Муж для княжны Волконской

— Пошли! — И коляска покатила дальше, хотя и не так быстро. Наталья после молчания сказала:

— Вы хотите сказать, что я не свободна?

— Я не хочу это сказать, я сказал.

— Вы же прямой человек. Да, я не свободна. На мне много оков: совесть, Бог, мораль. Я эти оковы не стану сбрасывать, куда бы не переехала. Он смотрел, не отрываясь, на ее гордый профиль:

— Браво! Много слов, а правды нет. На самом деле у вас одни оковы: спесь! Не думаю, чтобы Господь запрещал вам прийти в руки простого таежника вроде меня! Она очень долго молчала, не поднимая головы, потом также долго молча смотрела вдаль. Мимо промелькнул последний домик, бревна мостовой кончились, дальше улица незаметно перешла в дорогу, ведущую из города. Кучер несколько раз оглянулся, но хозяйка молчала, и он пустил коней шагом. Наталья, тщательно выбирая слова, сказала:

— Вы странный человек. Держитесь подчеркнуто по-таежному, а говорите как образованный человек. Данила засмеялся:

— Вы не ломайте голову насчет образованности. Пришлось учиться в детстве и книжки почитывать. Коляска спокойно катила вдоль реки.Солнце зажгло сопки на том берегу. Зелень сверкала изумрудными искрами, а песок был удивительно оранжевым, солнечным.

— Здесь красиво, — сказала Наталья и после паузы добавила: — В красивом месте живете. Я вам завидую. Он улыбнулся:

— Часто будете любоваться этим видом из окна своего дома. Ее брови сошлись на переносице:

— Вы опять за свое!

— Наталья, — ответил он весело, — я говорил, у меня предчувствие. Семья такая. Говорят, моя прабабушка была ведьмой. Наталья бросала быстрые взгляды, не знала, как себя вести. Он ехал рядом на рослом коне, статный, широкоплечий. От его улыбки веяло силой и удалью. В глазах искрилось озорное веселье, и за этими синими как небо глазами она видела сильный ум, ясный и честный.

— Ведете себя странно, — повторила она в который раз.

— Петух распускает хвост, голубь надувает зоб и урчит, лис и журавль пляшут, олень ревет, тетерев токует…

— Это животные, — прервала она, — у них нет разума.

— Меня тянет к вам сердце, а не разум. Если бы я слушался разума, то послушался бы его предупреждений о ваших уродствах.

— Каких это? — поинтересовалась она с ядовитым спокойствием.

— Ну, дворянская кровь. Это похуже, чем кривые ноги. Она сердито кусала губки. Дикарь издевается. Красивый, насмешливый, с огоньком в глазах. Плечи такие, что надо поворачивать голову, чтобы увидеть оба. Руки длинные, мускулистые. Ее щеки обдало жаром. Она быстро отогнала видение, в котором он держал ее в руках, а лицо было близко и синие глаза смотрели в ее глаза.

— Вы отрываете меня от работы, — сказала она с достоинством. — Я хоть и княжна, а не просто дворянка, но я работаю! И ноги у меня не кривые. Смех заплясал в его глазах:

— И много зарабатываете? Может, я найду вам работу получше?

— Пантелей, прошу вас, поворачивайте обратно. И не останавливайтесь, пока не приедем в школу. Кучер гикнул, развернул коней по крутой дуге. Данила не сдвинулся с места, спросил:

— Мы увидимся? Рассерженная — он не последовал за ней — Наталья ответила с холодноватым достоинством:

— Я не часто езжу сюда. Может, вы приедете к нам в дом. У нас часто бывают гости, разные.

— Я приеду обязательно, — крикнул Данила вдогонку. Весь день у Натальи валилось все из рук. Ее о чем-то спрашивали, она отвечала, объясняла, в голове был хаос, мысли метались горячечно, сумбурно. Вид у нее был подавленный. Всеволод встревожился:

— Натали, что с тобой?

— Устала немножко, Сева.

— Отдохни, милая, — сказал он нежно. — Может, что нужно, я сам принесу, сестренка!

— Я чуть отдохну. К ужину выйду. Она закрылась в своей комнате, бросилась, не раздеваясь, в постель. Минуту лежала неподвижно, затем ее будто подбросило, она бесцельно стала ходить по комнате, переставляя вещи. Пальцы ее мелко дрожали, в зеркале мелькнули блестящие и расширенные от возбуждения глаза. Щеки то покрывались смертельной бледностью, то их заливало жгучим румянцем. В груди стоял ком, порой становилось трудно дышать. Наталья снова бросилась на постель, плотно зажмурила глаза. Тут же замелькали яркие цветные картины: она скачет на коне рядом с этим Ковалевым; он держит ее в руках, обнимает, у него горячие губы и сильные руки. Сквозь плотно сомкнутые веки она видела его рот, его руки, видела себя, и горячая кровь приливала не только к щекам. Как он смеет, этот дикарь, так с нею обращаться… Как он смеет? До ужина, когда к ней обещал подняться брат, было далеко, и Наталья честно боролась, сопротивлялась изо всех сил. Когда Всеволод поднялся и постучал в комнату сестры, там было тихо. Встревоженный, он постучал снова, потом тихонько открыл дверь. Наталья лежала навзничь, прикрыв глаза от света ладонью. Брат кашлянул, спросил шепотом:

— Ты не спишь? Может, принести ужин сюда?

Ее губы чуть шевельнулись, Всеволод заметил горячечный румянец на щеках сестры. Она приподнялась:

— Нет, я иду. Голос у нее был непривычно изменившийся. Всеволод задержался у двери, глядя пристально на сестру. Она встала, двигаясь как во сне, неверными движениями поправила волосы. В ее глазах он увидел незнакомое выражение: изумление, боязнь и стыд.

— Папа пришел?

— Велел ужинать без него. Успеет к чаю. Она кивнула, медленно вышла из комнаты. Брат пошел следом, он даже руки вытянул, чтобы в случае надобности поддержать сестру. За ужином Наталья пришла в себя, развеселилась, много болтала, шутила, и только Всеволод изредка замечал ее отстраненный взгляд, будто за столом оставалось только тело Натальи, а душа ее отсутствовала.

6 глава Всяк сверчок знай свой шесток

Князь Волконский не любил, когда его называли князем. Всякий раз это отгораживало, ставило незримый барьер. Одни этот барьер не решались перейти, другие не умели, третьи, а были и такие, самолюбивые, не хотели. Волконский детей воспитал в духе равенства и братства перед Богом и законом. Рождаются все одинаковыми, дворянами или простолюдинами их делают сословные различия, над которыми давно смеются в просвещенной Европе. Всеволод из кожи лезет, работает поболее иного простолюдина, освоил столярное и слесарное дело. Может прокормиться хоть своей головой — диплом инженера! Хоть руками — возьмут в любую рабочую артель. Наталья с детства делит людей на умных и глупых, на честных и криводушных, на жадных и бескорыстных. В ее присутствии самые близкие подруги не осмеливаются говорить о титулах. Словом, Волконский старался не помнить, что он князь, если не напоминали. Но сегодня явился к себе в кабинет взвинченный. Его обычно мягкое лицо потвердело, ясно проступили черты его отца, неистового Петра Волконского — кавалериста и дуэлянта, даже проявились жесткие линии скул Павла Волконского, героя задунайских баталий, кавалера боевых орденов Святого Георгия Победоносца трех степеней. Служащие притихли, укрылись, как мыши за буграми, воздвигнув перед собой на столах груды бумаг. Волконский с ходу велел вызвать адвоката из городского суда Арнольда Дьякова. Не пригласить, как отметили чиновники, а именно вызвать. Пахнет грозой. Дьяков прибыл тут же, осторожно приоткрыл дверь, поклонился:

— Вызывали, Андрей Петрович? Волконский, который ходил взад-вперед по кабинету, резко остановился:

— Арнольд Борисович, как вы объясните свое поведение? Дьяков сделал три шага по ковровой дорожке, остановился, не доходя до массивного стола градоначальника. .По ту сторону располагающе смотрится легкое кресло, но сам Волконский стоит, глаза мечут молнии, и Дьяков тоже стоял, выражая всем своим видом недоумение и неизменную верность и покорность князю.

— Простите, Андрей Петрович, — взмолился он, — я не совсем понял, что вы имеете в виду.

— Мне доложили, хотя с большим опозданием, что у вас была безобразная драка с каким-то бродячим купчишкой! Меня не интересуют и не касаются ваши увлечения английским боксом, хотя человек вашего ума мог бы… В том грязном инциденте упоминалось имя моей дочери! Дьяков вздохнул, его голова упала на грудь. Прерывающимся голосом он сказал:

— Это было. Я не знал как поступить. Этот пьяный купчишка, как вы точно изво-

лили выразиться, заявлял во всеуслышание, что женится на вашей дочери. Когда говорил о ней, делал весьма недвусмысленные жесты. Толпа таких же пьяных и грязных бродяг злорадно хохотала. Волконский, задыхаясь от гнева, спросил:

— Вы это точно знаете? Дьяков потупил взгляд:

— Точно. Я понимаю, недостойно было мне, дворянину. Я не выдержал, проучил мерзавца. По-мужицки, кулаками. Не на дуэль же вызывать! Другого эти скоты не понимают. Волконский сорвался с места, заходил взад-вперед. Дьяков стоял в почтительной позе, чуть наклонившись, не отрывая преданного взгляда от градоначальника. Волконский искоса поглядывал на быко– образного атлета, который сгибался под весом мускулов. Предан, как английский бульдог, силен, как медведь, в то же время быстр, как молния. Такой если проучит, то проучит.

— Этот торговец в городе бывает часто?

— Купец Васильев отпускает ему товар. Тоже темная личность, надо навести о нем справки. Волконский отмахнулся, нахмурился:

— Это лишнее. Я хочу лишь, чтобы имя моей дочери не упоминалось в связи с этим торгашом. Дьяков развел руками, поклонился, пряча блеск в глазах.

— Пьянство и похоть заставляют забыть о многом. Этот торгаш не то отбил в пьяной драке, не то выиграл в карты у китаез молоденькую гилячку, совсем ребенка! В лесу услаждает похоть ею, когда приезжает в город, здесь ищет новые, простите, объекты. Похоть играет, водка, разгул… Ваша дочь показалась ему подходящей… Волконский так побледнел, что Дьяков испугался за князя:

— Ради Бога, не берите так близко к сердцу.

— Когда этот мерзавец появится в городе, арестуйте его! Пусть Батраков посадит его в холодную. За дебош, за оскорбление. Нет, имя моей дочери не упоминать. За дебош, драку. Пусть узнает, что в городе правит закон.

— Хорошо, — быстро согласился Дьяков. — Все уладим, и купчишку изгоним. Он спит с инородцами, то есть с женами гиляков, у них такой обычай угождать гостю. Гиляки, как вы знаете, народ вымирающий, весь в плохих, заразных болезнях, не к обеду будь сказано. Беда не в том, что купчишка спит с их бабами, а может принести заразу в наш православный город. Когда я увидел его вчера с вашей дочерью…

— Что-о! — взревел Волконский. Дьяков молитвенно сложил руки, сделал осторожненький шаг вперед. Лицо стало умоляющим:

— Только не волнуйтесь! Я не хотел говорить, но княжна Наталья, не вините ее. Понятно: таинственный незнакомец, на плечах накидка, как у древнего тевтона, американский винчестер и прекрасный конь, наверняка краденый,.. Словом, она выезжала с ним за город.

— Моя дочь Наталья? Откуда вы знаете? Дьяков торопливо ответил:

— Кучер рассказал. Моя профессия заставляет быть в курсе всех дел. Неприятно, грязно, но я вынужден знать все сплетни в городе, чтобы лучше защищать интересы своих клиентов. Только, ради святого, не вините княжну Наталью. Она не знает жизни, она чистый невинный ангел! Это все этот похотливый мерзавец! Я даже узнал, что он один такой в работящей религиозной семье Ковалевых. Выродок! Отец с братьями отвернулись от него. Кулаки Волконского сжимались от гнева. Дьяков быстро проговорил:

— Андрей Петрович, я питаю к вашему семейству столь глубокое почтение… Я просто обязан вмешаться, долг любого порядочного человека! Я остановлю этого мерзавца. Побываю в его краях. У адвоката дела могут быть везде, поговорю с нужными людьми. Разберусь. Волконский набрал в грудь воздуха, лицо его приобрело синюшный оттенок. Князь шумно выдохнул, ответил мертвым голосом:

— Спасибо, Арнольд Борисович. Я решу сам. Это наше семейное дело.

— Андрей Петрович, умоляю! Волконский ответил все тем же бесстрастным пугающим голосом:

— Я запрещаю вмешиваться. У меня достаточно власти и влияния, чтобы разобраться и наказать любого человека во всем Приморье! Дьяков поклонился, попятился к двери. Надменный князь дал понять, что на эту тему говорить не изволит. Сам решает, казнит или милует. Волконский вернулся к столу, сел. Он совладал с собой, лицо стало каменным, заострилось и потемнело. Дьяков с поклоном закрыл за собой дверь. Так он и даст разобраться этому законнику, хуже того, либералу! Начнет выяснять, копать-

ся, усомнится, ведь многое шито белыми нитками, и для него, зараженного вольномыслием, презумпция невиновности значит многое. Что ж, зато он, Дьяков, человек свободный, старыми предрассудками не связан… …Васильев шкурки принял, хотя цену дал малую. Данила пробовал торговаться, но прижимистый купец как ножом отрезал:

— И так беру из расположения. Что я с ними буду делать? Ждать оказии, чтобы либо отправить в устье Амура, а там перепродать американцам или япошкам, либо при случае сбагрить в обоз, который идет в Россию. Не любо мне заниматься такими лесенками. Люблю прямые обмены, прямую продажу.

— Американцы дают хорошую цену?

— Но до них надо еще добраться. Хошь заведи собственный пост, поставь склад на берегу Тихого окияна. Для этого большой капитал надобен. Окупится с лихвой, но сперва надо потратиться. Я бы мог, но не по мне такое. Я охочусь за золотишком, за камушками. За них я тебе что хошь достану. Данила оптом запродал все шкурки, какие у него были в складе, набрал товару. Не Бог весть как много, но два баркаса загрузил почти вровень с бортами. Еще Васильев обещал дюжину хороших ружей, целый ящик патронов, но пароход запаздывал, должны к вечеру доставить. Отправив баркасы (Илья примет), Данила побрел обратно в город. Солнце еще не садилось, на бревенчатой мостовой оседала серая пыль. Только на пристани да на той части улицы, которая спускалась к реке, бревна блестели от влаги, воздух был чистый. Вернувшись на постоялый двор, Данила наскоро перекусил и не успел сообразить, чем заняться (ружья можно будет получить не ранее утра), как ноги сами понесли его в конюшню. Буян не удивился, когда Данила снял с гвоздя на стене его седло. Конь пошарил по карманам хозяина, выловил облепленный хлебными крошками кусок сахара, потом бодро понес его вдоль единственной улицы. Он чувствовал, куда нести и где остановиться. Конь остановился, затем опять шагнул, уловив нерешительность хозяина. Данила поймал себя на трусливой мыслишке проехать мимо. Одно дело встретить волшебную девушку на улице, другое — явиться к ней в дом. Рассердившись на себя, он спрыгнул, привязал коня у фонарного столба. Дом казался огромным, мрачным. Сердце стучало громко, мощно, и Данила бегом взбежал по ступенькам, резко и сильно постучал. Дверь открылась почти сразу. Привратник посмотрел в его лицо вопросительно, потом с удивлением и, как показалось Даниле, пренебрежительным взглядом окинул его с головы до ног. Данила вспыхнул, властно сказал:

— Отворяй двери, дед! Я в гости, не воровать.

— Куда, куда? — не понял привратник. — К кому в гости? К Варваре? Так к ней с черного хода.

— Сам ходи с черного, — буркнул Данила. Оттолкнув привратника, Данила шагнул через порог. Комната была громадная. Наверное, это называлось залой. Привратник что-то верещал, грозился, цеплялся за рукав. Данила прошел через зал, остановился в затруднении. Три двери, плотно закрытые, еще три двери были наверху, туда вела широкая деревянная лестница. Наконец привратник заверещал так, что Данила обратил на него внимание:

— Полиция! Я полицию вызову! Варнак! Наверху послышался дробный топот. Средняя дверь распахнулась, выскочила встревоженная Наталья. Быстро наклонившись над перилами, бросила испуганный взгляд, ее лицо мигом осветилось радостью. Она сбежала вниз, стуча каблучками по деревянным ступенькам. Данила ждал ее внизу, и она с разбега, не удержавшись, влетела ему в объятия. Он обнял ее, посмотрел в ее милое лицо, на котором появился испуг, ресницы задрожали, глаза стали еще крупнее, в их радужной оболочке он увидел свое лицо, и вот это лицо приблизилось. Она хотела повернуть голову, но он мягко придержал ее, нашел ее губы. Несколько мгновений ее губы были твердыми, как несозревшие сливы, потом из них словно бы ушел страх, они потеплели, стали мягче, нежнее. Она с трудом отстранилась, упираясь обеими кулачками в его грудь. Щеки ее полыхали, она сказала тихо, не поднимая глаз:

— Данила, мы не должны так делать.

— Натальюшка!.. Он огляделся по сторонам. Они были одни, привратник исчез. Наталья упиралась кулачками в его грудь и, откинув– 19 шись, смотрела ему в глаза. Данила сказал нежно, сильно смущаясь:

— Наташа, я люблю тебя. Я так люблю, что мне хочется от нежности к тебе плакать, хоть я никогда в жизни не ревел. Я готов сделать такое, чтобы тебе было хорошо всегда! Она с удивлением глядела ему в лицо, вслушивалась в слова. Неведомое чувство наполняло ее. Откинувшись на эти могучие руки, крепкие, как корни дуба, и нежные, как теплое дуновение ветерка, она уже чувствовала себя хорошо и защищенно. Ранее никогда не испытываемое тепло пошло по ее телу. Она внезапно покраснела, сделала слабую попытку выбраться из кольца его рук.

— Ох, Данила, что ты со мной делаешь!

— Наташа, я люблю тебя.

— Я тоже… наверное. Хотя это глупо, дико. Отец меня проклянет, а брат разорвет тебя на части. Он меня ревнует ко всем. Наверху послышались тяжелые шаги. Данила едва успел выпустить Наталью из рук, как вверху распахнулась крайняя дверь. Над перилами появился Всеволод. Он с недоумением посмотрел вниз, удивился:

— Ковалев? Какими судьбами? Брат быстро сбежал вниз, прыгая через две ступеньки. Щеки его тряслись, но глаза смотрели прямо и уверенно.

— Заехал проведать, — сказал Данила, — мы же соседи. Всеволод захохотал, хлопнул Данилу по плечу:

— Верно! Что для нынешних расстояний пара сотен верст? Мы, почитай, живем бок о бок. Пройдем в гостиную, есть хорошее вино. Если предпочитаешь, угощу водочкой.

— Спасибо, — ответил Данила. Он покосился на притихшую Наталью. — Я, собственно, по делу.

— Выкладывай.

— Хочу взять Наташу в жены. — Он услышал тихий вскрик Натальи, но не оглянулся. Всеволод усмехнулся:

— Это не новость, ты об этом уже говорил. Остался пустяк — получить ее согласие. Мы с отцом не варвары, против ее согласия не выдадим.

— Против согласия и не надо, — ответил Данила также невозмутимо. — Она согласна. Всеволод повернул смеющееся лицо к сестре. Она вскинула голову, встретила его взгляд. Улыбка медленно начала покидать лицо Всеволода. Он нервно оглянулся на Данилу, еще не веря, потом снова перевел глаза, которые вылезали из орбит, на сестру.

— Натали, ты слышала, что он говорит? Она судорожно вздохнула, ответила тихо:

— Данила предложил мне руку и сердце. Я приняла его предложение. Всеволод обалдело переводил взгляд с сестры на Данилу и обратно. Лицо его покраснело, потом снова приобрело нормальный вид:

— Ну, дорогие мои, так и кондрашку можно схватить! Разве так шутят?

— Это не шутка, — ответил Данила. Всеволод отмахнулся:

— Ну, сестренка, ты отмочила номер. Как наша прапрабабушка, которая сбежала с корнетом. Тайно обвенчалась в церкви, потом укатила с ним на Кавказ, помнишь? Наталья смотрела на брата:

— Не помню. Наверное, я была совсем маленькая. Ты не сердишься? Всеволод раскинул руки, положил ладони им на плечи:

— Я вас обоих люблю. Если вы ухитрились спеться, что даже я, старший брат, не заметил, то Бог вам в помощь! Все остальное приложится. Наталья слушала брата с полуоткрытым от удивления ртом. Данила засмеялся, никогда еще в жизни не был так счастлив. Гулко хлопнула входная дверь. Послышался сильный властный голос. В ответ что-то залепетал привратник. Князь ворвался в зал, словно ураган. Сделав два коротких шага, остановился, глаза метали молнии, рука повелительно вытянулась вперед:

— Этот человек Данила Ковалев? У Данилы радостная улыбка поползла с лица. Всеволод ответил с удивлением и некоторым замешательством:

— Да, папа. Чем ты возмущен?

— Вон из моего дома! — грянул князь. — Во-он! Данила увидел расширенные в испуге глаза Натальи. Всеволод обхватил сестру за плечи, прижал к себе. Лицо ее побледнело. Глядя поверх головы сестры, он спросил:

— Папа, что тебя взволновало? Сейчас все объяснится!

— Вон! — взревел князь. Он выбросил руку, указывая на дверь, — Вон из моего дома, мерзавец!

— Я не мерзавец, — ответил Данила, чувствуя, как становится трудно дышать. — Может, как-то объяснимся?

Князь в гневе повернулся к привратнику, закричал:

— Бегом в мой кабинет! На стене ружье! Неси быстрее, я застрелю этого негодяя! Данила охватил всех мгновенным испытывающим взором. Наталья дрожала, прижимаясь к брату, глаза ее были круглые от испуга и непонимания. Всеволод угрюмо смотрел на отца, сам князь топал от ярости, лицо было перекошено.

— Хорошо, — сказал Данила, он попятился к двери. — Я ухожу, не расходуйте патроны. Белый от ярости и унижения, он толкнул дверь, с порога повернулся:

— До свидания, Наталья. До свидания, Всеволод. Простите, что так получилось. С крыльца он прыгнул в седло. Буян, уловив его настроение, дернулся в галоп, а когда Данила сбросил повод с крюка, понесся бешеным аллюром, пугая прохожих. Бешенство застилало глаза. Белая кость, голубая кровь! Княжеская спесь заиграла, увидел быдло в благородном доме! Из Парижа духи, мать твою так! Все они, гады, на словах добренькие, за равенство и братство, а когда кончаются слова, кончается и равенство! Да провалитесь!.. Он вспомнил испуганные глаза Натальи, лицо Всеволода в смятении. Они стояли, будто проглотили языки, не от страха, оба выглядели ошарашенными, явно видели такое впервые. Как же, простолюдин пришел в гости! По сторонам раздавались громкие голоса. Конь пошел тише, чтобы не сбить людей, которые все чаще попадались по дороге. Это был центр городишка, дальше стояли базарные ряды. Из новенького бревенчатого домика не торопясь спускался по ступенькам широкоплечий человек в белом костюме. Костюм сиял белизной на солнце, ни складочки, брюки безукоризненно отутюжены. На шее широкий желтый галстук. Надвинутая на глаза модная белая шляпа скрывала лицо в тени, но Данила сразу узнал адвоката. Дьяков соступил на дощатый тротуар, поднял глаза на всадника. Их глаза встретились, Данила мгновенно ощутил, что перед ним враг — виновник всех его бед. Всех, а не только из-за Натальи. Дьяков поманил пробегавшего мальчишку, сказал:

— Получишь двугривенный, если быстро приведешь сюда квартального!

— Понял, дяденька! — воскликнул мальчишка обрадованно. — Он на базар пошел, я видел. Мигом приведу! Он исчез, только пятки засверкали. Данила спрыгнул с коня, бросил поводья проходившему старику. Дьяков глядел с интересом, глаза его весело щурились.

– Ты мразь и выродок, — сказал Данила четко. — В прошлый раз ты напал на меня неожиданно, без предупреждения. Сможешь ли ты, трус, одолеть меня и сейчас? Прохожие начали останавливаться, глядели с любопытством. Лицо Дьякова исказилось. Он победил тогда честно, этот таежный купчишка это знает и сейчас нарочито обливает грязью. Он медленно стал засучивать рукава. Данила быстро закатал свои. Дьяков закатывал аккуратно, неторопливо, но глаза его цепко держали противника. Народ стоял плотным кольцом, кто-то улюлюкал, слышался смех. Дьяков с холодной улыбкой выбросил руку вперед. Данила был начеку, но огромный кулак ударил в скулу так, что в голове затрещало. Он отступил на шаг, сквозь пелену в глазах увидел улыбающееся лицо Дьякова. Тот не спешил, наслаждался. Он был быстрее, намного быстрее. Данила попробовал закрыться кулаками, Дьяков снова выбросил, словно бы играючи, вперед руку. Кулак адвоката без усилий ударил Данилу в ту же скулу. В голове зазвонили колокола. Он отступал, пытаясь укрыться кулаками, Дьяков наступал, осыпая его короткими молниеносными ударами. Бил не сильно, и Данила не сразу сообразил, почему так. Лишь когда кровь брызнула из разбитых губ, он понял, Дьяков намеренно не сбивает с ног, старается как можно сильнее разбить лицо, губы, брови. Чтобы на другой день этот торговец не смог раскрыть глаза на распухшем посиневшем лице, не досчитался зубов, особенно передних, таких красивых! Чтобы шрамы всю жизнь напоминали, едва подойдет к зеркалу, кто его так унизил, опозорил. Он отступал под градом ударов, шатался. Краем глаза увидел собравшуюся толпу. Люди смотрели, кричали, махами руками, подбадривали, хохотали. Вдруг Данила почувствовал необъяснимую силищу. Он отступил еще, пошатнулся, внезапно с силой ударил Дьякова в живот. Тот охнул, согнулся в поясе. Лицо исказилось. Не успел адвокат разогнуться, Данила обрушил оба

сцепленных кулака ему на голову. Дьяков рухнул, как бык под ударом обуха.