История Первой мировой войны

Россия, пойманная врасплох и поставленная перед угрозой объединенной группы, уступила, глубоко затаив злобу. Обида эта усугублялась еще и чувством горечи от утраты своих позиций на Балканах. Извольский почувствовал, что он не только проиграл, но и был обманут. Вскоре, сложив свои полномочия, министра он отправился посланником в Париж — ярым врагом союза с Германией. Это оказалось еще одним важным личным фактором. Австрия же, упоенная своим первым успехом в подражании германскому методу политики — действию бронированным кулаком, — продолжала и дальше применять этот метод.

Обман Эренталя относительно Боснии ярко выделяется среди прямых причин, приведших к войне. Конфликт этот очень усложнил обстановку, потому что в период 1906–1914 годов наблюдалось улучшение официальных отношений Германии по крайней мере с Францией и Британией. Отношения эти были бы еще лучше, если бы не непрестанный, чрезмерный рост германского флота.

Теперь легко разглядеть, что поддержка кайзером антибританских морских амбиций Тирпица вызывалась в то время главным образом бахвальством — но тогда это выглядело скорее как постоянная преднамеренная угроза. И даже когда кайзер пытался исправить положение, методы его действий были неудачны. Способ расположить к себе чувства Англии выразился в его знаменитом интервью, опубликованном в 1909 году в «Дейли Телеграф». Он говорил в нем, что британцы «полоумны, как зайцы в марте», не признают его дружбы, и «он сам является исключением в своей стране, в общем недружелюбно расположенной к Англии». Заявление это, не смягчив опасений Британии, вызвало громкий протест в Германии и привело к публичному опровержению Бюлова. Таким образом, это только ослабило возможность кайзера крепко держать в руках германские партии, стоявшие за войну.

Все это привело к тому, что кайзер заменил Бюлова на должности канцлера Бетман-Гольвегом — человеком, жаждавшим мира, но мало способным сохранить его. Он поспешно начал переговоры об англо-германском соглашении и нашел у либерального правительства (полномочия которого были продлены выборами 1910 года) горячий отклик. Однако на пути к практическим результатам этих стремлений встал ряд препятствий: во-первых — оппозиция Тирпица какому бы то ни было ограничению Германии в морских вопросах; во-вторых — требование сформулировать это соглашение так, чтобы исключалась всякая возможность выступления Британии в поддержку Франции.

Это было слишком очевидным стратегическим ходом, и сэр Эдуард Грэй дал единственно возможный ответ на это: «Нельзя искать новых друзей за счет отказа от старых».

Тем не менее общая атмосфера несколько разрядилась, хотя германская пресса и кайзер все еще страдали англофобией. Англофобия эта была обязана главным образом чувству разрушенных надежд и широко пропагандируемой мысли, что король Эдуард VII задумал широкое враждебное окружение Германии. Едва ли не самым ярким подтверждением этой мысли было мнение, что посещение в 1908 году британским королем австрийского императора Франца-Иосифа было шагом к тому, чтобы оторвать Австрию от Германии. Ныне из австрийских архивов нам известно, что король фактически просил у Франца-Иосифа помощи, чтобы сгладить трения между Британией и Германией, и расценивал германо-австрийский союз как естественную связь. Но все же переговоры помогли установлению несколько лучших отношений между британским и германским министерствами иностранных дел и привели их к обоюдному урегулированию различных спорных вопросов. Взаимоотношениям помогла также договоренность Франции и Германии относительно Марокко.

Весьма характерно, что вслед за этим, пусть и небольшим, но все же урегулированием международной обстановки возник новый кризис. Кризис этот, как ни странно, был вызван миролюбиво настроенным министром иностранных дел Кидерлен-Вахтером, против которого выступил кайзер — новое проявление нерасчетливой двойственности, опасной особенности германской политики. В июне 1911 года Кидерлен-Вахтер целью подтолкнуть Францию к уступке Германии концессий в Африке отправил к Агадиру канонерскую лодку. В ответ на это Ллойд-Джордж, ранее противник бурской войны и вождь пацифистов в британском кабинете, публично выступил с речью, в которой предостерегал Германию об опасности подобной угрозы миру. Эффект этой речи вместе с решительным подчеркиванием готовности поддержать Францию потушил искру, которая вот-вот могла привести к мировому пожару.[17]

Чувство обиды сильнее, чем когда-либо, подогрело общественное мнение Германии, и страна с энтузиазмом приветствовала новое увеличение германского флота. Однако последовавшая вскоре договоренность относительно Марокко отмела серьезный источник трений между Францией и Германией. Это косвенно помогло созданию лучшей официальной атмосферы, в результате которой в 1912 года в Германии смогла работать миссия Хальдана. Но и Хальдан должен был сознаться, что его «духовная родина» стала «пороховым погребом» — хотя он поделился своими опасениями только с товарищами по кабинету.

Все же рост партии войны в Германии сопровождался сплочением и тех элементов, которые стояли за мир, причем больше всего их было среди социалистов. Миролюбие германского канцлера оставляло открытой дорогу для дальнейших переговоров и соглашений.

В это самое время на Балканах вновь запахло порохом. Бессилие Турции и пример Италии, занявшей Триполитанию, подтолкнули Болгарию, Сербию и Грецию выступить с требованием автономии для Македонии как средства изгнать Турцию из Европы. Турки быстро потерпели поражение.[18]

Долей Сербии в добыче была Северная Албания. Но Австрия, уже ранее опасавшаяся амбиций сербов, не хотела позволить славянскому государству получить доступ к Адриатике. Она мобилизовала свои войска, и ее угроза Сербии, естественно, вызвала в ответ подобную же подготовку в России. К счастью, Германия стала на сторону Британии и Франции, чем предупредила новый конфликт.

Однако договоренность этих держав явилась причиной нового кризиса. Возникновением Албании в качестве независимого государства было нарушено равновесие при распределении добычи. Теперь Сербия потребовала себе часть Македонии. Болгария отвергла ее притязания и вынуждена была склониться только перед объединенным силами Сербии и Греции. В конфликт была втянута и Румыния, а Турция под прикрытием столбов пыли, поднятых «собачьей свалкой», смогла частично вернуть себе потерянное.[19]

В результате всего произошедшего больше всех выиграла Сербия, а Болгария оказалась неудачником. Это было совсем не по вкусу Австрии, и она предложила болгарам летом 1913 года немедленно напасть на Сербию. Германия удержала Австрию, посоветовав проявить большую умеренность — и тут же сама необдуманно дала повод к новой обиде России, занявшись установлением контроля над турецкой армией. Россия увидела, как увядают ее мечты о Дарданеллах, а русские министры пришли к заключению, что мечты эти получат шанс на осуществление лишь в том случае, если вспыхнет всеобщая европейская война — очень опасный образ мыслей!

Ближайшей целью русских было восстановление поколебленного влияния России на Балканах, и они пытались склонить на свою сторону Румынию, что являлось первым шагом к образованию нового Балканского союза. Намерение это вызвало новую тревогу в Австрии, хотя вскоре внимание последней было отвлечено неизменными трениями среди ее разнородных подданных.

Для подавления недовольства хорватов и сербов внутри страны и в аннексированных провинциях, а также румынских подданных в Трансильвании Австрия применила грубую силу. Это же средство она попыталась применить и к внешнему государству — Сербии, которая представляла собой естественный пункт притяжения для всех беженцев из австрийских владений. Руководство Австрии понимало, что война станет лучшим средством затушить разногласия внутри страны. В этом понимании оно не было одиноким. Народные волнения в России, только частично подавленные применением нагаек и ссылок, а также агитация в Германии за всеобщее избирательное право заставляли воинствующие партии во всех этих странах смотреть на войну как на лекарство от напастей.

В течение последнего года возбуждение нарастало со всех сторон: воинственные речи, статьи, слухи, пограничные инциденты. Доверенное лицо президента Вильсона, полковник Хауз, уехал из Берлина с твердым убеждением, что военная партия решится на войну при первой же возможности и заставит кайзера отречься от престола, если он будет противиться желанию этой партии. Вдобавок возбуждение сторонников войны было усилено законом о трехгодичной службе, который был проведен во французской армии как средство против недостаточности людских запасов Франции; стимулом к этому явилось недавнее расширение германской армии.

Все же германский посол во Франции донес Бетману-Гольвегу, что

«несмотря на шовинистическое поведение многих кругов и общую мечту вернуть потерянные провинции, французская нация в целом может быть охарактеризована как нация, желающая мира».

Что касается настроений Пуанкаре, то самое большее, что можно было о них сказать, выразил он сам словами: «Франция не хочет войны, но и не боится ее».

Тем не менее в другом месте часть Европы была уже посыпана порохом, и роковая неизбежность войны была близка.

Фатальная искра была выбита 28 июня 1914 года в Сараеве, столице Боснии. Первая жертва была отмечена иронией судьбы. Пылкие славянские националисты, стремясь подтолкнуть свое дело убийством эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника Франца-Иосифа, вычеркнули из списка живых единственного влиятельного человека в Австрии, который был их другом. Франц-Фердинанд лелеял мечту о такой реконструкции государства, при которой различные национальности были бы связаны не мертвым узлом власти сверху, а федерацией.[20] Но для большинства славян Боснии он являлся только символом насилия — крайние же националисты, замышлявшие его убийство, имели тем больше причин его ненавидеть. Ведь мечта Франца-Фердинанда о внесении спокойствия внутри страны путем федерации должна была разрушить их мечту — оторваться от Австрии, примкнуть к Сербии и образовать расширенное Юго-Славянское государство.

Кучка юных заговорщиков искала и получила помощь от сербского тайного общества, известного под названием «Черная рука». Общество это состояло главным образом из армейских офицеров, образовавших группу, враждебно настроенную к гражданскому правительству Сербии. Слухи о заговоре вроде бы дошли до ушей министров, и на границу были посланы приказы перехватить заговорщиков. Но так как «охранители» — пограничная стража — также были членами «Черной руки», то меры предосторожности, естественно, не были приняты. Кажется, хотя наверняка утверждать нельзя, смутное предостережение было послано даже в Вену.[21] В чем не может быть уже никакого сомнения, это — в поражающей беспечности австрийских властей при охране эрцгерцога и циничном равнодушии к несчастью с этим крайне непопулярным наследником престола. Потиорек, военный губернатор Боснии и будущий руководитель наступления против Сербии, даже если бы он был заговорщиком, не мог сделать большего для облегчения задачи убийцам. Поэтому трудно отказаться от подозрения, что он им и был.

Первая попытка покушения во время проезда эрцгерцога к городской ратуше сорвалась. Потиорек так неловко организовал возвращение, что автомобилю эрцгерцога пришлось остановиться… Раздались два выстрела, смертельно ранившие эрцгерцога и его морганатическую супругу, презираемую двором. Эрцгерцог умер в 11 часов утра.

Весть о преступлении вызвала ужас и возмущение во всех странах — за исключением Австрии и Сербии. Сербская пресса с трудом скрывала свою радость; еще меньше ее скрывала сербская общественность. Сербское правительство, измученное балканской войной и всей душой стремившееся к миру, чтобы закрепить за собой добычу этой войны, было вынуждено подать в отставку за одно только предложение произвести расследование убийства. Последствия необдуманной смены министерства в такое тяжелое время были роковыми.

Расследование, производившееся австрийской полицией, также велось спустя рукава. Через 24 часа Визнер, командированный Австрией для руководства следствием, донес, что хотя сербское общество и чиновники замешаны в этом деле, «нет доказательств участия в преступлении сербского правительства… Напротив, есть основание полагать, что оно стоит совершенно в стороне от этого покушения…».

Решение Австрии было быстрым, хотя долго избегали всякого внешнего проявления этого решения. Граф Берхтольд, министр иностранных дел, придавший оттенок элегантности жульническим замашкам, унаследованным от Эренталя, грациозно и с благодарностью схватился за возможность вернуть империи и себе потерянный престиж. Через день после убийства он объявил, что настало время раз и навсегда рассчитаться с Сербией за все — слова, которые Конраду фон Хетцендорфу[22] показались отголоском его собственных перманентных порывов к войне. Но Берхтольд встретил неожиданное препятствие в лице графа Тисы[23], серьезно возражавшего против такого поворота дела, причем скорее с точки зрения целесообразности такого шага, чем с точки зрения его порядочности: «Вряд ли могут возникнуть затруднения при подыскании подходящего „казуса белли“, когда бы это ни потребовалось»! Конрад также разумно подходил к вопросу и заметил Берхтольду: «Мы должны прежде всего спросить Германию, захочет ли она поддержать нас в этом выступлении против России».

Берхтольду также не хотелось нарываться на отказ Германии — тем более что ему был памятен полученный им от нее два года тому назад отпор, сильно подорвавший его престиж. Поэтому престарелого императора заставили подписать меморандум, сопровождаемый личным письмом на имя кайзера.

Но кайзеру не надо было апелляций. Когда германский посол Чирский послал донесение о своей беседе с Бертхольдом 30 июня, сообщая, что он предостерег последнего от слишком поспешных шагов, кайзер нацарапал на полях донесения:

«Кто уполномочил его на это? Идиот! Это не его дело… Пусть Чирский соблаговолит прекратить эту бессмыслицу. Мы должны смести сербов с пути и сделать это немедленно».

Бедный Чирский! Будучи сам был настроен более решительно, он все же не мог угнаться за «кувырканием» своего хозяина, к тому же хорошо помнил высказанные два года тому назад слова хозяина, требовавшего от него большей сдержанности. Теперь, подыгрывая кайзеру вопреки своим убеждениям, он думал выполнить желание государя. Каково же было его изумление, когда он убедился, что кайзер наигрывает уже в новую дудку. Как объяснить это? По всей вероятности, опасениями кайзера, что его вновь упрекнут в слабости, или характерным для него возмущением, что пролита царственная кровь, а может быть, и более почетным доводом — его дружбой с убитым.

Как бы то ни было, но 5 июля кайзер заверял графа Гойоса, австрийского хранителя печати, что Австрия может положиться на полную поддержку Германии. «По мнению кайзера, медлить нечего… Если дело дойдет до войны между Австро-Венгрией и Россией, Австрия может быть спокойна, что Германия станет на ее сторону». Он добавил, что Россия «никоим образом не готова к войне». Германия же к ней готова была — в этом кайзер не сомневался.

В ряде спешных совещаний с военными и морскими советниками кайзером были приняты различные меры предосторожности. Между тем, как это было ранее предусмотрено, кайзер отбыл в поездку в Норвегию. Несколько дней спустя, 17 июля, Вальдерзее, старший помощник начальника Генерального штаба, донес министру иностранных дел: «Я остаюсь здесь, готовый ко всему. Мы все подготовлены».

Этот чек на предъявителя, инкассированный канцлером и выданный с полным учетом возможных последствий, резко выделяется среди прямых причин, приведших к войне. Австрия поспешила превратить этот чек в деньги, а Чирский был рад чрезмерным рвением загладить допущенную им ошибку.

В отличие от более поздних случаев решение на этот раз было принято в спокойной, если не сказать холодной атмосфере, что придает ему особенное значение, подчеркивая волю Германии к войне. Знаменательны также заботы, предпринятые Германией и Австрией, чтобы усыпить подозрения в неминуемом выступлении. Конрад сказал на этот счет: «Надо симулировать мирные намерения».

Не давая Австрии совета держаться в рамках разумной умеренности, германское правительство, однако, позаботилось о том, чтобы на случай войны была обеспечена поддержка Италии, Болгарии, Румынии и Турции.

Италии нельзя было позволить угадать задуманное, но Австрии было предложено подумать над наградой Италии как платой за ее помощь в случае войны.

После обеспечения Германии от удара в спину, ближайшей задачей Берхтольда явилось составить такой текст ультиматума Сербии, который наверняка бы оказался неприемлем для последней. Составление ультиматума потребовало некоторого времени на раздумье, и 10 июля Берхтольд сознался Чирскому, что все еще думает над тем, «какое требование включить в ультиматум, чтобы для Сербии совершенно невозможно было его принять». Диссонансом во всем этом звучал только голос Тисы, но ему сказали, что «один лишь дипломатический успех не будет иметь никакой цены». Тиса сначала отказывался поддержать выступление Австрии, но затем резко переменил позицию, когда Берхтольд предупредил его о «военных затруднениях, которые вызовет промедление» — и подчеркнул, что «Германия не поймет, как мы могли упустить возможность использовать этот случай для нанесения удара» Сербии. «Австрия может потерять дружеское расположение Германии, если проявит здесь слабость».

Наконец текст ультиматума набросан. Прочтя его, старик-император заявил: «Россия не согласится на это. Это означает всеобщую войну…»

Отсылка ультиматума задерживается, пока не проведены различные меры, подготавливающие войну, и пока Пуанкаре, посещавший в это время царя, не отплыл из Петербурга. Русского посла в Вене заверяют в мирных намерениях Австрии, и он уезжает в отпуск. Но германским пароходным линиям послано извещение о сроке, когда будет отослана австрийская нота, с предупреждением, что они должны быть готовы к быстрому «развертыванию».

Ультиматум предъявляется сербскому правительству в 6 часов вечера 23 июля — в день, когда сербский премьер-министр отсутствует. Ультиматум требует не только прекращения всякой пропаганды против Австрии, но и признания права Австрии сменять по своему усмотрению любого сербского чиновника и взамен этого назначать в Сербии своих чиновников. Это — прямое насилие над Сербией как независимой страной. На ответ дано только 48 часов.

На следующий день германское правительство передает в Петербурге, Париже и Лондоне ноты, в которых утверждает, что требования Австрии «умеренны и правильны». Германское правительство не могло еще видеть ультиматума, когда легкомысленно заявило это — при том присовокупив угрозу, что «любое вмешательство… повлечет за собой неисчислимые последствия». В Лондоне нота вызвала изумление, в России — ярое негодование.

За две минуты до истечения срока ультиматума ответ Сербии был передан австрийскому посланнику. Не теряя даже времени на прочтение этого ответа, посол порвал дипломатические отношения и, в соответствии с полученными инструкциями, специальным поездом выехал из Белграда. Три часа спустя был отдан приказ о частичной мобилизации Австрии против Сербии. Одновременно подготовительные меры к мобилизации были приняты в Германии и России.

Несмотря на все это, сербский ответ фактически соглашался со всеми требованиями Австрии — за исключением двух, которые определенно нарушали суверенитет Сербии. Когда кайзер прочитал его 28 июля, после своего возвращения, он написал на телеграмме следующее замечание:

«Блестящие достижения для столь короткого промежутка времени — 48 часов… Большая моральная победа Вены, но вместе с этим отпадает и всякий предлог для объявления войны».

А относительно частичной мобилизации Австрии он добавил: «По правде говоря, я бы никогда не отдал приказа о мобилизации».

Итак, еще раз восторжествовала политика «бронированного кулака» — и кайзер, продемонстрировав сомневавшимся, что он сильная личность, захотел почить на лаврах. Самолюбие его было удовлетворено, царственная честь сохранена. Но он необдуманно намекает, что Австрия, пожалуй, могла бы, пока требования ее не будут выполнены, в виде гарантии оккупировать часть Сербии. Безусловно, Россия этого никогда не позволила бы — и кайзер должен был это знать.

Бетман-Гольвег соглашается с мнением кайзера, и утром 28 июля совет этот пересылается в Вену с добавлением, что

«если Австрия будет продолжать отвечать отказом на все предложения посредничества или арбитража, одиозность ответственности за мировую войну в глазах германского народа падет на германское правительство».

Но перемена тона, к сожалению, запоздала. Германия сама отвергла такие предложения в наиболее благоприятный период. Когда 24 июля была опубликована нота Германии, Россия сейчас же получила заверение Франции в поддержке, а сторонники Грэя настаивали на том, чтобы объявить и о солидарности Британии с Россией и Францией.

Но ответственность Грэя перед парламентом и иная точка зрения кабинета на этот счет вместе с неясностью общественного мнения помешали такому заявлению Британии. Кроме того, Грэй опасался, что подобное выступление сможет усилить позицию сторонников войны в России и Германии. Вместо этого он попытался найти путь к соглашению. Первым его шагом было обращение к Берлину 24 июля с просьбой поддержать направляемое к Австрии требование о продлении срока австрийского ультиматума. В Берлине просьба эта не встретила отклика: она с запозданием была передана в Вену, куда и поступила за два часа до истечения срока ультиматума, причем сразу же была отвергнута австрийским правительством. 25 и 26 июля Грэй сделал еще одно предложение о совместном посредничестве Германии, Британии, Франции и Италии, причем на время разбора конфликта Австрия, Россия и Сербия должны были воздержаться от военных операций.

Рим и Париж сразу на это согласились. Сазонов в Петербурге, первый поднявший вопрос об этом предложении, теперь в принципе согласился, но вначале предпочел вести переговоры непосредственно с Веной. Берлин — отказался. Кайзер нацарапал на докладе, который ему передали, свойственные ему замечания, подливавшие масла в огонь:

«Изумительный документ британской наглости. Я не обязан предписывать его величеству императору [Австрии], как ему a'la Грэй сохранить свою честь».

Очевидно, на такое отношение Германии повлиял расчет, что действия Британии позволяют в случае войны рассчитывать на ее нейтралитет. Но в газетах от 27 июля британское правительство опубликовало сообщение, что флот, собравшийся для маневров, получил приказ оставаться в боеготовом и сосредоточенном виде.

Этот намек, совпавший с миролюбивым ответом Сербии, повлиял на перемену официального языка в Берлине, где накануне Генеральный штаб уже переслал министерству иностранных дел составленный им ультиматум для предъявления его Бельгии.

В итоге вечером 27 июля германское правительство решило передать Вене предложение Грэя, сопроводив его добавлением, что предложение это требует, чтобы Австрия «до некоторой степени разделила наши надежды» на благоприятный исход конфликта. Но, увидевшись с германским министром иностранных дел, австрийский посол телеграфировал в Вену:

«Германское правительство твердо заверяет, что оно ни в коей мере не солидаризируется с этим предложением; напротив, оно решительно отказывается от его рассмотрения и передает его лишь для того, чтобы удовлетворять Англию… Германское правительство поступает так, придерживаясь той точки зрения, что чрезвычайно важно, чтобы Англии в данный момент не стала на сторону России и Франции».

28 июля, после того, как кайзер увидел ответ Сербии, произошло, как мы говорили, некоторое снижение тона. Но предостерегающее письмо Бетмана-Гольвега — вообще первое его предостережение — пришло в этот день в Вену слишком поздно и было слишком нерешительно.

В 11 часов утра 28 июля Австрия передала Сербии по телеграфу объявление войны. В тот же день Берхтольд отклонил предложение Сазонова о прямых переговорах, объяснив, что война уже объявлена. По горькой иронии, Австрия торопилась именно потому, что ощущала свою слабость. С военной точки зрения следовало всячески оттягивать объявление войны, так как армия не могла быть готова к выступлению ранее 12 августа. Но сообщения Германии побуждали Австрию торопиться; Берхтольд и Конрад боялись в случае промедления потерять поддержку Германии — и вообще лишиться возможности объявить войну. Берхтольд цинично подытожил сложившуюся обстановку в докладе императору 27 июля:

«Я полагаю, что новая попытка держав Антанты добиться мирного разрешения конфликта возможна лишь до того времени, пока объявлением войны не будет создана иная обстановка».

Чтобы получить подпись императора на акте об объявлении войны, он приглушил все его сомнения, в качестве оправдания включив в акт заявление, что Сербия первая напала на австрийские войска. Достигнув желаемой цели и получив на бумаге подпись императора, он просто-напросто вычеркнул из текста фразу, относящуюся к воображаемому нападению сербов.

Теперь уже в пропасть летели, очертя голову, на всех парах, влекомые «военной необходимостью»…

Генеральные штабы Европы, строя свою громадную и громоздкую машину, позабыли о первом и основном принципе военного искусства — гибкости. Как при мобилизации, так и во время операций континентальные армии были почти неуправляемы. События вскоре показали, что армии эти могли быть сдвинуты с места, но не могли эффективно управляться во время выполняемых ими действий. Этот недостаток — угроза для мира — являлся характерным отличием тогдашних армий от современных массовых или небольших профессиональных армий прошлых времен.

Единственной мыслью генералов в эти критические дни было желание пустить в ход свои военные машины. Стремление к войне и боязнь быть поставленным в неловкое положение взаимно подстегивали друг друга.

В Германии, в России и даже в Австрии все стремления государственных деятелей мирно разрешить конфликт разбивались о противодействие генералов, желавших войны и предсказывавших всевозможные ужасы в случае пренебрежения их техническими советами. В Австрии генералы даже разделили с Берхтольдом тяжелую ответственность стать инициаторами войны.

На второе место вышли русские генералы. Россия тоже была страной военных посредственностей. Там известие об объявлении войны Австрией вызвало решительную перемену. До тех пор Сазонов держал генералов в руках, теперь и он начинает поддаваться неизбежному, соглашаясь на проведение частичной мобилизации войск — но только на австрийском фронте. Генеральный штаб возражает, что «по техническим причинам» это невозможно, и настаивает, что лишь объявлением общей мобилизации можно избежать ломки всей военной машины России.

Не желая сдаться на эти доводы, но и не пытаясь разбить их, Сазонов идет на компромисс. На подпись царю подготовлены два указа[24]: один — для частичной, другой — для полной мобилизации. Выбор предоставляется царю — министры ни на чем определенном не остановились.

Генеральный штаб решительно стоит за второй указ.

Наутро начальнику мобилизационного отдела штаба вручают приказ об общей мобилизации, уже подписанный царем, и начинается обход министров для получения их подписей, чтобы приказ мог вступить в силу. Одного из министров не удается найти до вечера. За это время германский посол около 6 часов вечера посещает Сазонова и передает ему ноту Бетмана-Гольвега, в которой написано: «Если Россия продолжит подготовку к мобилизации, то Германия объявит мобилизацию, а мобилизация означает войну». Нота передана с заверениями, что это «не угроза, а дружеский совет». Сазонову нота кажется скорее угрозой, запрещающей, по всей видимости, даже частичную мобилизацию против Австрии. Противодействие Сазонова настойчивому давлению русского Генерального штаба слабеет. После совещания со своим начальником Янушкевичем он соглашается на всеобщую мобилизацию и получает на это одобрение царя.

Перейдем теперь к Берлину. Там чувствовалось то же нервное напряжение и фактически происходила та же борьба воль. Кайзер и его политические советники были серьезно встревожены тем, что поступок Австрии представит виноватой стороной и Германию, а это будет стоить ей поддержки Италии, одновременно восстанавливая против нее Британию. Поэтому требование Генерального штаба о немедленной мобилизации отклоняется, и поздно вечером Бетман-Гольвег встречается с британским послом.

Бетман-Гольвег пытается сторговаться — купить британский нейтралитет, предлагая взамен согласие Германии не аннексировать каких-либо провинций Франции. «Но он не может дать подобного же заверения относительно французских колоний». Посол говорит ему, что вряд ли Англия пойдет на такое предложение. В этом посол оказался пророком. Предостережение Лихновского из Лондона, что британское общественное мнение настроено против действий Германии, бросает кайзера в пароксизм бессильной ярости. Он царапает оскорбительные эпитеты об «английском фарисействе», называя Грэя «чистым плутом» — что звучит несколько странно, если вспомнить предыдущее предложение Бетмана-Гольвега и то, что кайзер обзывал англичан «сворой мелких торгашей». Донесение Лихновского о новом предложении Грэем посредничества наконец вынуждает Бетмана-Гольвега послать в Вену длинную телеграмму с увещеваниями Австрии не упорствовать и не отвечать отказом на все предложения, иначе Австрия втянет Германию в невыгодную войну.

Со своей стороны кайзер телеграфирует царю, сообщая, что он старается склонить Вену согласиться «действовать открыто, чтобы была возможность прийти к удовлетворяющему обе стороны соглашению»… Телеграмма эта скрещивается с подобной же соглашательской телеграммой царя. На нее кайзер отвечает второй телеграммой с предложением: «Было бы правильно передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции… Доверяюсь твоей мудрости и дружбе». Впрочем, то обстоятельство, что кайзер пометил на полях телеграммы царя: «Чушь!», дает основания сомневаться в искренности этого ответа кайзера. Но кайзер посылает и вторую телеграмму с призывом прекратить военные приготовления, «которые… ускорили бы катастрофу…» Эта телеграмма производит на царя сильное впечатление.

Около 10 часов утра царь звонит начальнику штаба и, несмотря на отчаянные протесты Янушкевича и заявления, что приказ уже отдан, предлагает ему его задержать, заменив приказом о частичной мобилизации.

Но Генеральный штаб, хотя и потерпел поражение, не был разбит. На следующее утро, чтобы вернуть свои позиции, штаб выставил новые тяжеловесные аргументы. Во-первых, делаются попытки приблизиться к царю — но царь, стараясь избежать давления, отказывается принять военного министра. Тогда Янушкевич добивается свидания с Сазоновым и убеждает его, что дальнейшее промедление с общей мобилизацией сломает армейскую организацию и отразится на безопасности России. Затем он утверждает, что частичная мобилизация создаст во Франции впечатление, что в случае войны Россия не будет в состоянии помочь ей выдержать натиск Германии.

В итоге Сазонов, уже убедившийся в неизбежности войны, соглашается посетить царя этим же вечером. Царь, бледный и озабоченный, поддается успокаивающим заверениям Сазонова, что, во всяком случае, совесть его будет чиста, и соглашается на публикацию приказа о всеобщей мобилизации. Сазонов, передавая Янушкевичу приказ по телефону, советует ему «исчезнуть на остаток дня» с целью предупредить возможные колебания царя.

Сазонов вначале пытается сохранить общую мобилизацию в секрете, не объявляя о ней ничего, но наталкивается при этом на технические трудности, и указ обнародуется утром следующего дня — 31 июля. В тот же день, но на несколько часов позже, отдается австрийский приказ об общей мобилизации. С этого момента «государственные мужи» еще продолжали посылать телеграммы (которые являлись ненужной тратой бумаги), но всем уже всецело завладела военная машина.

Однако 30 июля дело обстояло так не только в России. В 2 часа дня Мольтке, начальник германского Генерального штаба, послал сообщение австрийскому Генеральному штабу через австрийского военного атташе, указывая, что подготовительные меры России к войне

«выльются в casus foederis для Германии. Отклоните новые шаги Великобритании в интересах мира. Европейская война является последним шансом спасти Австро-Венгрию. Германия готова оказать Австрии неограниченную поддержку».

Затем он послал непосредственно Конраду телеграмму следующего содержания:

«Немедленно мобилизуйтесь против России. Германия будет мобилизоваться. Убедите Италию исполнить свой союзнический долг, предложив ей компенсацию».

Так Мольтке нейтрализовал малоубедительную телеграмму Бетман-Гольвега. Военные и гражданские руководители Австрии не нуждались в понукании — им достаточно было уверенности в поддержке Германии. Они не намеревались идти ни на какие предложения о посредничестве, если это грозило отказом Германии в поддержке Австрии. А «Германия» означало теперь «Генеральный штаб»!

Как только до Берлина дошло известие о русском приказе, тотчас было объявлено «положение о военной угрозе», которое являлось первым шагом на пути к мобилизации — искусный и простой трюк, позволяющий «оказаться первым», не раскрывая своих карт.

В то же время были посланы ультиматумы в Петербург и Париж. Ультиматум России требовал, чтобы она «приостановила военные приготовления, угрожающие Австрии и Германии, не позднее истечения двенадцати часов» и «определенным образом заверила нас в этом». Сазонов в ответ сказал, что технически невозможно остановить мобилизацию — но пока переговоры продолжаются, Россия не собирается нападать. Царь подкрепил это заверение следующей телеграммой кайзеру:

«Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но желаю иметь с твоей стороны такие же гарантии, какие я дал тебе, т. е. что эти военные приготовления не означают войны, и мы будем продолжать переговоры».

Германское правительство, не ожидая ответа на свой ультиматум, отправило своему посланнику в Петербург официальный текст объявления войны России. Посланник передал это объявление русскому правительству вечером 1 августа, немедленно по истечении срока ультиматума. Почти сейчас же началась германская мобилизация.

И тут последовало донесение генерала фон Хелиуса из Петербурга: «Народ мобилизовался здесь из страха перед грядущими событиями без всяких агрессивных намерений, и теперь испуган результатом своих действий». Кайзер сделал пометку на телеграмме: «Правильно, так и есть!».

Но если кайзер теперь тоже был испуган и склонен на уступки, он не мог больше остановить своей военной машины, даже если бы он и хотел этого. Мольтке настойчиво держался той точки зрения, что «необычайно благоприятную обстановку надо использовать для удара», указывая, что «военное положение Франции более чем затруднительно», что «Россия, безусловно, не уверена в победе» и что «время года благоприятствует завязке кампании».

Скоропалительность суждений русского Генерального штаба может быть, по крайней мере, объяснена «нервами» — но едва ли то же оправдание может быть применено по отношению к Мольтке. Если искать главных персональных виновников завязавшейся войны, то ответственность, безусловно, должна пасть на трех человек: Берхтольда, Конрада и Мольтке. Но Мольтке, в сущности, представлял собою акционерное общество — Большой Генеральный штаб.

Но если действия этих людей и были обдуманы и преднамеренны, то все же в основе их действий лежал страх, а не просто военный задор: в австро-венгерском Генеральном штабе — страх перед увеличением мощи сербской армии после территориального увеличения Сербии по результатам Балканских войн; в германском Генеральном штабе — страх при виде того, как русская армия под руководством Сухомлинова неожиданно быстро оправляется от болезни 1905 года.

Прибегая к тактике «перетягивания каната», Мольтке втянул в войну Австрию, чтобы самому броситься ей на помощь — и в свою очередь быть уверенным в ее помощи.

Германский ультиматум Франции требовал ответа на вопрос: будет ли Франция сохранять нейтралитет в «русско-германской войне». На ответ было дано 18 часов, причем к ультиматуму была добавлена угроза: «Мобилизация неминуемо будет означать войну». В случае, если Франция согласится сохранять нейтралитет, германскому послу было указано предъявить ей совершенно неприемлемое требование, а именно — чтобы Франция в виде залога передала Германии крепости Верден и Туль. Дело в том, что планы Мольтке были разработаны для войны на два фронта, и они были бы опрокинуты, если бы фактически пришлось вести войну на один фронт! Могло ли военное безумие идти дальше?..

Германский посол запросил ответ 1 августа, и ему просто было передано, что «Франция будет действовать так, как того требуют ее интересы». В этот же вечер был отдан приказ о французской мобилизации. Но в республиканской Франции гражданское правительство стояло над Генеральным штабом, причем по требованию правительства еще 30 июля пограничные силы были оттянуты назад, вглубь страны на 10 км — как мирный жест и мера предосторожности, чтобы случайная пограничная перестрелка не послужила предлогом для объявления войны. Хотя с военной точки зрения это и являлось некоторой помехой, но политическую мудрость такого отвода войск подтверждает тот факт, что германские передовые части перешли французскую границу 30 июля — и вновь, с официального одобрения, перешли ее 31-го. Поэтому, когда 3 августа Германия объявила Франции войну, она могла прибегнуть к единственному внятному объяснению своих действий: якобы французский летчик «сбросил бомбы на железную дорогу у Карлсруэ и в Нюрнберге», — слух, который был опровергнут в прессе самой Германии еще до объявления войны.

Почему же с фактом объявления войны тянули два дня?

Во-первых, из-за нового утверждения Грэя, что раз есть хоть какая-то надежда на мирное соглашение между Россией и Австрией, Германия и Франция должны воздерживаться от каких-либо выпадов. Грэй несколько неопределенно сформулировал свои мысли, а Лихновский, стремясь сохранить мир, произвольно несколько их расширил, телеграфируя в Берлин, что «это, по-видимому, значит, что если мы не нападем на Францию, Англия останется нейтральной и гарантирует нам нейтралитет Франции».

Кайзер и его канцлер ухватились за эту соломинку. Кайзер сказал Мольтке: «Итак, мы двинемся всеми нашими силами только на восток». Мольтке, как гласят его мемуары, возразил: «Это невозможно. Наступление миллионных армий… результат многолетней кропотливой работы. Раз план разработан, его нельзя менять»…

Кайзер ядовито заметил: «Ваш дядя дал бы мне иной ответ!».

Мольтке отстоял свою точку зрения в вопросе продолжения сосредоточения сил против Франции, но кайзером было приказано на сутки отсрочить фактический переход границы Франции и Люксембурга. Мольтке патетически повествует: «Это было для меня большим ударом; меня это поразило в самое сердце». Все же его «сердечный припадок» скоро прошел, так как поздно вечером следующие телеграммы из Лондона показали, что Британия не обещает нейтралитета. Отсрочка была отменена. А если отсрочка и вызвала некоторое торможение мероприятий Мольтке, то все же это не помешало части передовых германских войск фактически в тот же день вступить в Люксембург, опередив все предварительные расчеты.

Тем не менее британский кабинет колебался. Большинство его членов так крепко держалось за мир и так сильно сомневалось в общественном мнении, что упустило время дать Германии ясные предупреждения о своих намерениях, которые могли бы поддержать слабые попытки Бетмана-Гольвега противостоять напору группировок, стоявших за войну. Теперь уже было слишком поздно; военная машина работала полным ходом. После 31 июля уже ничто не могло предотвратить войну.

В итоге длительные колебания британского кабинета — пусть естественные и заслуживающие уважения — только увеличивали опасения французов, боявшихся, что Англия покинет их в беде.

Положение спасла Германия. Вечером 2 августа она передала Бельгии свой давно подготовленный ультиматум, требовавший свободного пропуска германских войск, как это требовалось по германскому плану войны. Бельгийское правительство твердо ответило, что не позволит оскорбить свой нейтралитет. Утром 4 августа германские войска начали вторжение в Бельгию.

Эта угроза, еще до проведения ее в жизнь, явилась решающим фактором, укреплявшим мнение Британии о неизбежности вмешательства — хотя, как это правильно предвидел германский Генеральный штаб, дело должно было неизбежно дойти до этого. Британия передала Германии ультиматум с требованием уважать бельгийский нейтралитет. Ультиматум этот был принят Бетманом-Гольвегом с жалобным замечанием, что Британия ввязывается в войну «только ради клочка бумаги». В 11 часов дня по германскому времени срок ультиматума истек. Следовательно, Британия вступила в войну — а Италия осталась в стороне, 31 июля решив придерживаться нейтралитета.