История Первой мировой войны

Бэзил Лиддел Гарт

«История Первой мировой войны»

Джону Брауну и Легиону

Благодарности

Я хочу поблагодарить тех, кто прочел разные части этой книги и высказал свои критические замечания и предложения — подполковника Г. Дж. де Ватервилля, м-ра Э. Дж Хаука, а также того, имя которого я не называю, но чье знание источников было столь же безграничным, как и усилия, которые он предпринял, чтобы помочь мне.

От редакции

Впервые эта книга увидела свет в 1930 году под интригующим заглавием «Правда о войне» (Real War). Пять лет спустя она была переведена на русский язык и опубликована «Воениздатом». Но к тому времени автор кардинально переработал ее и в 1934 году выпустил вторым изданием под названием «История Мировой войны». В книге изменилась структура глав, появились новые вставки и эпизоды. В частности, появился отдельный раздел о действиях авиации, а в главу, ставшую четвертой, были добавлены две новые сцены — про Лембергское сражение 1914 года и первую битву у Ипра.

Конечно же, работа Лиддел Гарта не претендует на подробное изложение событий Первой мировой войны; более того, свое внимание автор в основном уделяет Западному фронту и действиям британского командования. Но книга не просто содержит общий обзор событий Великой войны, а пытается проанализировать их. Автор ставит себе задачей не только изложить системную хронику событий в их взаимосвязи друг с другом, но и показать, насколько большую роль в происходившем играл личностный фактор. Последнее, в свою очередь, заставляет его давать оценки действиям полководцев и политиков — в первую очередь английских, в меньшей степени — французских, немецких; совсем немного места уделяется австрийцам и русским.

Зачастую эти оценки звучат весьма нелицеприятно, но при этом почти никогда не выглядят однозначными. Автор, в отличие от многих современных историков, не стремится демонстрировать бездарность и жестокость одних генералов, противопоставляя им талант и благородство других. Он не стесняется скрывать свои симпатии к Фошу, Китченеру, Петэну или Ллойд-Джорджу, либо восхищения талантами Гофмана, одновременно весьма критически высказываясь о Френче, Жоффре или Хейге — но при этом старается быть справедливым, отмечая как достоинства, так и недостатки тех и других.

Обращает на себя внимание достаточно критическое отношение Лиддел Гарта к германскому командованию. Он совершенно справедливо оценивает Гинденбурга как парадную фигуру, в военном отношении близкую к нулю, высоко ставит Людендорфа, но охотно отмечает его ошибки — усматривая их причины в первую очередь в психологической обстановке, особенно на последнем этапе войны, в кампании 1918 года. Точно так же поражение немецких войск на Западе в 1914 году, приведшее к крушению «плана Шлиффена», автор видит в недостатке решимости у германского командования, побоявшегося поставить все на одну карту, пусть даже сулившую верный выигрыш. Нельзя не отметить, что в этом плане книга выгодно отличается от последующих работ Лиддел Гарта, оценивающих немецкий генералитет следующей войны уже куда менее критически.

Первая мировая война отошла в прошлое и давно уже перестала быть Великой, затененная катастрофой следующей мировой войны. Но именно поэтому интересно сравнение оценок Лиддел Гарта, касающихся Первой мировой с современными оценками Второй мировой. К примеру, превосходство германской армии в тактике и в уровне управления войсками для него является само собой разумеющимся, он даже не считает нужным обращать на этот факт особое внимание и подвергать его специальному разбору. Союзники вели действия, обычно имея превосходство в силах, зачастую весьма существенное — для автора это естественно. Потери англичан и французов обычно превышали потери германских войск, иногда — в разы, и Лиддел Гарт воспринимает данный факт как неприятный, но в целом естественный. Вот если при таком соотношении сил и потерь результат операции все же не был достигнут — тогда он неудача требует специального критического разбора с определением причин и необходимых мер по их устранению.

В результате сегодня книга британского историка получает еще одно измерение, не предусмотренное автором. Сравнивая события Первой мировой через призму взгляда не беспристрастного, но спокойного аналитика, мы можем оценить и адекватность нашего взгляда на события Второй мировой войны. На те события, которые до сих пор вызывают у нас бурю эмоций — понятных и неизбежных, но зачастую очень мешающих объективному анализу.

Предисловие автора к «Истории Мировой войны»

Прошло уже больше четырех лет с момента издания «Правды о войне». Это название было выбрано по причинам, объясненным ниже. Оно сыграло свою роль — но с течением времени потребность в нем прошла. Как попытка подытожить ряд существенных фактов войны она не привела к успеху и не решила никакой серьезной проблемы, но сама интерпретация этих фактов была подтверждена свидетелями описанных событий в различных странах — подтверждена настолько, что для автора это стало приятным сюрпризом.

Теперь, когда прошло уже двадцать лет с момента начала войны, выросло поколение, у которого нет никакой личной памяти о ней. Война стала историей. А следовательно, настало время, чтобы книга получила название, не связанное с современным ей контекстом. Еще одна причина тому — расширение ее содержания. Хотя работа эта все еще очень далека и от законченности, и от моего собственного идеала, ее по крайней мере можно уже назвать «историей» Мировой войны. Кроме того, она все-таки может внести свой вклад в обобщение опыта этой войны.

Перед вами — вполне самостоятельное развитие «Правды о войне», дополненное рядом отдельных эпизодов, описание которых взято из самостоятельных монографий. Личный опыт заставляет меня сомневаться, возможно ли вообще составить удовлетворительную историю войны 1914–1918 годов каким-то иным способом, чем подобный метод «постепенного приближения». Погрязнув под огромной массой имеющихся фактов, очень трудно создать четкое и последовательное представление о событиях, и слишком велика вероятность, что впечатление окажется искажено самим весом отчетов. Но мне кажется, я нашел способ, позволивший мне в течение ряда лет встроить ряд новых доказательств в расширившуюся структуру книги.

В процессе работы над книгой были пересмотрены некоторые концепции, но в основном они остались неизменными, произошло лишь расширение прежнего материала. Глава «Силы и планы сторон» теперь разделилась на две главы, каждая из которых дополнена новым материалом. Два новых «сюжета» были добавлены, чтобы сделать историю 1914 года более полной: один из них посвящен начальному столкновению австрийской и российской армий, другой — осенней борьбе под Ипром и на Изере, предопределившей контроль над портами Канала. Добавлен также общий обзор войны в воздухе. Но основное увеличение текста произошло из-за дополнения существующих глав и «сцен» новыми фактами, опубликованными за прошедшие четыре года. В частности, несколько более полно разобрано германское вторжение во Францию в 1914 году, австро-германское наступление против России и ситуация на Балканах в 1915 году, события в Палестине в 1916 году; весенняя кампания 1917 года на Западном фронте и межсоюзнические взаимоотношения, которые предшествовали немецкому наступлению 1918 года.

Однако основные дополнения и большая часть нового материала содержатся в тех «сценах», которые касаются событий под Верденом, на Сомме, при Пашендале, «Первого прорыва» и прорыва во Фландрии. В меньшей степени новыми фактами дополнены сцены о Брусиловском прорыве, Аррасе, Мессине, наступлении под Камбре и Втором сражении на Марне.

В целом пересмотр концепции был сравнительно небольшим. Но новые факты, появившиеся за последние четыре года, вынудили меня изменить свой взгляд на такие вопросы, как германская стратегия под Верденом, планировавшееся наступление против Австрии, причины провала Нивелля в 1917 году, Версальские переговоры и приготовления к встрече немецкого наступления в 1918 году. По ряду пунктов новые подробности лишь подтвердили правильность старого представления, в других же случаях они выявили новые ошибки и помогли объяснить их причины. Я также изменил или опустил некоторые свои первоначальные комментарии к определенным эпизодам, вместо этого приведя те или иные иллюстрации к событиям и дав читателю возможность самому сформировать свое заключение.

Предисловие автора к «Правде о войне»

Окончив эту книгу, я хорошо осознаю ее недостатки — некоторое ощущение удовлетворения происходит лишь от осознания, что любая завершенная рукопись несовершенна. Но эта книга имеет по крайней мере одну заслугу и одно отличие от большинства «историй» войны. Я не желаю скрывать ее недостатки, равно как и пытаться скрывать недостатки тех, о ком говорится на ее страницах. Стремясь к правде, я не пытался прибегать к гипокритическим румянам, скрашивая описания с целью подстроиться под то, что считается «хорошим тоном».

В моей трактовке тех или иных моментов мне важнее было дать материал для правильной оценки, нежели беспокоиться о сохранении репутации отдельных лиц, чтобы дать им возможность и в будущем, устроить бессмысленную бойню. Вооружась перспективой истории, я не могу расценивать репутации этих личностей выше судеб целого народа или одного из его поколений.

С другой стороны, я также не горю желанием клеймить ошибки отдельных лиц ради создания публичного эффекта, или же приписывать этим лицам все те ошибки и безумства, которые на деле были массовыми и всеобщими.

Настоящей задачей историка является систематизация опыта, постановка диагноза на основании этого опыта и предостережение будущих поколений — но никак не составление универсальных лекарств. Конечно, историк окажется беспочвенным оптимистом, если будет думать, что грядущие поколения внимут его предостережениям. Но история, по крайней мере, может дать урок хотя бы самому историку.

Название этой книги, имеющее двоякий смысл, требует краткого пояснения. Некоторые могут сказать, что война, изображенная здесь, не является «подлинной» войной, и «настоящую» правду войны следует искать в исковерканных телах и в надломленной психике отдельных людей. Я совершенно не собираюсь игнорировать или оспаривать эту верную, но однобокую точку зрения. Но для любого, кто пытается, как и я, смотреть на эту войну в контексте общей истории человечества, эта точка зрения не так важна. Война затронула судьбы миллионов людей, но корни этих судеб теряются в весьма далеком прошлом. Поэтому крайне необходимо оценивать войну с определенного расстояния, отделяя главные ее нити от клубка человеческих несчастий и страданий — от личных переживаний участников войны.

Попытка сделать это тем более желательна, что нахлынувшая на нас за последнее время литература о войне не просто индивидуалистична — она фиксирует внимание только на мыслях и чувствах некоторых отдельных пешек войны. Да, война велась и решалась скорее разумом и волей отдельных индивидуумов, чем столкновением физических сил. Но это происходило в кабинетах и в военных штабах, а не в пехотных окопах или в уединении разоренных войной домов.

Другой — и более важный — смысл названия заключается в том, что уже настало время, когда можно писать «истинную» историю войны. Правительства с беспримерной филантропией открыли публике свои архивы, а государственные мужи и генералы — свои сердца. Можно смело оказать, что в настоящее время большинство свидетельств о войне или уже опубликовано, или доступно для исследователя. Но эти свидетельства пока еще недостаточно проанализированы.

Вал документов, дневников и мемуаров о войне хорош еще и в том отношении, что все появившиеся данные стало возможно проверить по личным показаниям тех, кто участвовал в ключевых событиях войны и принимает участие в обсуждении военного опыта. Еще несколько лет — и было бы уже слишком поздно. В подобной перекрестной проверке для историка заключается отличная возможность установить истину.

Чем в большей мере историк является свидетелем описываемых им событий или чем ближе он соприкасался с участниками этих событий, тем сильнее он приходит к убеждению, что история, основанная исключительно на официальных документах, является чрезвычайно поверхностной. Однако точно так же история может становиться и жертвой рукотворной мифологии.

Глава первая

ИСТОКИ ВОЙНЫ

Пятьдесят лет ушло на подготовку Европы к взрыву — и пяти дней оказалось достаточным, чтобы взорвать ее. Изучение того, как заготавливались подрывные средства, явившиеся основной причиной конфликта, лежит за пределами целей и содержания краткой истории Мировой войны. Иначе нам пришлось бы подробно углубиться в анализ влияния Пруссии на создание германского государства, в политические концепции Бисмарка, философские тенденции Германии и ее экономическое положение, то есть в совокупность факторов, превративших естественное стремление Германии к коммерческим целям в погоню за мировым господством. Нам пришлось бы также проанализировать тот пережиток средневековья, каким являлась Австро-Венгрия, понять ее сложную национальную проблему, искусственность ее правящих учреждений и то безграничное тщеславие, которое в своем безумии пыталось отсрочить неизбежный конец.

Нам пришлось бы исследовать необычную смесь самомнения и идеализма, руководивших политикой России и возбуждавших опасения за границей, главным образом среди ее германских соседей — смесь, которая, быть может, являлась наиболее смертоносной составной частью той мешанины, что привела к итоговому взрыву. Нам пришлось бы уяснить себе постоянную тревогу Франции, вызванную непрерывным давлением, которому она подвергалась с 1870 года, изучить возрождение доверия, которое помогло ей противостоять дальнейшим оскорблениям, но в глубине души затаить тяжкую обиду за раны, нанесенные Германией ее телу хирургическим отсечением Эльзас-Лотарингии.

Наконец, нам пришлось бы показать постепенный переход Британии от политики изоляции к политике, сделавшей ее одним из равноправных членов европейской системы, и медленное распознавание ею истинных чувств к ней со стороны Германии.

Но даже обобщения, сделанные на основе такого обзора истории Европы за полвека, могут оказаться не менее точными, чем подробное изложение событий. Основные причины конфликта можно сформулировать тремя словами: страх, голод, честолюбие. Вне этого «международные инциденты», имевшие место между 1871 и 1914 годами, являются только симптомами.

Все, что в данном случае возможно и разумно, это обрисовать наиболее значительные вехи в цепи причин, приведших к воспламенению Европы. Цепь эта проходит через структуру союзов, которые Бисмарк создал после 1871 года. По иронии судьбы, сам Бисмарк мыслил их как щит, за которым будет мирно расти его детище — германская империя, на деле же они оказались складом взрывчатых веществ!

Хотя философия Бисмарка была увековечена в 1868 году его же словами: «Слабый существует, чтобы быть поглощенным сильным», сам Бисмарк не был кровожаден, и его аппетит вполне удовлетворился тремя блюдами, поданными войной 1870–1871 годов. Нельзя обвинить его и в обжорстве: чувствуя, что Германия теперь была, как он говорил, государством, «насыщенным энергией», он сделал своей руководящей идеей не расширение, а укрепление Германской империи. А чтобы выиграть необходимые для этого укрепления время и спокойствие, он поставил себе целью держать Францию в состоянии постоянной беспомощности, которая не позволила бы ей решиться на войну ради реванша. Однако события показали, что двух ошибочных суждений недостаточно, чтобы сколотить империю.

Помимо частых непосредственных угроз Франции, Бисмарк желал помешать ее назойливо быстрому возрождению косвенными мерами — изоляцией ее от друзей или возможных союзников.

Первая его попытка — это стремление сблизить Австрию с Россией, выковывая одновременно и общее звено с Германией, и обеспечение мира на Балканах как средство для предотвращения опасного перенапряжения этого звена. В течение нескольких лет политика его была политикой «честного маклера» в дипломатической купле-продаже Европы, не компрометируя его принадлежностью к какой-либо группировке. Однако трения с русским канцлером Горчаковым и осложнения, вызванные русско-турецкой войной 1877 года, заставили его заключить в 1879 году оборонительный союз с Австрией, несмотря на возражения старика императора Вильгельма I, который рассматривал это как «предательство» по отношению к России и грозил отречением. Этот союз имел огромные последствия.

Бисмарк временно вернул Германии руководящее положение в Европе благодаря своему мастерскому дипломатическому удару 1881 года, известному под названием «Союза трех императоров» — когда Россия, Австрия и Германия обязались выступать совместно во всех балканских делах. Хотя союз этот и распался в 1887 году, тем не менее отношения Германии и России укрепились, а компенсацией явился секретный документ — так называемый «Перестраховочный договор», по которому обе державы соглашались в случае войны каждой из них с третьей державой добровольно сохранять нейтралитет по отношению друг к другу.

Однако соглашение это теряло силу в случае нападения Германии на Францию или России на Австрию. Этим вторым мастерским ударом, проведенным с большим искусством, Бисмарк предупредил нависшую тогда над Германией опасность союза России и Франции.

Между тем союз Германии с Австрией в 1882 году был расширен присоединением к нему Италии. Целью союза было предохранение Австрии от удара в спину в случае войны с Россией. С другой стороны, новые союзники Италии должны были оказать ей помощь на случай нападения на нее Франции. Однако из-за старой дружбы с Англией и ради собственной безопасности Италия внесла в соглашение особый пункт, в котором устанавливалось, что договор никоим образом не может быть использован против Англии.

В 1883 году по секретному и личному указу короля к этому новому тройственному союзу присоединилась Румыния. Даже Сербия была временно включена в этот союз отдельным договором с Австрией, а Испания — соглашением с Италией.

Что касается Британии, то, по-видимому, устремления Бисмарка сводились к желанию держать ее в дружеской изоляции от Германии и недружеской — от Франции. Его чувства к Британии колебались между дружелюбием и презрением, а причиной тому была система политических партий. «Старого еврея» Дизраэли Бисмарк уважал — но не мог понять точки зрения либералов, сторонников Гладстона; он презирал их действия. Хотя Дизраэли всецело подпал под влияние Бисмарка, и последний забавлялся мыслью, что он на поводу приведет Британию к цепи союзов, а королева Виктория «отдавала себе отчет, что Германия будет во всех отношениях наиболее надежным союзником», тем не менее она меньше была уверена в надежности самого Бисмарка как представителя этого политического треста, и Дизраэли разделял с ней эти сомнения. Поэтому Бисмарку ничего более не оставалось, как с равным удовлетворением продолжать свою политику науськивания Британии поочередно то на Россию, то на Францию.

С тонким дьявольским расчетом он поддержал захват Британией Египта, ибо это вносило разлад между нею и Францией, одновременно противодействуя растущим в Германии требованиям захвата колоний. «Алчность наших колониальных шовинистов, — говорил он, — больше, чем она нам нужна или чем мы можем ее использовать». Действительно, такие устремления угрожали в дальнейшем склокой с Британией, а поддержка Бисмарком Британии в Египте являлась средством извлечения «заморских» концессий — крох, которыми он мог приглушить колониальный голод Германии. Голод же этот был слишком явным, чтобы можно было им пренебречь.

Возврат к власти в Англии консерваторов и увеличивавшиеся трения с Францией привели к новому усилению связей Британии с Германией, в результате чего предложение Бисмарка о союзе с большим удовлетворением было встречено кабинетом лорда Солсбери. По-видимому, последний воздержался от союза только из боязни, что парламент будет возражать против соглашения с иностранными державами. Тем не менее Бисмарк использовал эти изначальные, пусть и неофициальные, хорошие отношения с Британией, чтобы за бесценок обеспечить уступку Англией Гельголанда, столь необходимого Германии для ведения морских операций, а следующему поколению немцев — как ничтожный приз.

Таким образом, к концу 80-х годов грандиозная работа Бисмарка казалась законченной. Германия была подкреплена тройственным союзом, а дружелюбная позиция России и Британии по отношению к Германии приносила ей пользу, не причиняя в то же время излишних хлопот. Опираясь на эту надежную базу, Германия была готова развивать свое экономическое могущество, а Францию Бисмарк связал не только политической опекой, но и совершенной изоляцией.

Однако с началом 90-х годов в этом здании вскоре после отставки его строителя стали появляться первые трещины. Восшествие на престол в 1888 году молодого императора Вильгельма II было неприятно царю Александру III, который не любил его «навязчивую любезность» и не доверял ему. Но брешь в творении Бисмарка образовалась не по вине Александра, а по вине Вильгельма. Контроль Бисмарка раздражал Вильгельма и его Генеральный штаб — а у солдат, среди которых Вильгельм вырос, он так просто и легко нашел союзников, что, связавшись с ними, позабыл, что этим самым кует для себя новые цепи.

Первым результатом после отставки «прорусского» канцлера был отказ его преемника возобновить с Россией «секретный договор» 1887 года. Вторым действием (естественным следствием первого) было то, что царь поборол свое отвращение к республиканству и в 1891 году заключил соглашение с Францией, которое год спустя было превращено в военную конвенцию для взаимной поддержки друг друга в случае нападения третьей державы. В этой конвенции был один чрезвычайно серьезный пункт, а именно: если кто-либо из членов Тройственного союза мобилизует свои вооруженные силы, то Франция и Россия немедленно мобилизуются. Царь не мог жаловаться, что он не понимает значения этого обязательства, так как французский генерал Буадефр, который вел переговоры с Россией, позаботился объяснить Александру, что «мобилизация означает объявление войны».

Царь проглотил эту пилюлю из боязни, что Британия вот-вот заключит союз с Германией, но пилюлей этой испортил себе желудок, так как утекло много воды, прежде чем сближение это предоставило Франции ощутимые дипломатические выгоды.

Тем не менее заключением этого соглашения Франция выходила из «карантина». С тех пор в Европе начали существовать две политических группировки. Хотя одна из них была хрупкой, а другая прочной, все же обе группировки представляли собой известного рода равновесие сил, хотя фактически силы их еще не были уравнены.

Особенно интересно проанализировать сам отказ Германии от секретного договора с Россией: рассматривавший это дело совет в Берлине отклонил договор как нелояльный по отношению к Австрии и Британии. Каковы бы ни были недостатки кайзера, он все же был искреннее Бисмарка; внешняя же неискренность его противоречивых суждений была, по-видимому, скорее следствием сочетания исключительной прямоты со способностью быстро менять свои решения. Основным различием между обоими этими людьми было то, что один стремился обеспечить стране безопасность путем постоянной нечестности, а второй нарывался на опасности благодаря своей болезненной честности. Заключение, вынесенное советом в пользу Британии и Австрии, отвечало точке зрения кайзера. Хотя он и изменил позицию по отношению к России, но поддерживал дружескую политику Бисмарка по отношению к Британии — быть может, стремясь к этому именно ради более искренних и менее политизированных отношений. Личностным же источником этой близости была взаимная неприязнь кайзера и его дяди, принца Уэльского — позднее ставшего королем Эдуардом VII. И, как ни странно, семейство Бисмарков стремилось как раз расширить брешь в личных отношениях монархов.

Но все это не могло бы привести к спайке наций, если бы здесь не играли роли другие, более серьезные причины. Вернее, значение имела одна и та же причина, но с различными оттенками. Корни ее лежали в перемене направления германской политики от роста внутреннего к росту внешнему. Рост германской торговли и веса Германии на международном рынке неизбежно привел к столкновению во многих местах интересов Германии и Англии.[1] При искусном, подчас вероломном руководстве Бисмарка эти столкновения не привели бы к таким трениям, при которых уже летели искры, грозившие пожаром войны. Британские государственные мужи были до крайности толстокожи, это их легко можно было провести. Партия, отдававшая себе наибольший отчет в государственных делах Британии, была, по случайному стечению обстоятельств, партией наиболее приятной для императорской Германии. Но Бисмарка уже не было, и искусства его также не было. Как обычно бывает, последователи великого человека забыли его принципы и помнили только его железную волю.

К счастью, сам кайзер умел очаровывать. Благодаря этому, несмотря на многочисленные трения, ему удалось не только сохранить популярность в Англии, но и крепко прибрать к рукам нового русского царя, слабого и мягкотелого Николая II. Некоторое время кайзер пользовался выгодами этого влияния, сам не беря на себя никаких обязательств.

Первое обострение с Британией, отбросившее роковую тень и на будущее, возникло из-за Турции. В 1892 году у власти в Англии вновь оказалось либеральное правительство. Как рассказывает Грэй, внезапно из Берлина было прислано нечто вроде ультиматума с требованием прекратить конкуренцию с Германией «в отношении железнодорожных концессий в Турции».

В последующие годы кайзер также не терял случая продемонстрировать, что в центре ткущейся паутины германской внешней торговли сидит злобный паук. В 1895 году его вмешательство позволило России лишить Японию ее добычи как результата ее войны с Китаем.[2] В 1896 году произошло второе, еще более серьезное обострение отношений с Британией. По иронии судьбы, источником этого обострения явилось слишком пламенное восхищение англичан империализмом Бисмарка и подражание ему. Кайзер все более и более раздражался самолюбованием Сесиля Родса. Используемый Родсом метод распространения британского влияния в Южной Африке нарушал его собственные планы. После нескольких глухих жалоб и «дружеской» поддержки буров Вильгельм нашел заманчивый предлог для демонстрации во время рейда Джеймисона в Трансваале.[3]

На совете 3 января 1896 года кайзер потребовал, чтобы Германия приняла протекторат над Трансваалем и послала туда войска. Когда канцлер Гогенлоэ возразил, что «это вызовет войну с Англией», кайзер скромно заметил: «Да, но только на суше». Кайзеру посоветовали менее сильное средство — послать поздравительную телеграмму президенту Крюгеру, составленную в таких выражениях, чтобы не только оскорбить Британию, но и подчеркнуть отрицание ее претензий на Трансвааль.

В обеих странах закипели народные страсти. В одном случае это вызвало плохо замаскированную зависть, в другом — обиду, когда в старом друге неожиданно увидели нового соперника. Немцы совершенно естественно обижались, что Британия, имея уже много колоний, хочет получить их в той части света, где пришедший позже рискует натолкнуться на неприятности. Англичане же настолько привыкли к созданию колоний, что были свято уверены, что это прерогатива лишь «Джона Буля», и не могли понять, как могут возникать такие же стремления у кого-либо другого, кроме традиционных соперников — Франции и России.

Именно это хладнокровное убеждение, пусть и бессознательно, явилось лекарством при возникшем кризисе. Германия приняла ряд мер военного характера и предложила Франции и России участвовать в коалиции против Британии. Но отсутствие ответа от этих стран, спокойствие правительства лорда Солсбери и чувство собственного бессилия на море на этот раз предотвратили, казалось бы, неминуемую угрозу миру.

Все же опасность, предотвращенную из-за недостатка сил, нельзя было считать миновавшей. Именно с этого момента начался действительный рост германских морских амбиций, выразившийся в 1897 году в словах кайзера: «Трезубец должен быть в нашем кулаке» — и в действиях императора, поручившего адмиралу Тирпицу создать этот «трезубец». В этот же год увидела свет первая большая морская программа Германии, а также раздались слова кайзера, во время посещения Дамаска лично объявившего себя защитником всех магометан во всем мире.[4] Это было прямой провокацией по отношению к Британии и Франции. И даже не только для них: открытое признание за собой роли священного покровителя Турции стало фатальным и для добрых отношений Германии с Россией. Тень кайзера легла на пути устремлений России к Константинополю — цели всех ее мечтаний.

Кайзер проиграл в политике, потому что подобно высмеянным Наполеоном оппонентам, «старался ухватить слишком многое за раз», заставляя другие державы (которых Бисмарк отвлекал, натравливая друг на друга) видеть повсюду, куда бы они ни смотрели, только одно — бронированный кулак Германии.

Тем не менее вслед за оскорблением в Южной Африке, в 1898 году последовало предложение Британией именно того союза, которого тщетно добивался Бисмарк. Но теперь настала очередь Германии сомневаться в искренности партнера. С британской стороны это предложение было вызвано новым и неприятным чувством — англичане ощутили свою изоляцию и слабость. Основывалось предложение на старом сознании естественного родства с Германией, но на деле выглядело как признание своей слабости — а слабость не была чувством способным вызвать симпатию у новой Германии. Тем более, что одним из немногих наследий Бисмарка, воспринятых его преемниками, была склонность недооценивать мощь Британии и переоценивать возможности России.

В повторных отказах Германии от предложений Чемберлена между 1898 и 1901 годами доминирующим фактором оказались интриги незаметного, но сварливого, подозрительного и жалкого чиновника министерства иностранных дел по фамилии Гольштейн[5], который любил темноту, так как она благоприятствовала его действиям в «realpolitik». На этого чиновника, который скупился на покупку себе нового костюма, хотя не гнушался использованием служебной информации для игры на бирже, а вдобавок интриговал против своего покровителя, выдавая себя затем за его ученика, теперь с благоговением смотрели как на духовного наследника Бисмарка. Фактически же он унаследовал только безнравственные методы последнего. Помимо всего прочего, он не пользовался тем доверием императора, которым пользовался Бисмарк.

В принципе Гольштейн был склонен принять предложение Британии, но в последний момент отказался от него — испугавшись, что Англия хочет прикрыться Германией, и та будет служить для Англии буфером против России. С другой стороны, он понимал, что слабость Британии может быть теперь использована в интересах Германии: можно заигрывать с Британией, держа ее все время в надежде на более тесный союз и выманивая у нее концессии. В этом по крайней мере его поддерживали канцлер Бюлов и кайзер. Взгляды последнего подытожены в словах, сказанных им Бюлову: «Сейчас я сделал с британцами, несмотря на их сопротивление, то, что хотел». А германский флот, вновь увеличившийся к 1900 году, был средством еще жестче наложить свою руку на Англию.

В течение нескольких последующих лет, главным образом в период Южно-Африканского кризиса и войны, британское правительство должно было дорого платить не за поддержку Германии, а лишь за то, чтобы германские оскорбления и угрозы не превратились в действия. В вопросе португальских колоний, в вопросе о Самоа и в китайском вопросе правительство лорда Солсбери проявило такую достойную сожаления слабость, что вполне оправдана оценка, данная этому правительству кайзером — «Полные олухи!». Грустно читать дипломатические архивы тех лет. Из них вполне следует косвенная ответственность Британии за последующий конфликт, так как вполне естественно, что кайзер и его советники убедились в действенности своих методов угрозы «бронированным кулаком». Можно понять желание кайзера довести эту систему до предела, до войны — не только вследствие очевидной нелюбви к этой системе, но и вследствие его тенденции к искусственным решениям. Использование ограниченной угрозы имело явные преимущества перед войной со всеми ее случайностями, поэтому из двух этих возможностей первая была ближе складу ума кайзера.

Его ответственность за войну имеет свои корни уже в этих годах. И эта ответственность — весьма большая, быть может даже наиболее тяжелая. Недоверие и тревога, повсюду вызываемые его воинственными заявлениями и поведением, начиняли Европу порохом. Неразумно перекладывать всю тяжесть вины на тех, кто выбил последнюю искру, приведшую к пожару. Но столь же неправильно при исследовании вопроса о корнях войны сосредоточиваться на том коротком месяце, который предшествовал возникновению пожара.

В противовес прежней антиисторической пропаганде, которая рисует кайзера жаждавшим войны или даже подготовлявшим ее, маятник истории ныне слишком сильно качнулся в другую сторону. Признание ошибочными благих намерений кайзера не должно вести нас к недооценке дурных последствий этих намерений. Последствия эти главным образом вытекали из того, что кайзер слишком любовался и результатами своих действий и самим собой. Он видел себя одетым «в блестящие латы», хотя на деле оказался в рубище. Он доказал только то, что, сея раздор, можно породить лишь войну.

Оттягивая согласие на предложение Британии, кайзер и Бюлов чувствовали себя в безопасности. Они недооценили влияние обоюдной неловкости от слишком поспешной случайной близости. С чрезмерной уверенностью они говорили, что не может быть действительного союза «между китом и медведем», хотя стремились к этому союзу всем своим поведением.

Бросая взгляд в прошлое, надо признать наиболее замечательной чертой этого прошлого то количество пинков, которое потребовалось, чтобы отогнать Британию от Германии и бросить ее в неловкие объятия двойственного союза. Нельзя сказать, что для Германии это явилось неожиданностью. Она была ясно предупреждена, так как Чемберлен говорил ей в 1898 году и затем вновь в 1901 году, что

«период блестящей изоляции Англии миновал… мы предпочли бы примкнуть к Германии и Тройственному союзу. Если же это окажется невозможным, мы будем иметь в виду сближение с Францией и Россией».

Убеждение Германии в неприемлемости для нее союза с Англией оказалось ошибкой. Убеждение это подытожено словами Гольштейна:

«Угроза взаимного соглашения с Россией и Францией является просто английской уловкой… Разумное соглашение с Англией, по моему мнению, может быть достигнуто лишь тогда, когда чувство принуждения станет более сильным».

Гольштейн был хитер: под своим «разумным соглашением» он подразумевал не союз равных, а взаимоотношения господина и вассала. Но как бы ни было беспомощно и бессильно в своих деяниях британское правительство, и каким бы беспомощным оно ни могло казаться человеку, пропитанному философией «железа и крови», — все же этого недостаточно, чтобы объяснить удивительную самонадеянность Гольштейна. Это показывает, что действительные заботы Германии и причины этих забот лежали не в каких-либо достойных Макиавелли дьявольских замыслах. Корни этого надо искать скорее в ослеплении — в таком состоянии, которое правильно выражается словами школьника, жалующегося, что у него «пухнет голова».

Первой попыткой Британии укрепить свои позиции в другом направлении был заключенный ею в 1902 году союз с Японией.[6] Европейское значение этого союза заключается не в том, что он отвел Британию от Германии, а в том, что он пытался создать новый барьер между Британией и двойственным союзом. Союз этот вырос из оригинального предложения Чемберлена о договоре между Британией, Германией и Японией в тесном содружестве с США. Германия на это не пошла, отстранилась и Япония. Японский государственный деятель, маркиз Ито, предпочитал искать союза с Россией — и отказался от этого намерения только потому, что приезд его в Петербург был отсрочен успехом переговоров в Лондоне между японским послом бароном Хаяси и лордом Ленсдоуном, британским министром иностранных дел. Но и тогда высший совет японских государственных деятелей, несмотря на давление Ито, колебался и не хотел согласиться на союз с Британией. Косвенным результатом этого союза явилось ускорение русско-японской войны, исход которой оказался мало желательным и мало приятным для Британии.

Дело в том, что в 1904 году в европейской обстановке произошла трагическая перемена. Всего пять лет назад Франция была так сердита на Британию за Фашоду[7], что почти забыла про Эльзас-Лотарингию. Но боязнь Германии оказалась глубже; это позволило государственным деятелям Франции в 1901 году легче пойти на предложение Чемберлена, когда последний осуществил свою угрозу, высказанную им Германии. Первый шаг в переговорах между Ленсдауном и французским послом Полем Камбоном должен был урегулировать трения в наиболее чувствительной области — в вопросе колоний. Наиболее крупным препятствием был Египет — все еще лелеемый объект французского честолюбия. Надо считать безусловным дипломатическим подвигом то, что признание фактического господства Британии в Египте было куплено ценой обмена на признание прав Франции занять, если это ей удастся, Марокко. Соглашение было подписано в апреле 1904 года.

Распространенное убеждение, что честь заключения этого соглашения принадлежит королю Эдуарду VII, является легендой. Тем более неверно весьма популярное в Германии мнение о нем как о человеке, ткавшем вокруг Германии макиавеллиевскую паутину, и о том, что именно поездка короля в Париж создала атмосферу, при которой данное соглашение стало возможным. На деле вначале королю был оказан холодный прием — но его такт и способность понять французов вкупе с чисто республиканской любовью последних к «величествам» растопили первоначальный лед, а при последующих визитах был найден и общий язык. Поэтому, хотя и неверно утверждение, что именно Эдуард VII создал это новое согласие, он все же сделал его более сердечным.[8]

Но куда сильнее помог этому сам кайзер. Глубоко уязвленный тем, что любовница, авансы которой Германия отвергла, осмелилась отдать свое сердце другому, кайзер усилил свою работу по внесению раздора в ряды соперников. Усилия его были направлены к тому, чтобы сломать франко-британское соглашение, а совпавшая по времени русско-японская война явила и удобный для этого случай.

Первый шаг кайзера потерпел неудачу, так как царь, желавший спокойствия, отклонил его совет послать Черноморскую эскадру в Дарданеллы, чтобы обезопасить себя со стороны Британии. Но когда Балтийская эскадра, последний морской козырь России, отправилась на Дальний Восток и в пути получила ложную информацию (впоследствии русские утверждали, что информация эта шла из немецких источников), что японские миноносцы поджидают эскадру в Северном море. Вследствие панической обстановки русские открыли огонь по британским траулерам, а затем ничего не сделали, чтобы загладить свою ошибку. Это едва не привело Россию и Британию к войне.[9] В течение нескольких дней британский Флот Канала следовал по пятам за русской эскадрой. В конце концов напряжение разрядилось получением сообщения царя с выражением сожалений, посланного им против воли той партии в России, которая стояла за войну. В таких обстоятельствах царь, обиженный своим унижением, к восторгу кайзера предложил коалицию России, Германии и Франции, «чтобы уничтожить высокомерие и наглость Англии и Японии».

Кайзер срочно отправил по телеграфу проект договора между Россией и Германией, но настаивал, чтобы царь не сообщал о нем Франции, мотивируя тем, что «как только русско-германский договор станет совершившимся фактом, германские соединенные силы окажут на Францию сильное влияние» — и добавив, что «прекрасным средством охладить британское нахальство было бы произвести несколько военных демонстраций на персидско-афганской границе…» Однако царь, подумав, остыл.

Второй шаг Германии оказался исключительно неудачным, но за него кайзер ответственности не несет. Теперь, когда было уже слишком поздно, кайзер попытался обаять Францию вместо того, чтобы угрозами постараться разлучить ее с Британией. Однако Бюлов и Гольштейн организовали визит кайзера в Танжер, чтобы там речью, которая била по притязаниям Франции в Марокко, «бросить ей вызов».[10] Бюлов продолжал идти по той же дороге, требуя созыва конференции для обсуждения будущего Марокко.

Вызов этот был брошен в неудачный для Франции момент. Французская армия тяжело переживала один из своих периодических кризисов. Россия была скована Японией, а французский премьер-министр Рувье сомневался как в надежности, так и в ценности поддержки Британии. В конечном счете в жертву был принесен французский министр иностранных дел Делькассе, а Франция согласилась на требования Германии. Бронированный кулак нанес ей новую ссадину — но это лишь теснее сблизило Британию и Францию.

Третьим шагом Германия обязана личной инициативе кайзера. В июле 1905 года на борту царской яхты в Бьорке кайзер внезапно вытащил из кармана проект договора и на своем смешанном «Вилли-Никки» английском языке спросил: «Хотели бы вы подписать это? Это стало бы очень милым воспоминанием о нашем entervue».

Кайзер рассказывает, что когда Николай ответил: «Да, хочу!», «слезы радости показались на моих глазах, мурашки побежали по спине…», и он почувствовал, что все его предки, включая Grandpapa и «старого прусского бога», дали ему свое благословение.[11]

Эта царственная дипломатия, как бы серьезны ни были ее последствия, имела и обратную — смешную сторону. Одно из писем кайзера к его «любимому Никки» носит восхитительный коммерческий оттенок:

«Теперь, когда программа обновления вашего флота опубликована, я надеюсь, вы не забудете напомнить своим, чтобы они не оставили в стороне наши крупные фирм в Штеттине, Киле и т. д. Фирмы эти, я уверен, обеспечат вам великолепные экземпляры линейных боевых судов».[12]

Мелодрамой отмечено и огорченное письмо кайзера Бюлову, который угрожал отставкой, так как договор шел вразрез с его личными антифранцузскими настроениями в Марокко:

«В то утро, когда ваша отставка будет мной получена, император перестанет существовать на этом свете. Подумайте о моей бедной жене и детях!»

Но когда царские министры увидели договор, они возразили, что договор этот идет вразрез с союзом с Францией и что достаточно простого намека на него, дабы вызвать резкие протесты Франции. Таким образом это произведение искусства спокойно ушло в обширную дипломатическую корзину для бумаг.

В оправдание кайзера следует сказать, что в это время у него были некоторые причины для личной неприязни к Британии, хотя неприязнь эта родилась главным образом вследствие его постоянной привычки достигать желаемого посредством угроз. Его импульсивный натиск нашел ответ в лице Джона Фишера[13], только что назначенного морским министром, который все время говорил о «превентивной войне» и откровенно высказывался, что, если Германия не ограничит гонку своих морских вооружений, ее флот будет «копенгагирован» по методу Нельсона.

Эти дикие утверждения производили, естественно, большое впечатление в Берлине — но куда меньшее впечатление в Лондоне. Участие короля Эдуарда VII как причины трений было скорее личным, чем политическим. Немножко больше терпимости к gaucherie[14] племянника могло бы помочь смягчить отношения. Лорд Ленсдаун сообщал, что «кайзер говорит и пишет о своем брате-короле в таких выражениях, которые заставляют краснеть».

Эта личная антипатия и взаимные уколы, имевшие небольшое значение для Британии, где король был конституционным правителем и обладал чувством юмора, производили куда более сильное впечатление на германском побережье Северного моря, где монарх имел решающее влияние на политику и не понимал шуток. Провоцирование кайзером дальнейших конфликтов находило определенный ответ и в Англии, где даже новое либеральное правительство Кэмпбеллла-Беннермана не могло не замечать этих действий — и против своей воли крепче сближалось с Францией.

Правительство Британии отказалось заключить формальный союз с Францией, но все же выразило надежду, что общественное мнение Британии одобрит посылку войск, если Франции будет угрожать опасность. А когда французы логично возразили, что раз методы применения помощи заранее не продуманы, то случайная помощь может оказаться бесполезной, Кэмпбелл-Беннерман одобрил переговоры генеральных штабов обеих стран и заключение соглашения на этот счет. Хотя эти совещания и не имели никакого значения для принятия решений на случай войны, тем не менее они должны были сильно повлиять на ведение самой войны. Весьма знаменательно, что в 1905 году новый германский план войны учитывал появление на континенте английской экспедиционной армии в 100 000 человек (то есть как раз столько, сколько просили французы) и считался с ее действиями на стороне Франции.

Потерпев неудачу с планом втянуть Францию вместе с Россией в группировку против Британии, кайзер вернулся к мысли действовать против Франции в Марокко. Однако он решил, что с чисто военной точки зрения обстановка для этого неблагоприятна, а необходимой предпосылкой для интриг против Франции является союз с Турцией, «который в самых широких размерах отдает силы магометан в его распоряжение», и надежная обстановка внутри Германии (спокойствие внутри самой страны). Этот яркий пример неуравновешенности мышления кайзера запечатлен в его письме Бюлову от 31 декабря 1905 года. Письмо это заканчивается следующими словами:

«Сначала расстреляй социалистов, подави их, сделай их бессильными, если нужно, кровавой баней, и лишь затем — война за границей! Но не раньше, и без поспешности».

Однако ближайшая перемена в европейской обстановке не только не усилила Германию, но даже ее ослабила, уменьшив влияние кайзера в России, проводимое им через царя. Перемена произошла самая невероятная: новое британское правительство сблизилось с, казалось бы, непримиримым своим врагом — деспотической Россией. Либеральное правительство, подстрекаемое отчасти своим пацифизмом, отчасти естественной реакцией на угрозы Германии, продолжало работу, начатую Ленсдауном, стремясь уничтожить традиционные источники трений с Россией.

В 1907 году удалось соглашением урегулировать спорные вопросы и общие интересы.[15] Хотя соглашение это не носило окончательного характера, но все же оно облегчало путь к взаимным выступлениям в Европе. Британия не была связана ни с Францией, ни с Россией какими-либо формальными договорами; но она связывалась с ними узами лояльности и отныне не могла больше плутовать в дипломатической игре против них, ибо это было бы уже нечестным. Таким образом, возможность ее прежнего независимого маневрирования в случае кризиса была упущена.

Дилемма эта была понята и правильно оценена секретарем министерства иностранных дел сэром Эдуардом Грэем в меморандуме от 20 февраля 1906 года:

«Я думаю, во всех странах создастся общее впечатление, что мы поступили скверно и покинули Францию в беде. Соединенные Штаты будут презирать нас, Россия не будет считать нужным заключить с нами дружеское соглашение по азиатскому вопросу, Япония будет готовиться вступить в союз с кем-либо другим. Мы останемся без друзей и не сможем их иметь, а Германия с радостью использует эту обстановку во вред нам.

… С другой стороны, перспектива европейской войны и нашего участия в ней ужасна».

С тех пор великие державы, пусть и неофициально, оказались разделены на две соперничающие группировки. В течение нескольких последующих лет Германия, приведшая своей агрессивной грубой политикой к созданию этого любопытного и противоестественного союза, помогала его укреплению — а Германии, в свою очередь, помогала в этом Австрия. Это походило на то, как из рыхлого снега скатывается твердый комок, если постепенно сжимать его в кулаке. Германии суждено было впоследствии пострадать от творения своих же рук.

Присоединение Британии к новой группировке ослабило старую, сделав Италию малонадежным партнером. Поэтому Германия была вынуждена крепче держаться за своего второго партнера — Австрию, которая прежде во всем слушалась ее. Если Германия хотела войны, то создавшиеся группировки были для нее выгодны, но если она желала мира, то сама создала себе помеху в этом.

Новое разграничение Европы не давало равновесия старых сил, а скорее являлось барьером между этими силами. Более того, барьер этот был начинен взрывчатыми веществами. Различные страны, подгоняемые теперь скорее страхом, нежели честолюбием, поспешно наращивали свои вооружения. Неблагоприятным обстоятельством было и то, что опасение внезапного взрыва заставило — по крайней мере, монархические страны — предоставить военным стражам этих вооружений слишком большую самостоятельность в распоряжении ими. Задолго до июля 1914 года страх заслонил разум.

Первая искра была выбита на Балканах в 1908 году. Революцией в Турции воспользовалась, с одной стороны, Болгария, чтобы сбросить сюзеренитет Турции, а с другой — Австрия, чтобы аннексировать Боснию и Герцеговину, которыми она управляла с 1879 года.[16] Аннексия эта обсуждалась австрийским и русским министрами иностранных дел — Эренталем и Извольским. Извольский согласился поддержать аннексию при условии, что Австрия взамен поддержит требование России открыть Дарданеллы. Но прежде чем Извольский успел позондировать позицию Франции и Британии на этот счет, Австрия объявила об аннексии. Италия восприняла это как оскорбление, а Сербия — как угрозу. В России эффект этого объявления был усугублен настойчивым требованием германского посла признать действия Австрии правильными; посол угрожал объединенным выступлением Австрии и Германии.