше отступать было уже нельзя. Но, хотя Хейг об этом не знал, непосредственная опасность уже миновала.

Вскоре после того, как немцы захватили Гелювельт, контратака, предпринятая остатками 1-го полка Южно-Уэльских пограничников, позволила закрепить за собой позицию на фланге. Но, очевидно, ее можно было удержать только в случае прибытия достаточного подкрепления. Тогда бригадный генерал Фитц-Кларенс, командир 1-й Гвардейской бригады, направил в бой немногие остатки, которые еще были под рукой, а затем бросился обратно, чтобы найти командира дивизии. Ресурсы Ломакса были исчерпаны, но он договорился с Монро, что в случае прорыва резервы 2-й дивизии помогут ему, зайдя во фланг противнику с севера. Рано утром ему был передан один батальон (2-й Ворчестерский). Таким образом Ломакс, смертельно раненый менее получаса назад, смог дать Фитц-Кларенсу средства для спасения ситуации. Фитц-Кларенс незамедлительно изучил карту и местность и отдал майору Ханки, командиру 2-го Ворчестерского, приказ на атаку; его штабной офицер, капитан Томе, двинулся с ворчестерцами в качестве сопровождающих. Этот контрудар застиг немцев, когда те отдыхали после своего успеха; благодаря внезапности их удалось выбить из Гелювельта, прежде чем они успели сосредоточиться. Если немецкая артиллерия была достаточно быстрой, чтобы унести много жизней на противной стороне, то немецкая пехота проявила удивительную неспособность воспользоваться своими возможностями. Дисциплина и сплоченность при численном превосходстве позволила им прорваться сквозь тонкую оборону союзников; но оказавшись в прорыве с нарушенными боевыми порядками, они не смогли удержать инициативу, которая могла бы руководить ими до конца… став жертвами собственной слишком автоматической дисциплины. Это было серьезным отражением системы и духа их довоенной подготовки.

Однако первоначальный успех противника, естественно, произвел сильное впечатление на обороняющихся в передовых линиях, где эмоции волей-неволей действовали раньше, чем факты, а зачастую их воздействие оказывалось решающим. Сэр Джон Френч сам прибыл к Уайт-Шато около двух часов дня. Никаких хороших новостей, способных рассеять общее уныние, еще не было, и Френчу не было нужды рассказывать о критической ситуации, поскольку он чувствовал это в воздухе. Хейг сам был в дурном расположении духа, напоминающем о ночи отступления из Монса. Все резервы были исчерпаны, и Френчу было нечего предложить. Бледный от тревоги, он поспешил к своей машине, чтобы отправиться к Фошу просить помощи. Но стоило ему уйти, как подобно Хейгу, готовому выехать вперед, бригадный генерал Райс «прискакал обратно, красный, как индюк, и потный, как свинья, с известием, что Гелювельт отбит, и линия установилась снова». Чартерис добавляет: «Это было подобно тому, как если бы мы все были приговорены к смерти, и большинство внезапно получило помилование». Однако Хейг никак не отреагировал; дергая усы, он заметил: «Я надеюсь, что это не еще одно ложное донесение». Несмотря на заверения Райса, он, казалось, все еще сомневался, хотя и послал адъютанта известить Френча.

Адъютант нагнал Френча у самого автомобиля. Насколько убедительно была сообщена эта новость и насколько Френч осознал ее значение, остается неизвестным. На бешеной скорости он направился по дороге в Кассель. Но когда его автомобиль, проходя через Вламертин, замедлил ход, штабной офицер Френча узнал его и сказал ему, что Фош находится в мэрии, на совещании с д’Юрбалем и Дюбуа. Френч отправился туда, чтобы застать Фоша. Взывая о помощи, он представил ситуацию и состояние корпуса Хейга в мрачных красках. Разумеется, реальность была невеселой, но не исключено, что картина показалось черной из-за того, что Фош и Френч так долго предпочитали видеть ее в радужных тонах. Естественно, Френч сообщил Фошу о приказах Хейга на отступление — и Фош не менее естественным образом посчитал, что любой ограниченный вывод войск равносилен катастрофе. Он яростно запротестовал против любого вывода, крича: «Если вы отступите добровольно, вас разметает, как солому в бурю» — он не мог представить себе тот паралич, что поразил немцев после их атак.

Если верить Фошу, Френч ответил, что если его обессиленным войскам прикажут продолжить бой, ему «ничего не останется, кроме как подняться и быть убитым вместе со всем I корпусом». Вполне возможно, что градус драматизма этого заявления был повышен в передаче. Так это или нет, Фош ответил: «Вы должны говорить не о смерти, а о победе», — имея в виду, конечно, свое обычное лекарство. «Я буду наносить удары направо и налево». Он пообещал, что на рассвете шесть батальонов 32-й дивизии — на самом деле на два меньше, чем он обещал в полночь — начнут контратаку на правом фланге I корпуса, а часть корпуса Дюбуа начнет контрнаступление на левом.

После этого Фош сел и набросал проект приказа:

«Чрезвычайно важно, чтобы не было предпринято никакого отступления, и с этой целью следует окопаться, где бы вы ни находились. Это не отменяет организации тыловых позиций, которые должны присоединиться в Зоннебеке к нашему IX корпусу. Но любое движение, произведенное в тылу значительным количеством войск, приведет к удару неприятеля и понятному беспорядку среди отступающих войск. Это непременно нужно предотвратить…»

Он передал эту бумагу Френчу со словами: «Ну вот, если бы я был на вашем месте, этот приказ я бы отправил Хейгу».

Во влиянии Фоша на Френча есть один нюанс. Это отражено в записке, которую Френч тотчас направил Хейгу вместе с меморандумом Фоша.

«Крайне важно удержать местность, в которой вы сейчас находитесь. Мне нет нужды говорить об этом, поскольку я знаю, что вы сделаете все, что только в человеческих силах. Я посмотрю, возможно ли отправить вам больше подкреплений, как только доберусь до штаб-квартиры. Я также наконец договорился с Фошем о том, какую роль нам предстоит сыграть в будущем».

Но нет никаких доказательств практического влияния Фоша на боевую обстановку в тот момент. Контратака ворчестерцев спасла положение до того, как состоялась беседа Фоша и Френча. И еще до того, как их приказы достигли Хейга, он обустроил новую линию сопротивления. Из соображений тактической безопасности он решил выпрямить передовые позиции 1-й дивизии, выведя их на линию позади Гелювельта, в то время как 2-я дивизия должна была оставаться на существующей линии. Поскольку давление врага прекратились, сказанное Фошем лишь подтвердило то, что уже произошло. Мы можем восхищаться духом, который вдохновил эту знаменитую записку — но не можем рассматривать ее как имеющую решающее материальное и историческое значение.

Следующие десять дней линия Хейга оставалась без изменений и непоколебимой, за исключением незначительного отвода его правого фланга 5 ноября в соответствии с передачей французских войск на этот фланг.

1 ноября основные усилия немцев снова были направлены на фланг выступа, на его южный угол. На этот раз они попытались атаковать под покровом темноты, уже в час ночи, и этот эксперимент был вознагражден захватом хребта Мессин. Внутренний выступ линии Алленби было углублен больше чем на милю. Но прибытие 32-й французской дивизии вскоре после рассвета ослабило напряжение, хотя ее контратака не смогла вернуть утраченных позиций. Другая французская «атака» на левом фланге Хейга также не добилась ощутимого прогресса, но она все равно способствовала удержанию врага от того, чтобы, в свою очередь, начать нападение.

Фош писал: «Сражение продолжается. Мне кажется, стало спокойнее. Постоянно прибывает все больше войск. Через несколько дней мы сможем возобновить атаки в полную силу».

2 ноября французскую атаку, задачей которой было уменьшить Мессинский выступ, опередило немецкое нападение, в результате чего французы отошли назад и был потерян Витсхаэте, а «язык» несколько увеличился. Но большая часть французской 39-й дивизии и половина кавалерийского корпуса Конно, переброшенные с юга, ослабили напряжение; одновременно была высажена 43-я дивизия. Французы взяли на себя большую часть линии Алленби. Таким образом, с этого момента они удерживали две трети линии фронта, образованной Ипрским выступом и Мессинской дугой, оставив усталые и перемешавшиеся подразделения под командованием Хейга в центральных секторах. Более всего пострадала 7-я дивизия, в которой численность пехоты уменьшилась с 12 300 человек до 2400 — жалкой одной пятой части ее первоначальной мощи.

В течение следующих нескольких дней Фош продолжал свои атаки — без успеха. Хотя нападения, проведенные 1 и 2 ноября, своей смелостью охладили наступательный пыл противника, эти последние атаки не оказали морального эффекта, способного компенсировать отсутствие видимого прогресса. Поскольку немецкое командование тянуло время, пробуя на зуб линию союзников в других местах, немцы смогли подтянуть еще шесть дивизий для возобновления усилий. При этом участки главного удара должны были последовательно закрываться вовнутрь, как пара клещей. Отказавшись вначале от попыток углубить Мессинскую дугу, немцы собирались разместить позиции напротив двух углов выступа.

Тем временем Фош и д’Юрбаль своей безрассудной настойчивостью в проведении неудачных локальных атак играли на руку врагу. Продолжение этого самоизнурительного порыва можно проследить в опасном откате, который произошел 6 ноября в южном углу под новым давлением немцев — которое предваряло их окончательный удар. Возле Сен-Элои серая волна подступила на две мили к Ипру, окружив тыл англичан, которые удерживали «нос» выступа. Хейг предупредил своего начальника, что для того, чтобы не оказаться отрезанными, ему придется отступить к линии, проходящей через сам Ипр. Однако Фош заверил Хейга, что завтрашней атакой он вернет утраченные позиции. В 9:30 утра 7-го он прислал сообщение, что французская линия восстановлена. Но на самом деле ничего не было сделано. Люди Фоша слишком выбились из сил, чтобы выполнять приказы. И когда в конце концов их принудили к наступлению, оно, естественно, не удалось, таким образом сделав невозможным удаление угрожающего клина, врезавшегося во фланг выступа.

8 ноября Хейг вместе с Френчем отправился на встречу с Фошем в Касселе, и обнаружил, что тот по-прежнему жизнерадостен и уверен в себе. Но именно двусмысленность его поведения, а не его заверения удержали их от выполнения своих намерений отступить на более прямую и безопасную линию. Таким образом, будучи неспособным получить удовлетворение и не желая покидать своих союзников на произвол судьбы, Хейг вынужденно держался как мог, выскабливая человеческую шпатлевку из одной трещины, чтобы залатать другую. К счастью, в следующие два дня в британском секторе было сравнительно тихо, хотя тишина эта и была обманчива. У французов все обстояло иначе.

10 ноября противник нанес тяжелый удар по северному углу выступа у самого Диксмюда. Удар был отбит, французы воспользовались естественной линией канала Изера, через который отступил их левый фланг. Более существенный результат состоял в том, чтобы убедить французское командование, что их собственные позиции к северу от Ипра являются местом, выбранным противником для приложения решающих усилий. Туда было направлено столько резервов, сколько французы могли себе позволить за счет и без того ослабленного южного угла.

Но этот удар по северному углу задумывался немцами как одновременный с ударом по Гелювельту и южному углу (вплоть до канала Комин). Для этого удара был привлечен свежий корпус под командованием Плеттенберга, включавший в себя дивизию прусской гвардии и ряд других отборных дивизий. Поскольку Плеттенберг еще не был готов, левый удар пока отложили.

11-го числа в сером ноябрьском тумане началась атака, подготовленная самой тяжелой бомбардировкой из имевших место с начала войны. Но все позиции, кроме двух участков, были удержаны. Один из этих участков располагался фактически в углу вбитого клина, в районе высоты впоследствии получившей известность как «Холм 60». Французский отряд, защищавший этот участок, обратился за помощью к французским и британским корпусам с обеих сторон от него, но никто не смог выделить резервов. Лишь «всегда готовый» Дюбуа еще раз послал свой единственный резерв, и с его помощью линия была восстановлена.

Другое и более глубокое вклинение противника произошло в британской линии точно к северу от дороги на Менен. Здесь 1-я немецкая гвардейская бригада прорвала слабый фронт 1-й британской Гвардейской бригады — странное историческое совпадение, даже если в последней бригаде уцелели остатки только одного гвардейского батальона. Но прусские гвардейцы, заплутав в лесу, не смогли воспользоваться своим успехом и были отброшены фланговой контратакой. В этом бою ведущую роль сыграл 52-й легкий пехотный полк, как это было и во время отражения последнего штурма императорской гвардии при Ватерлоо.

Хотя этот удар был тяжелее, чем атака 31 октября, ситуация уже не была настолько критической — возможно, в значительной степени потому, что удар произвел меньшее впечатление на командование в тылу. С провалом этого удара 11 ноября — дата пророческая, символичная — кризис под Ипром наконец миновал. Даже пребывая в здравом рассудке, немецкое высшее командование все еще могло решиться на мощные атаки, прежде чем признало бы свое поражение. Но люди, которые были призваны выполнять его приказы, были уже не в состоянии проявлять усердие и не были склонны вдохновляться настолько безнадежными перспективами. Таким образом, конвульсивные атаки, что продолжались в течение следующей недели, главным образом направленные против фронта Дюбуа, были всего лишь затихающими вспышками грозы, уходящей прочь. Помощь I корпусу, которой так долго добивался Хейг и в которой Фош отказал со словом «невозможно», теперь была оказана, а французы на некоторое время захватили весь выступ.

«Первый Ипр», по сути, был «солдатской битвой» — в большей степени, чем Инкерман. В памятном высказывании генерал Эдмондс резюмирует ситуацию: «Линия, что отделяла Британскую империю от краха, состояла из усталых, изнуренных и небритых мужчин, немытых, облепленных грязью, чья одежда зачастую была немногим лучше рванины». Единственное отступление от истины заключается в одном отклонении от суровой простоты. Британская империя показала способность к выживанию, когда ее экспедиционные силы на самом деле отходили обратно к своим судам, и когда ее противник владел портами Ла-Манша. Но это никоим образом не означает, что если бы экспедиционные силы были разбиты на Ипре, Германия смогла бы подобраться к Британии настолько близко, чтобы это привело к катастрофе. В свете последующих лет в самом деле имеются причины для сожаления, что Хейг не последовал своей идее отхода к более прямой и сильной линии вдоль канала/русла через Ипр. Это сократило бы затраты и упростило оборону. И эта помеха для позднейших попыток наступления во Фландрию, страну, в которой наступление невозможно, могла бы на самом деле стать дополнительным преимуществом.

Разумеется, опасность «Первого Ипра» усугубил отказ Фоша, Френча и д’Юрбаля осознать его неосуществимость. В этом заключается их наиболее существенное влияние на битву. Реальное управление битвой осталось в руках Хейга и Дюбуа. Даже они, за неимением резервов, едва ли могли бы сделать много больше, чем просто скреплять разрушенные части обороны, тонким слоем размазывая другие части по зловеще тонкому фронту. Возможно, в случае Дюбуа, учитывая, какие способы он выбирал, не раз действуя в одиночку, рассчитанный риск расстаться со своими резервами объяснялся сильнейшим доверием к командованию, заработанным в оборонительном сражении.

Фош, несомненно, оказывал моральное влияние на битву своим упорным отказом прислушаться к голосу разума — не меньше, чем несгибаемой силой воли. Она никогда не покидала его. Отделить ее от имевших место приливов и отливов линии фронта — и ею можно любоваться безоговорочно. Он производил впечатление на всех, кто с ним соприкасался. Но невозможно отыскать, где он тронул людей на линии фронта. Там же, где он соприкасался с боевыми командирами, произведенный эффект, похоже, чаще вызывал раздражение, чем восторг. Единственный раз, когда Фош определенно укрепил чужую волю, имел место позади фронта — в общей штаб-квартире союзников. Хотя некоторые из заявлений, сделанных под его влиянием бельгийским командованием, можно сбросить со счетов, особенно в отношении короля Альберта, пренебрегать ими нельзя.

Его влияние на сэра Джона Френча было более весомым, но эффект этого влияния неминуемо оказывался столь же ничтожно малым, как и влияние сэра Джона Френча на бой. Немецкий проект был сорван, и Ипр удалось сохранить, несмотря на заблуждения вышестоящего командования — но лишь благодаря войскам на передовой. Защитники Ипра от немецких атак были передовыми отрядами в самом прямом смысле слова — их оборона имела протяженность, но не глубину. Это было следствием их малочисленности, но в то же время продемонстрировало их моральную силу. «Тонкая красная линия» прошлого никогда еще не была настолько тонка, как линия на Ипре — и никогда не подвергалась такому давлению. «Тонкая линия цвета хаки» выдержала напряжение, которое длилось неделями по сравнению с часами в прошлом.

В патриотической фальсификации истории, которой так подвержены военные летописцы, слишком много отчетов о «Первом Ипре» представляют его как почти исключительно британскую битву. Мелочно и ложно они скрывают огромный вклад, сделанный нашими союзниками, точно так же, как сто лет назад они исказили описание Ватерлоо и важную роль в нем пруссаков. Исправление этих пропорций ничем не вредит доброму имени британских войск. Именно в качестве, а не в количестве заключается военная доблесть. И ни одна битва в британских анналах не дает более наглядной демонстрации качества сражения и его значения, чем «Первый Ипр». Это была битва в естественных британских традициях — оборона в сочетании со своевременными ударами. Таким образом, она соответствовала характеру войск, которые ее вели. Если характер боев и не соответствовал довоенной тактической подготовке, которая была преимущественно наступательной в подражание континентальной моде, то он соответствовал природным инстинктам, которые в условиях битвы имели большее значение, чем модная догма. А благодаря степени своей подготовки в сравнении с призывной армией на континенте английские солдаты овладели приемами, которые были полезны при любой форме действий. Прежде всего это касается их стрелкового мастерства — ружейной стрельбы. В обороне она была более удобна и эффективна, чем в атаке. Это касается способности британской пехоты производить «пятнадцать выстрелов» в минуту, что немцы приписывали «огромному количеству пулеметов» — тогда как в действительности у каждого батальона, приехавшего во Францию, было только два пулемета, а к моменту Ипра и они во многих случаях были утрачены. Заблуждение врага, произведенное таким стрелковым мастерством, скомпенсировало заблуждения высшего командования союзников и стало для ситуации решающим фактором. На самом деле решающим этот фактор стал только в сочетании с боевым духом людей, которые держали оружие.

Никакая похвала не может быть слишком высокой для того неукротимого духа, который питал их коллективную выносливость. В некотором смысле это был особый продукт. Враг тоже не испытывал недостатка в храбрости. Его дисциплина была не менее сильной — возможно, даже слишком сильной для эффективности тактики. Но маленькая армия англичан обладала коллективным чувством, что было уникальным. В него внесли свой вклад и сама небольшая численность этой армии, и условия службы, и традиции. Для англичан «Первый Ипр» был не просто солдатской битвой, а «битвой своих» — против чужаков. Семейный дух задавал тон всему и был ключом к явному чуду, благодаря которому оставшиеся выстояли тогда, когда войсковые соединения были разбиты, а от полков остались одни обломки. Они достигли своей цели — в обоих смыслах. Ипр стал свидетелем оправдания высшей и последней жертвы старой регулярной армии. Когда битва закончилась, слишком немногие остались в живых, чтобы сохранить память об этом духе.

Глава пятая

1915 год — ЗАСТОЙ

Еще до конца 1914 года застой на Западном фронте стал ясен для всех правительств и Генеральных штабов враждующих сторон. Было ясно, что новые операции не приводят к решению, однако каждая сторона старалась найти свой выход из создавшегося положения. Реакция эта была различной как по форме, так и по характеру — в зависимости от силы, ума и предрасположений различных авторитетов. В Германии решающим было мнение Фалькенгайна. При знакомстве не только с критиками Фалькенгайна, но и с его личными работами создается впечатление, что ни это мнение, ни само руководство войсками, не отличались целеустремленностью, а сам Фалькенгайн не отдавал себе ясного отчета, что же именно надо делать.

Фалькенгайн, назначенный после отхода от Марны на место Мольтке, в основном как будто придерживался плана Шлиффена, ища решения на Западе. Но он не последовал рекомендуемому Шлиффеном способу — ослабить свой левый фланг с целью сосредоточить мощный кулак на решающем правом. Действительно, осенняя атака под Ипром была проведена главным образом сырыми, необстрелянными соединениями. Между тем уже закаленные в боях войска почти бездельничали, стоя между рекой Эн и Вогезами. Полковник Тренер, начальник полевых сообщений, правильно оценивал обстановку. Он зашел даже так далеко, что представил Фалькенгайну подробно разработанный им план переброски шести армейских корпусов на правый фланг. Но план этот был отвергнут. Если вспомнить, как близок к гибели был британский фронт под Ипром, остается только контактировать, что германское главное командование вторично спасло союзников. В подобных же условиях Людендорф просил подкреплений у Лодзи, чтобы придать силу своему удару, вклинявшемуся во фланг русских. Но Фалькенгайн упустил и эту возможность, оттягивая высылку подкреплений, пока неудача под Ипром не сделалась фактом.

Неохотно отказавшись от новой попытки прорвать сеть окопов на западе, Фалькенгайн, видимо, колебался, что же предпринять дальше. Убеждение, что война должна быть сначала выиграна во Франции, привело его к недооценке и сомнениям в возможности добиться решения на Востоке. Действительно, понимая, что Восточный фронт является единственно возможным театром операций на ближайшее будущее, он до тех пор задерживал отправку необходимых там подкреплений, пока его не вынудила к этому угрожавшая обстановка на австро-венгерском фронте. И даже тогда он подавал эти подкрепления как милостыню, скупо и неохотно, в количествах, достаточных, чтобы обеспечить локальный успех, но недостаточных (либо слишком поздно), чтобы привести к решающей победе.

Все же надо отдать должное Фалькенгайну. Он понял, что неизбежна долгая война, и в соответствии с этим принялся за работу, развивая силы и возможности Германии, чтобы выдержать стратегию измора. Техника полевых укреплений у немцев была доведена до более высокого уровня, чем в любой из других армий; была создана сеть военных железных дорог и расширена существовавшая сеть для перевозки резервов в тылу фронта; выпуск боеприпасов и добыча сырья для их производства были подтолкнуты так энергично и с таким пониманием дела, что с весны 1915 года быстрый рост производства военного снаряжения был обеспечен. В Британии же, например, аналогичная задача только начала ставиться. Фалькенгайном были заложены основы той организации экономики и использования запасов, которые помогли Германии выдержать гнет британской блокады. Научному руководству экономической войной Германия обязана главным образом доктору Вальтеру Ратенау — крупному промышленному деятелю.

Германия также была пионером и в использовании для войны психологии. Еще осенью 1914 года она приступила к широкой пропаганде в Азии, чтобы подорвать престиж Британии и вызвать восстания среди ее мусульманских подданных. Недостатки этой пропаганды и грубость ее приемов меньше бросались в глаза при применении ее к примитивным народам, чем к цивилизованным нациям Европы и Америки.

Этот же период был ознаменован крупным успехом германской дипломатии — вступлением в войну Турции, хотя в основном к этому привело сочетание ряда довоенных причин, а также события самой войны. С 1909 года в Турции росло влияние партии младотурок, для которых старые традиции, включая дружбу с Англией, являлись неприемлемыми. Германия же, находясь во власти своей мечты — создания среднеазиатской сферы влияния, символом которой являлась Багдадская железная дорога, — искусно использовала возможность приобрести влияние над новыми правителями Турции.

Лидер младотурецкой партии Энвер-паша[55] был военным атташе в Берлине. Германские инструктора наводнили турецкую армию, и в итоге между Германией и вождями младотурок возникло соглашение о совместных военных действиях. Соглашение это было вызвано необходимостью для обеих стран охранить себя от опасности со стороны России. Прибытие «Гебена» и «Бреслау» подкрепило моральный нажим германского посла Вангенхайма, и 29 октября турки фактически вступили в войну, атаковав в Одессе Россию, а на Синае — Британию.