История Первой мировой войны

Германская 3-я армия (Гаузен) являлась связующим звеном между центром и правым флангом германцев. Ей была поставлена довольно неопределенная задача: быть готовой поддержать один из этих флангов. При постановке такой задачи известную роль, быть может, сыграло то, что армия эта состояла из саксонцев, и пруссаки были склонны ее недооценивать.

В данной операции она была разделена. Левый фланг армии был использован для поддержки 4-й армии в ее недолгой атаке против французской 4-й армии (Лангль де Кари). Атака эта, быть может, самая ожесточенная во всем сражении, была отражена французской артиллерией. Правый фланг армий был присоединен к левому флангу Бюлова для атаки Фоша, командовавшего новой 9-й армией французского центра, сформированной путем простого дробления армии Лангль де Кари (4-й армии).

Среди всех легенд, связанных с Марной, легенда, выросшая вокруг роли Фоша в этом сражении, наиболее понятна — по крайней мере, она имеет под собой реальные основания. Первое утверждение, все еще широко распространенное, заключается в том, что Фош решил исход всего сражения контрударом, отбросившим прусскую гвардию в «Сен-Гондские болота». В действительности германцы стали отступать без всякого французского давления в этом месте, после того как исход сражения был решен западнее. Второе и более скромное утверждение — что Фош обеспечил победу, предупредив прорыв французского центра германцами. И здесь дело обстоит не так, потому что германцы не пытались прорваться в этом месте. Бюлов просто выполнял свою новую задачу, прикрывая 1-ю германскую армию и заворачивая свой фронт на запад. А во время этого захождения левый фланг его, естественно, столкнулся с фронтом Фоша. Дальнейшим парадоксом является то, что хотя Фошу и было приказано примкнуть к общему контрнаступлению, а сам он наверняка отдавал повторные приказы об атаке, в действительности войска его исключительно оборонялись.

В 1:30 ночи на 6 сентября Фош получил знаменитый приказ Жоффра об общем наступлении. В отличие от других армий он получил этот приказ вовремя и был в состоянии выполнить поставленную ему задачу, которая заключалась в прикрытии фланга наступления Франшэ д’Эсперэ посредством удержания южного края болот у Сен-Гонда. Вместо этого Фош сосредоточил основную массу своих сил для наступления севернее болот, приказав самому слабому 9-му корпусу удерживать широкий и уязвимый сектор восточнее болот. Но его пехота была измучена и сильно потрепана тяжелым отступлением, и ее удар быстро заглох; в своем отливе она могла не удержать твердые южные выходы из болот. Поэтому Фош продолжил удерживать свои основные силы на этом фланге. Немцы, подойдя к северному краю болота, неожиданно обнаружили, что болото это возможно пересечь только по узкой гати. Вследствие этого их робкая атака и запоздалая попытка обойти болото стороной вызвали бесцельную трату времени и не привели ни к каким результатам. 7 сентября их атака восточнее болота была сломлена огнем французской артиллерии. Тогда было решено, что единственным средством переломить ситуацию является штыковой удар, организованный на рассвете. Этот удар захватил врасплох правый фланг Фоша, и тот быстро подался. К счастью, германцы не смогли развить успех с той же быстротой, поэтому им удалось захватить только часть столь терзавшей их артиллерии.

Но даже в таком виде обстановка сложилась весьма серьезная, и Фош запросил помощи. Франшэ д’Эсперэ передал ему один корпус, чтобы поддержать его левый фланг, а Жоффр послал другой, чтобы заполнить зияющий теперь разрыв на правом фланге Фоша.

9 сентября германцы, встречая слабое сопротивление, продолжили наступление против правого фланга Фоша, причем оно развивалось довольно успешно. Незадолго до 2 часов ночи наступление было приостановлено вследствие получения ставшего теперь знаменитым приказа Бюлова об общем отступлении. Германцы отошли, не встречая при этом никаких помех. Их отход не был даже замечен французами. Чтобы справиться с положением, создавшимся ранее на его фронте, Фош снял 42-ю дивизию со своего левого не атакованного фланга и перебросил ее вдоль фронта на правый фланг. Дивизия эта прибыла к тому времени, когда германцы уже снялись. Орудия ее могли только послать свои снаряды вслед исчезнувшему противнику. Все это совершенно не вяжется с популярной легендой о решающем контрударе дивизии по флангу прорыва германцев.

В нашем обзоре фронта сражения мы теперь вернулись назад к решающему западному флангу. Сосредоточим наше внимание на различных штабах за линией фронта германцев и рассмотрим преобладавшие во время их отступления колебания во мнениях.

Главное командование вернулось 30 августа назад в Люксембург, куда оно перебралось из Кобленца и где располагало для связи с армиями только радиостанцией, дополнением к которой служили случайные визиты офицеров штабов, приезжавших на автомобилях. Не было организовано регулярной связи с войсками посредством автомобилей и мотоциклов. Связь по радио страдала не только от траты времени на зашифровку и расшифровку телеграмм — ей мешали также помехи, организуемые с Эйфелевой башни в Париже. Поскольку командующие армиями, верные традициям 1870 года, ревниво сосредоточивали все управление в своих руках, донесения поступали скупо и с опозданием — за исключением тех случаев, когда командующие могли донести об успехе. Тогда донесения, напрортив, оказывались раздуты. В течение всего кризиса сражения, с 7 по 9 сентября, с фронта не поступило ни одного более или менее значащего донесения, и даже к 12 сентября Мольтке не имел представления о случившемся с армией Клука и о том, где эта армия находится. Хотя, быть может, эта неосведомленность и не имела существенного значения. Ведь отметил же Фалькенгайн 5 сентября (когда он был в Люксембурге как военный министр) в своем дневнике:

«Можно быть уверенным только в одном — наш Генеральный штаб совершенно потерял голову. Шпаргалки Шлиффена больше не помогают; в итоге сообразительности Мольтке пришел конец».

Более того, Мольтке даже примирился с поражением. Уныние, царившее в Люксембурге, ясно иллюстрируется тем фактом, что когда 8 сентября подполковник Хенч, исполняя поручение Мольтке, выехал для посещения всех пяти армий, действовавших западнее Вердена, ему были даны безграничные полномочия для согласования отступления «в случае, если начался отход». Хенч нашел, что отход еще не начался, потому что в штабах 5-й, 4-й и 3-й армий к нему отнеслись недоверчиво. Он провел ночь с 7-го на 8-е у Бюлова и увидел здесь такое отчаянное настроение, что уезжая утром, по крайней мере мог быть уверен в одном — что приказы отступления скоро будут даны.

9 сентября в 9 часов утра донесения летчиков сообщили Бюлову, что шесть колонн противника (пять британских и одна французской конницы) приближаются к Марне и таким образом входят в разрыв между германскими армиями. В 11 часов утра Бюлов отдал приказы на отступление своей армии, назначив отход на 1 час дня и поставив Клука в известность о своих действиях.

Хенч, задержанный в пути заторами на дорогах, добрался до штаба Клука после полудня. Там, согласно его свидетельству, он, увидев, что приказы на отступление уже отданы и утверждены, только добавил направление отхода на северо-восток. Но Куль, начальник штаба Клука, утверждает, что эти приказы являлись ошибкой одного из его подчиненных и что он просто приказал оттянуть немного назад свой левый фланг, так как британцы почти нависли над ним. Далее он пишет, что Хенч, учитывая положение армии Бюлова, приказал ему отступить; но Хенча уже нет в живых, чтобы это опровергнуть. Однако факты (отступление началось в 2 часа дня, пути отхода были уже очищены, и ни Куль, ни Клук не позаботились испросить письменного приказания Хенча) скорее подтверждают свидетельство Хенча, показывая, насколько сильно было стремление обоих срочно отступить. Куль все же признает, что прорыв британцев и Франшэ д’Эсперэ, вероятно, делал отступление неизбежным. Благодаря же глубокому проникновению британцев армия Клука должна была отступить в северном направлении, ничем не заполнив разрыв.

* * *

Наиболее любопытным из многих происшествий на Марне является случайное воспроизведение точной схемы наполеоновских сражений — схемы, которую Наполеон неоднократно проводил в жизнь и которая, как полагает генерал Камон, всегда была в его голове. Можно указать следующие характерные черты этой схемы: в то время как противник сковывается с фронта, против одного из его флангов проводится маневр, который сам по себе не должен быть решающим, но который должен подготовить возможность нанесения решающего удара. Угроза охвата заставляет противника, предупреждая охват, вытягивать свой фронт и тем самым приводит к слабости одного из стыков, против которого и проводится решающий удар. На Марне Галлиени вызвал это вытягивание фронта, а британцы прорвали стык. Схема эта была воспроизведена точно, хотя и бессознательно.

Таким образом, мы ясно видим, что продолжавшийся 5 сентября отход британцев и их медленное наступление 6 и 7 сентября в стратегическом отношении имели громадное значение. В данном случае они действовали бессознательно, а Наполеон сделал бы это нарочно. Если бы «решающий» удар британцев разразился раньше, стык не был бы еще ослаблен, потому что фактически Бюлов отсрочил снятие оттуда двух последних корпусов Клука до 8 часов утра 8 сентября. А то обстоятельство, что удар армии Монури был окончательно сломлен, хотя эти два корпуса к нему еще не подошли, — достаточное доказательство того, что данный удар сам по себе не мог привести к получившемуся итогу.

Все же продолжавшаяся медлительность британцев 8, 9 и 10 сентября была полным отрицанием схемы Наполеона. И это оказалось роковым для возможности превратить отступление германцев в полный разгром. Тем самым была подготовлена почва для четырех долгих лет позиционной войны. Частично медлительность эта была вызвана наличием последовательного ряда водных преград — но в куда большей мере она обязана отсутствию инициативы и неумелому руководству. Сэр Джон Френч, видимо, мало доверял плану операции и еще меньше полагался на своего союзника. В результате он скорее топтался на месте, чем стремился ускорить свое движение. Кроме того, большую часть конницы он разместил на своем правом фланге и даже позади него, для обеспечения связи со своим французским соседом, а не в голове своих сил для преследования.[52] Только 11 сентября конница была по-настоящему брошена в преследование.

Наступление Франшэ д’Эсперэ шло еще медленнее: справа его тянул назад Фош, центр его медленно продвигался, но не смог быстро охватить отходящее крыло Бюлова, однако перед левым флангом дорога у него была полностью свободна.

Другая причина задержки лежит в тактике наступления. Старая идея выравнивания фронта все еще продолжала господствовать (фактически она держалась до 1918 года). В итоге, когда какой-нибудь корпус или какая-нибудь дивизия задерживались, то ради поддержания единообразного темпа наступления останавливались и ее соседи. Британцы и французы продолжали слепо придерживаться такой тактики. Лишь в 1918 году им пришлось понять, насколько глубоко они заблуждались. Германцы же использовали естественный и безыскусный метод действий — они следовали течению событий, заполняя пространство, где не встречали сопротивления, отыскивая свободные пути продвижения до тех пор, пока не упирались в усилившееся сопротивление.

Быть может, победа оказала бы более решительное влияние на сокращение срока войны, если бы ее создатель не был с самого начала отстранен от руководства операцией. Жоффр, ограничив мощь удара Галлиени, воспользовался первой возможностью, чтобы лишить его права руководить операцией. А ведь он имел возможность быстро использовать слабость противостоящей армии! Уже 11 сентября Жоффр сообщил Галлиени, что берет на себя непосредственное руководство армией Монури, предоставив Галлиени в Париже терзаться, видя, как плоды победы ускользают из рук его тугодума-начальника.

В течение всего сражения основным замыслом Галлиени было направление всех резервов на север — к тылам противника, хотя Жоффр неоднократно ему это срывал. Теперь, с устранением Галлиени, наступление приобрело чисто фронтальный характер, позволив германцам передохнуть, перегруппировать свои силы и прочно укрепиться на рубеже реки Эн. Только тогда (17 сентября) Жоффр сообразил, что, пожалуй, следует сосредоточить по железной дороге свежую группу войск за германским флангом для проведения нового маневра охвата. В результате операции, называемой «бег к морю», французы всегда оказывались «или слабее на один корпус, или опоздавшими на сутки» — пока позиционный фронт не вытянулся наконец до самого моря.

Но это было не единственным просчетом, не позволившим использовать временный беспорядок и нерешительность, господствовавшие за линией немецкого фронта. Печальный приговор генерала Эдмонда, официального английского историка, гласит:

«Если бы часть 14 британских территориальных дивизий и часть 14 конных бригад вместе с 6-й дивизией, все еще остававшейся в Англии, высадились на побережье канала и ударили по коммуникациям и тылу германцев, мог быть достигнут решающий тактический успех, и война была бы закончена».

Но как раз эта возможность при достижении рубежа реки Эн оказалась упущена. Даже официальная история отмечает, что «Перспективы прорыва никогда не были более яркими», нежели утром 13-го. Благодаря немецкой небрежности и инициативе различных младших командиров, пересечь реку удалось на обоих флангах. Но «ни в одном из донесений, поступивших генералу Хейгу, не был отмечен разрыв, образовавшийся между немецкими Первой и Второй армиями начиная с битвы на Марне…» Темп был потерян вследствие «нежелания Верховного командования оценить ситуацию». На 13 сентября «дивизии имели довольно осторожное и неторопливое продвижение», а «в указаниях главной квартиры не имелось вообще никакого намека на важность фактора времени».

«К вечеру 13 сентября ситуация полностью изменилась. Немецкие подкрепления, как было известно, уже прибыли, и на следующий день следовало ожидать резкого усиления сопротивления противника; однако указания Главной квартиры опять повторяли старую формулу, что „армия продолжит преследование“». «Не было никакого плана, никакой цели, не предусмотрено никаких мер для взаимодействия, когда дивизии вошли в сражение». А за их остановкой последовала кристаллизация фронта и позиционный тупик.

Но еще большая возможность была упущена Френчем восточнее: при достижении реки Эн кавалерийский корпус Конно и группа резервных дивизий оказались прямо напротив десятимильного разрыва в немецком фронте. Форсировав реку, конница продвинулась на 13 миль к северу от Суассона — но «ввиду опасности» была остановлена и «получила приказ отступить к мостам». Эта бессмысленная предосторожность лишила кавалерию последней возможности проявить себя — такая возможность никогда уже больше не появится на Западном фронте. А ведь под Суассоном кавалерийский корпус Конно оказался в 15 милях к северу от отступающего фланга немецкой Второй армии и в 40 милях позади позиций Третьей армии. «Нужно было только переместиться в восточном направлении через расположение противника и перехватить его коммуникации, чтобы обеспечить как минимум тревогу и беспорядок в его тылу».

Часто задавался вопрос, удалось ли бы избежать застоя позиционной войны, если бы Франция обладала Наполеоном? Хотя безграничная оборонительная мощь современного оружия и неповоротливость массовых армий 1914 года склоняют чашу весов скорее не в пользу подвижности и решительности маневра, однако пример вмешательства Галлиени говорит о другом. В 1914–1918 годах на Западном фронте Галлиени не только проявил одну из сторон чисто наполеоновской coup d’oeil. Его интуиция, смелость его маневра и его быстрота принятия решений столь резко отличали его от прочих французских, британских и германских командиров, что невольно приходишь к выводу — пожалуй, при помощи маневра в самом деле можно было вырвать решение из цепких лап позиционной войны раньше, чем военным профессионалам удалось бы затереть талантливого художника. Гипотеза эта подкрепляется тем фактом, что влияние Галлиени проводилось в самых неблагоприятных условиях.

Защита крепости всегда скована рядом правил и ограничений, которые предписывают чисто оборонительные действия и даже дают право коменданту крепости отказывать в поддержке полевым армиям, сужая его горизонт до непосредственной ответственности за свою крепость. Можно считать исключительно насмешкой судьбы, что главнокомандующий полевыми армиями пользовался старыми методами действий осадной войны — а комендант крепости наметил и организовал самый решительный маневр за всю войну. Если рассматривать войну как карточную игру, то Галлиени был важнейшим козырем Жоффра, тем самым джокером, который может изменить весь ход сражения. Позднее сам Галлиени полуиронически, полуогорченно заявил:

«Сражения на Марне не было вовсе. Инструкции Жоффра приказывали отойти к Марне и эвакуировать Верден и Нанси. Саррайль не послушался — и спас Верден; Кастельно держался за Гранн-Куроннэ — и спас Нанси. Я организовал наступление. А теперь утверждают, что главнокомандующий, отошедший далеко назад, когда я наступал, — руководил, предвидел и устроил все это… Трудно в такое поверить!»

Наиболее верна здесь первая фраза: «Сражения на Марне не было вовсе». Не было также в 1870 году и «сражения» под Седаном. Безумие Мак-Магона при столкновении с первым Мольтке оказалось уравновешено и даже превзойдено безумием второго Мольтке, испугавшегося только призрака.

Сцена 2. Легендарное сражение — Танненберг

Подобно Марне, великая германская победа под Танненбергом является памятником не менее выдающимся ошибкам.

Первая и наиболее популярная из легенд рисует нам романтический образ отшельника-генерала, в годы своей отставки посвящавшего все свое время любимому коньку — разработке гигантской западни будущему вторжению русских, изыскивая тропинки сквозь болота и изучая глубину дна тех болот, которые должны были поглотить русские орды. Настала война — и он смог претворить свои мечты в жизнь.

Следующая легенда, возникшая тогда, когда за фигурой Гинденбурга выросла тень Людендорфа, говорила о мастерском плане вторых Канн, задуманном и продиктованном en route — в поезде, по дороге в Восточную Пруссию, когда Людендорф еще подыскивал себе номинального начальника. Увы, реальная история должна рассеять все эти легенды.

Немцы, по преимуществу нация комбинаторов, нашли своего Галлиени в сочетании ума молодого штабного офицера и опыта старого корпусного командира. А им, в свою очередь, сильно помогло то, что русские командиры оказались способны сочетать в себе недостатки и Мольтке, и Жоффра. Конечно же, военная история современной России лишь предельно кратко излагает хронику вторжения в Восточную Пруссию.[53]

Человек, на котором в значительной степени лежала ответственность за эту необдуманную операцию, также несет ответственность и за неудачное вторжение в Восточную Пруссию, и за то, что оно началось прежде, чем русские оказались к нему готовы. Это был генерал Жилинский, начальник русского Генерального штаба до 1913 года. Это он заключил военную конвенцию с Францией, согласно которой Россия обязывалась на 15-й день мобилизации выставить армию в 800 000 человек. Это обязательство явилось непосильным напряжением для громоздкой русской военной машины. Начав работать, она сразу же затрещала по швам, вызывая многочисленные срывы и местные неудачи. Это также стало слишком сильным напряжением и для русского главного командования. В итоге оно принимало решения в состоянии повышенной нервозности и волнения.

Но конвенция не кончалась одним этим обещанием. Новый план предусматривал также наступление против германцев, проводимое одновременно с главным ударом, развиваемым против Австрии.

Как будто нарочно для того, чтобы усилить эти ошибки, план этот должен был проводиться в жизнь не теми, кто его разработал. Военный министр генерал Сухомлинов лишил их всякой возможности даже исподволь оказать на этот план какое-либо влияние. Сухомлинов, без сомнения, сам метил в главнокомандующие. Но и он был не одинок среди тех, кто был уверен в своих гениальных способностях как командира. Соперником его оказался сам царь, к ужасу всех своих министров предложивший взять верховное командование армией на себя. Но он с сожалением должен был уступить настояниям министров и назначил главнокомандующим великого князя Николая — который, по крайней мере, прошел школу солдата.

Все же царь ограничил своего главнокомандующего назначением к нему двух помощников. Одним из них был Янушкевич — придворный генерал, не пользовавшемся популярностью в действующей армии. Другим стал Данилов — способный, но действовавший по старинке военный. Он-то фактически и руководил русской стратегией.

С первых дней августа великий князь Николай Николаевич находился под непрестанным давлением союзника — Франции. Французы через русское министерство иностранных дел все время требовали от великого князя, чтобы он что-нибудь сделал, облегчив этим «чем-нибудь» нажим германцев на французов — и требовали сделать это быстро. Вторжение русских в Восточную Пруссию хотя и не началось ранее обещанного срока, но все же произошло раньше, чем сами русские оказались к этому готовы.

Восточная Пруссия представляла собой длинный кусок земли, пересекающий Неман и вдающийся в Россию. С севера она ограничена Балтийским морем, а с юга — русской Польшей. Вдоль длинной границы сосредоточивались две армии: 1-я (или Виленская) под начальством Ренненкампфа и 2-я (или Варшавская) под начальством Самсонова. Обе эти армии составляли группу, начальником которой являлся Жилинский.

План Жилинского был таков: Ренненкампф наступает в восточную часть Восточной Пруссии, притянув к себе этим германские силы, а два дня спустя Самсонов пересекает южную границу и наносит удар по тылу немецких войск, отрезая их от Вислы. Ошибка этого плана лежала не в замысле, а в выполнении. Потенциальная ценность его вполне подтверждается тревогой и разбродом в умах немецких штабистов, когда угроза стала вполне ясна.

Указанный план, не говоря уже о недостатках управления и негодности русских сил, страдал от двух естественных препятствий. Первое препятствие заключалось в том, что обе русские армии были разделены цепочкой Мазурских озер, протянувшейся на 50 миль. Эти озера, в сочетании с укрепленным районом крепости Кенигсберг, сузили фронт наступления Ренненкампфа до всего лишь 40 миль. Во-вторых, вторжение русских с юга затруднялось тем, что приграничная полоса, как препятствие против возможного вторжения германцев, намеренно была оставлена русскими пустынной, железных дорог здесь было очень мало, а грунтовые дороги — очень плохи.

17 августа Ренненкампф перешел восточную границу 6 72 пехотными и 5 кавалерийскими дивизиями. Проблема отражения такого двойного удара изучалась немцами с давних пор. Шлиффен считал, что следует использовать естественные препятствия местности, главным образом Мазурские озера, для решительного и мощного удара по одной из русских армий, подошедшей первой, а затем обратиться против второй армии. Но Притвиц, командующий германской армией в Восточной Пруссии, напоминал своего начальника Мольтке в боязни идти на сознательный риск. Опасаясь положиться на ландвер и на гарнизонные войска для усиления ими естественных препятствий и для задержки Самсонова, он оставил на южном фронте еще две дивизии XX корпуса (Шольтц). Остальные части 8-й армии — 7 дивизий пехоты и 1 кавалерийская дивизия — сосредоточились, чтобы отразить удар Ренненкампфа. А для того чтобы, как нарочно, затруднить свою задачу и заранее лишить себя возможности добиться быстрых и решительных результатов, Притвиц начал против русских фронтальное наступление. Получилось это так из-за ошибочного представления о занимаемой русскими позиции.

Бой был дан под Гумбинненом 20 августа. Германскому центральному корпусу (XVII, Макензен) пришлось вести атаку прямо в лоб русским. Результатом явился мощный контрудар, который морально повлиял и на успех, достигнутый корпусами, наступавшими на флангах. Несмотря на все это, Ренненкампф был уже готов отдать приказ об отступлении, спасая свой центр от охвата — но на следующее утро убедился, что вместо него отступили сами германцы.

Дело в том, что в день Гумбиннена Самсонов подошел к границе. Однако он так спешил, подхлестываемый телеграммами Жилинского, что войска его были утомлены и голодны, обозы двигались не в порядке и не в полном составе, а тыл пребывал в полном хаосе. С ним подошло 8 дивизий пехоты и 3 кавалерийских дивизии. Еще две дивизии шли позади.

XX корпус донес Притвицу о появлении армии Самсонова, причем силы русских были скорее недооценены, чем переоценены. Притвиц был взволнован этими новостями, хотя XX корпус оставался вполне спокоен. В этот вечер два работника штаба армии Притвица, генерал Грюнерт и подполковник Макс Гофман, беседовали после окончания работы, выйдя из штаба (который стоял тогда в Нейденбурге, чрезвычайно близко к южной границе). Внезапно появился Притвиц и позвал их в штаб. Там был и начальник штаба Вальдерзее, тоже нерешительный человек. Притвиц, явно взволнованный, сказал: «Я полагаю, господа, вы тоже получили свежие новости с южного фронта? Армия выходит из боя и отступает за Вислу».

Оба младших работника штаба запротестовали, говоря, что прежде надо закончить Гумбинненский удар, что для этого в их распоряжении еще достаточно времени и что, во всяком случае, поспешное отступление без боя позволит Самсонову (он был значительно ближе к Висле) отрезать главные силы германцев. Притвиц все же холодно заявил, что решение принято им окончательно, а остальное — не их дело, и что решает он, а не они. Затем Притвиц покинул штаб, оставив обоих офицеров спорить с Вальдерзее. Им удалось даже убедить его пойти на менее радикальные меры. Было решено для выигрыша времени и места организовать наступление против левого (западного) фланга Самсонова.

С этой целью с Гумбинненского фронта должны были быть сняты три дивизии и переброшены по железной дороге для усиления XX корпуса, а остальные оставшиеся там еще части (I резервный и XVII корпуса) должны были отступать на запад походным порядком. Этим решением была заложена основа для Танненбергского маневра.

Вернувшись в свой штаб, Притвиц согласился с этими изменениями первоначального решения и больше не заговаривал об отступлении за Вислу. На следующий день он проявил даже некоторую жизнерадостность и уверенность, когда поступили известия, что под Гумбинненом войска отступили благополучно, и что Самсонов почти остановился.

22 августа, когда штаб перешел севернее, в Мюльгаузен, была получена неожиданная телеграмма, произведшая впечатление разорвавшейся бомбы. В ней сообщалось, что в пути уже находится специальный поезд, везущий нового командующего армией и нового начальника штаба. Командующим был генерал Гинденбург, начальником штаба — генерал Людендорф. Полчаса спустя пришла задержавшаяся телеграмма, уведомлявшая Притвица и Вальдерзее об их замене.

Только позднее изумленный штаб узнал причины такой неожиданной замены. Дело заключалось в следующем: в то время как Притвиц ушел из штаба, он не только позвонил по телефону Макензену и другим командирам корпусов, сообщив им, что он собирается отступить за Вислу, но также связался с главным командованием (тогда размещавшимся в Кобленце на Рейне). Он даже заявил Мольтке, что рубеж Вислы ему удастся удержать, лишь получив подкрепления. В довершение своего безумия, вызванного потерей самообладания, Притвиц, вернувшись, позабыл сообщить своему штабу об этой беседе и тем самым исключил возможность предупреждения ими Мольтке о принятых изменениях.

Мольтке, которому вскоре самому суждено было потерять самообладание и предаться пессимизму, теперь поспешил принять нужные меры, чтобы быстро пресечь подобные настроения у подчиненного.

Он немедленно стал озираться в поисках решительного человека и остановился на Людендорфе, только что вырвавшем победу под Льежем и предотвратившем вполне вероятное поражение. Затем он выбрал Людендорфу командующего — следующий шаг, воспринимавшийся как нечто второстепенное. Людендорф был вызван в Кобленц, куда он и прибыл 22 августа. Там ему разъяснили создавшуюся в Восточной Пруссии обстановку, и он отправил свои первые приказы непосредственно командирам корпусов армии Притвица, сел в поезд, отправлявшийся за его новым командующим, и в Ганновере подобрал своего «командующего» — Гинденбурга.

Остановимся на минутку, чтобы поближе рассмотреть этот восхитительный и любопытный образчик германской системы управления. Первым подбирают начальника штаба и с ним одним совещаются, а руководящая фигура — командующий — ждет в Ганновере, предоставленный самому себе. С ним даже не думают встретиться и посоветоваться. Начальник штаба сначала отдает по телефону приказы, а затем уже попутно собирает свои вещи. Однако ирония судьбы была в том, что план операции оказался уже намеченным, а необходимые для этого распоряжения на передвижения уже отданы гораздо более молодым офицером Генерального штаба — Гофманом, которому суждено было и при Людендорфе остаться в штабе во главе оперативного управления.

Более того, расчетливая дерзость этого плана обязана более раннему опыту Гофмана. Именно Шлиффен, гениальный провидец, в свое время выбрал этого чертовски блестящего молодого капитана, которого многие считали просто остроумным бездельником, и послал его наблюдателем к японской армии во время ее войны с Россией.

Здесь Гофман многое узнал о русской армии; узнал он среди прочего и историю того, как два генерала — Ренненкампф и Самсонов — крупно поссорились на платформе железной дороги в Мукдене, причем дело чуть не дошло до оскорблений действием. Поэтому он полагал, что вряд ли Ренненкампф будет спешить, развивая свой натиск от Гумбиннена, чтобы помочь Самсонову. В Манчжурии он также познакомился с недопустимой беспечностью действий русских — знание этого позволило ему в августе 1914 года считать подлинными перехваченные по радио приказы русских командующих, передававшиеся открытым текстом. Между тем все его подчиненные не доверяли этим приказам и склонны были скорее смотреть на них как на искусную ловушку.

Это кажется парадоксом, но на самом деле проведение в жизнь плана Гофмана и его развитие Людендорфом было скорее заторможено первоначальными приказами самого Людендорфа. Чтобы пресечь в корне влияние Притвица, Людендорф телефонировал из Кобленца непосредственно командующим корпусами и приказал им до прибытия нового командующего действовать самостоятельно. На фронте Ренненкампфа I резервный и XVII корпуса использовали это право для дневки и прекратили свое отступление на запад. Другой помехой в быстроте развития операции было то, что весь штаб 8-й армии должен был отправиться назад в Мариенбург и там встретить новое командование.

Прибыв туда 23-го числа, Людендорф был приятно удивлен тем, что движения войск производятся в соответствии с планом, начавшим складываться у него в голове, и утвердил распоряжения Гофмана. На следующий день выяснилось, что Ренненкампф не перешел к преследованию, и Людендорф расширил план, ускорив отступление I резервного корпуса (Белов), с тем, чтобы этот корпус мог ударить по правому флангу Самсонова.

Затем 25 августа перехваченные русские радиодонесения указали ему на медлительность Ренненкампфа, и Людендорф задумался о том, что можно использовать и XVII корпус (Макензен), оставив против Ренненкампфа для наблюдения за ним только кавалерийскую завесу. Таким образом он сможет сильно ударить не только по одному, но по обоим флангам Самсонова и провести решающий двойной охват. Упущенное время дневки к несчастью для лелеемого им теперь плана, нельзя было наверстать даже форсированными маршами.

В это время Самсонов двигался вперед, подгоняемый телеграммами Жилинского, который вбил себе в голову, что германцы делают то, что предполагал Притвиц — то есть отступают к Висле. Подгоняя Самсонова, чтобы тот отрезал германцам путь отступления, Жилинский не только позабыл подогнать также и Ренненкампфа, но даже отвел его, приказав осадить Кенигсберг. В это время армия Самсонова растянулась на 60 миль по фронту, а ее правый фланг, центр и левый фланг были разорваны широкой полосой преград. Если бы войска обладали хорошей подвижностью, это было бы ее преимуществом. Но с частями, тяжело волочившими ноги, и вдобавок при плохих дорогах это стало большой опасностью. А попытка к углублению на территорию врага по мере наступления на запад, дробила армию на части, ставя ее под угрозу самоуничтожения.

XX корпус Шольца медленно отходил перед наступавшим центром русских (XIII и XV корпуса), заворачивая на запад к рубежу Алленштейн-Остероде. Опасаясь как утомления, так и влияния дальнейшего отступления, Людендорф приказал I корпусу Франсуа 26 августа атаковать возле Усдау и прорвать левый фланг русских (1-й корпус и две кавалерийских дивизии). Франсуа возражал, что часть его войск, три четверти полевых орудий, все тяжелые орудия и колонны с боевыми припасами еще не прибыли; он предлагал вместо фронтальной атаки произвести охват фланга русских. Людендорф отклонил эти возражения. Ради выигрыша времени он жертвовал тактическим успехом. Но Франсуа вовсе не хотелось повторить опыт Макензена под Гумбинненом. Он уклонился от активного сопротивления русским, прибегнув к пассивному противодействию приказам Людендорфа и ограничившись занятием только близкого рубежа. XX же корпус Шольца избежал опасности благодаря бездействию измученных войск Самсонова: например, один корпус за 12 дней прошел более 150 миль по дорогам, которые большей частью были покрыты глубоким песком.

Но 26 августа все же не прошло без серьезных боев. Далеко на другом фланге правое крыло русских (VI корпус и одна кавдивизия), отделенное двухдневным переходом от остальных частей армии, встретило близ Лаутерна два германских корпуса, следовавших с Восточного фронта назад. Правое крыло русских было отброшено в беспорядке, но атаки Белова и Макензена производились почти без всякого взаимодействия, а войска были измотаны форсированными маршами; поэтому преследование организовано не было. В итоге правое крыло русских, хотя и дезорганизованное, смогло благополучно отойти.

Все же некоторые дивизии были прижаты спиной к озеру Боссау, причем в панике часть бойцов утонула. Из этого частного эпизода выросла легенда, будто бы Гинденбург завлек армию Самсонова в озера и болота, потопив тысячи солдат.

Действительный кризис всего сражения наступил 27 августа. В это утро Франсуа, теперь в изобилии снабженный снарядами, начал сильную бомбардировку левого фланга русских под Усдау. Русские войска не выдержали на голодный желудок действия тяжелой артиллерии германцев и обратились в бегство, не дождавшись даже появления германской пехоты. Франсуа отдал приказ о преследовании русских в направлении на Нейденбург, чтобы пройти по тылам русского центра. Но контратака русских по его внешнему флангу заставила его повернуть к югу против Сольдау. На рассвете 28 августа он обнаружил, что разбитый левый фланг русских поспешно отошел от Сольдау за границу, и тогда вновь повернул свои войска на восток к Нейденбургу.

Время, упущенное 27 августа, было компенсировано тем, что русские, на свою погибель, продолжали углубляться на запад. Хотя Самсонов еще накануне ночью знал, что его правый фланг разбит, а левый находится под ударом, он все же приказал центру армии продолжать наступление на север. Его можно обвинить в излишнем оптимизме. Объяснить его действия можно двояко: или он считал своим долгом слепое выполнение приказа, стараясь во что бы то ни стало справиться с поставленной ему задачей — или же он не хотел отступать, когда Ренненкампф, старый его враг, наступал. Наступление это, вероятно, спасло Самсонова от возможного тяжелого удара, так как Шольц имел приказ Людендорфа вмешаться в бой после атаки, развиваемой Франсуа.

Центр русских вызвал несколько трещин во фронте Шольца, хотя этого удалось добиться ценой крайнего напряжения войск. Эти трещины, видимо, на мгновение надломили самообладание Людендорфа, заставив затрепетать и его нервы, потому что он приказал Франсуа послать Шольцу подкрепления, а с остальными частями корпуса двинуться на северо-восток к Лана, чтобы ударить по тылам центра русских. Это направление проходило через густые леса и давало Франсуа меньше времени и возможностей отрезать русским путь к отступлению. К счастью, Франсуа вновь игнорировал этот приказ и продолжал преследование в направлении Нейденбурга.

Вскоре после полудня Людендорф обнаружил, что русские не только не пытаются расширять и углублять трещины на фронте Шольца, но, видимо, отступают. Поэтому он направил Франсуа новый приказ: не только двигаться на Нейденбург, но и, пройдя его, идти на восток к Вилленбургу. В ночь на 29 августа части корпуса Франсуа цепью окопавшихся постов блокировали дорогу от Нейденбурга к Вилленбургу, образовав таким образом преграду поперек пути отступления русских. Теперь русские были вынуждены поспешно отступать через густые леса, которых удачно избежал Франсуа, и в этих лесах совершенно перемешались. Русский центр (XIV, XV и половина ХХШ корпуса) был отрезан от тыла, а пути его отступления были преграждены. Фактически его больше не существовало. Он превратился в толпу голодных и измученных людей, беспорядочно и нерешительно пробивавшихся сквозь огневое кольцо германцев и тысячами сдававшихся в плен.

В последней сцене этой трагедии сыграл роль сам Самсонов. 27 августа он выехал из Нейденбурга, чтобы самому взять на себя управление боем, но уже ничего не смог сделать и сам был захвачен водоворотом отступления. Не будучи в состоянии чем-либо помочь, он повернул обратно на юг 28 августа и, пробираясь со штабом верхом сквозь густые леса, заблудился. В темноте он отошел в сторону. Отсутствие штабом не было замечено его, пока вблизи не раздался отдельный выстрел. Самсонов лишил себя жизни, не желая пережить поражения своей армии.

Но когда он умирал, поражение еще не было столь велико, как велико оказалось отчаяние командующего — да оно еще и не являлось столь безусловным. Если бы центр русских оказался в состоянии реорганизоваться и попытаться энергично прорваться, быть может, попытка эта увенчалась бы успехом. Дело в том, что преграда Франсуа была тонка, и ему самому извне угрожала опасность в лице 1-го корпуса Артамонова, который после своего поражения под Усдау и отступления за границу теперь был усилен свежими частями и шел на выручку Самсонову.

Донесения летчиков еще 29 августа предупреждали Франсуа о грозившей ему опасности, но он стойко отказывался снять свою «блокаду», хотя и выделил столько сил, сколько представлялось возможным, чтобы задержать наступление русских у Нейденбурга. Тем не менее 30 августа город пришлось отдать, но Людендорф уже выслал подкрепления, и Артамонов, почти ничего не сделав, чтобы развить свой успех, 31 августа вновь отступил к югу.

Все же причина слабости Франсуа, позволившей части армии Самсонова избежать охвата, заключалась в том, что Макензену и Белову не удалось присоединиться к Франсуа с востока. Поэтому преграда не была ни столь крепка, ни столь плотна, как это следовало бы.

Вследствие неудовлетворительного взаимодействия Макензена и Белова, а также отсутствия четкого руководства сверху корпуса их прекратили преследование правого фланга русских и повернули на север против Алленштейна, двигаясь по истинно германской привычке «на выстрелы» — вместо того чтобы, подобно Ганнибалу, захлестнуть петлю вокруг арьергардов противника.

Людендорф, терзаемый боязнью наступления Ренненкампфа и желанием быстрее уничтожить Самсонова, отдал ряд противоречивых приказов, которые не могли помочь выйти из неразберихи. Его приказы не могли распутать ту кашу, которую заварили Макензен и Белов. В итоге он больше рисковал и меньше выигрывал. Он слишком медленно сжимал клещи охвата и оставил на юго-востоке разрыв, через который фактически и ускользнула часть русского 13-го корпуса. Ускользнул бы, пожалуй, и весь корпус, если бы не Макензен, который по личной инициативе повернул вновь на юг, чтобы закрыть этот разрыв, а также если бы русские не были настолько ослеплены и не обезумели от паники.

Все же было захвачено 92 000 пленных, уничтожено два с половиной корпуса, а оставшаяся половина армии Самсонова сильно потрясена, особенно морально. Учитывая случайности войны и трудности, сопряженные с действиями в слабо окультуренной области, победу под Танненбергом можно считать великим достижением — как оно и стало в истории войны. Но не Людендорф привел к победе, задумав эту операцию, и еще в меньшей степени эту заслугу можно приписать Гинденбургу. Замысел этой операции принадлежит в первую очередь Гофману. Притвиц и Людендорф по очереди разделяют честь принятия его плана, а Людендорф заслуживает дополнительной благодарности за некоторое развитие этого плана. Нельзя также приписывать Людендорфу главную роль в успешном проведении этой операции. Здесь основная заслуга приходится на долю Франсуа. Против Людендорфа же может быть выставлен тот факт, что его первая телеграмма из Кобленца была первой и решающей причиной срыва полного окружения армии Самсонова.

Танненбергское сражение не было, как это иногда утверждают, заранее подготовленными и разработанными Каннами. Целью этой операции было сломить силы русских и не допустить их вторжения в Германию; идея же двойного охвата возникла значительно позже и стала осуществимой лишь тогда, когда выяснилось, что Ренненкампф продолжает оставаться пассивным. Идея родилась позднее, равно как и мысль дать такое название победе.

Приказ Людендорфа о преследовании на 28 августа был помечен «Фрогенау». Гофман сказал ему, что он сможет легко смыть с Германии позорное пятно, пометив приказ названием находившегося впереди города — Танненберга, где в 1410 году тевтонские рыцари потерпели знаменитое поражение.

Сцена 3. Человек, который показал фокус с армиями и остался без них — Лемберг

Никакой другой человек в Европе не работал на войну больше, чем Конрад фон Хетцендорф, начальник Генерального штаба австро-венгерской армии. Никто не превзошел его в активности. И судьба решила, что он первым из всех военных руководителей должен попасть в наибольшую беду в первом столкновении армий.

При этом он, возможно, являлся самым способным стратегом среди своих коллег. Мольтке, Жоффр и великий князь Николай были добросовестными пехотинцами, заметно различавшимися характером, но не темпом. Они были медлительны и медленно думали, тогда как у Конрада имелось живое мышление и способности для смелого маневра. Его стратегия совмещала дух художника с гибкостью акробата. Если его идеи были ограничены стенами военной школы XIX века, то они все же представляли ее лучшие плоды.

Он имел лишь один недостаток — нежелание оценить растущую роль, которую в современной войне играют материальные факторы. Испытывая некоторый недостаток тактических способностей, Конрад стремился выиграть на стратегическом уровне, где его виртуозные способности могли развернуться во всю ширь. Когда он столкнулся с сопротивлением, он просто давил все сильнее — до тех пор, пока не сломал себе руки.

Австрийская армия была самой отсталой по оснащению среди всех армий великих держав; ее полевая артиллерия была меньше по численности и имела меньшую дальность стрельбы; до двух третей винтовок были старого образца, последней четверти прошлого века, а ее резервы были настолько плохо подготовлены, что уже в сентябре войска, удерживавшие проходы в Карпатах, вооружались однозарядными винтовками; ее транспорт был настолько плох, что его пришлось дополнять тяжеловесной коллекцией различных крестьянских телег, забивших все дороги. Но при всех этих помехах энергичным маневренным действиям обучение австро-венгерской армии было целиком посвящено наступлению. Это безумное увлечение, стоящее в противоречии с тактическими возможностями, судя по всему, являлось следствием влияния Конрада фон Хетцендорфа, который самостоятельно составлял руководства, на которых обучалась армия.

Если тактическая составляющая его плана была хрупка, его стратегическое положение было удачным. Польский выступ, глубоко вдающийся между челюстями австрийской и немецкой территории, на карте смотрелся настолько лакомым куском, что любому, даже самому неопытному стратегу должна была прийти в голову идея откусить это. Безусловно, волновала она и Конрада. Он мечтал о стратегических клещах: его собственные армии наступали из Галиции, а немцы двигались им навстречу из Восточной Пруссии. Такой маневр отрезал русские армии на широких равнинах Польши. Но для воплощения этого проекта в жизнь требовалось тесное военное сотрудничество обоих союзников.

Германия долго решалась сконцентрировать свои начальные усилия против Франции. На совещании в 1909 году Мольтке сказал Конраду, что он надеется покончить с Францией в течение шести недель, а затем перебросить свои силы на русский фронт для поддержки Австрии. Возможно, из-за этого немецкого решения Конраду следовало прибегнуть к обороне до прибытия немецкой поддержки. Если бы он сделал так, то и география, и российская неторопливость сработали бы в его пользу, дав возможность выиграть время. Реки и ручьи, текущие на север от Карпат, неизбежно обеспечили бы русским серию препятствий, а медленный темп сосредоточения российских армий отсрочил бы серьезную опасность.

Но чтобы выиграть время, Конрад видел только одну форму действия — наступление. С этой навязчивой идеей сам долгий процесс русской мобилизации служил ему в качестве оправдания. Чем быстрее он нанесет удар, тем меньшими окажутся силы, которые он должен будет встретить. Было подсчитано, что к двадцатому дню мобилизации (18 августа) русские на австрийском фронте будут иметь 31 дивизию, к тридцатому дню число дивизий вырастет до 52. Конрад рассчитывал, что к первой дате он будет иметь явное превосходство над русскими, а вот ко второй оно уже окажется сомнительным. Это стало для него стимулом к немедленному действию — хотя сейчас подобное решение можно расценивать как необоснованный оптимизм.

Но Конрад имел в виду данное Мольтке в 1909 году неопределенное обещание, что немецкие силы в Восточной Пруссии также предпримут наступление. Хотя никаких подтверждений этому сделано не было, он продолжал рассчитывать на такое наступление.

В этом смысле германский Генеральный штаб несет некоторую ответственность за то, что был не в состоянии отрезвить Конрада. Вместо этого Мольтке сам строил воздушные замки, рассуждая о возможности «загнать русских в Припятские болота и утопить их там». Но, конечно же, в первую очередь обмануть себя стремился именно Конрад — вместо того, чтобы воздерживаться от возможности продемонстрировать свое искусство. Его две самых сильных армии, 1-я и 4-я, были собраны на левом фланге фронта в Галиции, подготовленные для удара на север, в то время как 3-я армия прикрывала их восточный фланг. Сюда же в скором времени должна была присоединиться 2-я армия, пока задействованная в «прогулке» на Сербском фронте.

Конрад допустил возможность того, что русские, вместо того, чтобы сбиться в Польском выступе и дать себя окружить там, могут сосредоточиться для наступления против его восточного фланга. В этом случае он предполагал отвести свои армии, расположив их на линии, проходящей через Лемберг; но так как подобная возможность не согласовалась с его желаниями, он не относился к ней достаточно серьезно. Этому вдобавок способствовали ошибки полученных австрийской разведкой данных, на которые Конрад целиком положился. У него имелось более чем сто тысяч кавалерии, но только 42 аэроплана, причем не все они были пригодны к эксплуатации.

Австрийское наступление «возглавляли значительные силы кавалерии», высланные 15 августа в стомильный рейд, который должен был нащупать фронт, имевший 250 миль в ширину. За несколько дней «столь много лошадей повредили спины, что некоторые дивизии были полностью выведены из строя». Лишь небольшая часть достигла противника, который не использовал кавалерийской разведки; в итоге эта часть австрийской кавалерии наткнулась на русскую пехоту, которая нанесла им тяжелые потери. Австрийская официальная история откровенно признает, что «результаты дальней кавалерийской разведки не стоили принесенных жертв».

Но и тех слабых намеков, что удалось добыть, хватило Конраду для вывода, что русские собираются в соответствии с планом — с его планом. Поэтому 20-го он отдал роковой приказ о наступлении на север вглубь Польши. Действуя вслепую, австрийская пехота устремилась в направлении Люблина, в то время как Конрад, пребывая в заблуждении, выражал уверенность в том, что «нет никаких признаков перемещения русских с востока на правый фланг».

Его иллюзии вскоре были жестоко развеяны: целых две русских армии направлялись к его флангу. В отличие от немцев, Конрад, похоже, слишком поздно обнаружил возможность перехвата приказов противника, отданных по радио, хотя и научился этому вовремя, чтобы не попасть в ловушку, в которую слепо направлялся.

Для сравнения — замысел русского плана был разумным и простым. Он предполагал два принципиально разных варианта действий, но изначальные распоряжения были отданы так, что годились для обоих. В любом случае все выступы в линии фронта к западу от Варшавы и Вислы должны были быть эвакуированы. Русские войска были разделены на две группы: одна формировала Северо-Западный фронт перед Восточной Пруссией, а другая — Юго-Западный фронт перед Восточной Галицией. Каждая группа состояла из трех армий, а четвертая охраняла ее внешний фланг. Если бы немцы сосредоточились для наступления против России, альтернативой стал бы план «Г» («Гер-мания»), согласно которому русские войска должны были отступить на север и на юг линии, проходящей через Брест-Литовск, и в случае необходимости отступать все дальше — вплоть до прибытия войск из Сибири и Туркестана, которые позволили бы им начать контрнаступление. Если бы немцы направили основные усилия против Франции и по-прежнему бездействовали на Востоке, в действие вступил бы план «А» («Австрия»). Согласно ему, юго-западная группа войск, усиленная одной армией из северо-западной, начала бы наступление против австрийцев: оставшаяся часть северо-западной группы вторглась бы в Восточную Пруссию.

В свете ортодоксальной теории этот план проведения двойного нападения в двух удаленных друг от друга точках и в противоположных направлениях может показаться неразумным и подвергнуться преждевременному осуждению. Его оправдание заключается в слабости немецких войск в Восточной Пруссии и в важности отвлечения их усилий, направленных против Франции — как это и вышло в действительности. Этот план также позволил бы защитить фланг основного наступления и в случае успеха сократить фронт, в то же время проложив путь для решающего наступления основного войска в Силезию. Все это веские аргументы. Кроме того, из-за плохой связности было бы затруднительно эффективно использовать большее количество войск со стороны Галиции. Недостатки этого плана в большей степени заключаются в проведении северного наступления и грубости использованных средств, чем в самом замысле в целом. К сожалению, эти недостатки усугубило давление, оказанное Францией на российское командование с целью подстегнуть его действия.