Муж для княжны Волконской

— В другой раз. Половой заметил его колебания, понимающе ухмыльнулся. Данила собирался есть не спеша, поразмыслить, помечтать о золотоволоске, княжне Волконской, но желудок требовал своего. За соседним столом кашлянули. Там мрачно веселился за полупустым графином водки широкоскулый, с темным от солнца и ветра лицом, одинокий мужик. Одет добротно, хотя пиджак и штаны поношены, а сапоги разбиты. На поясе висел большой нож.

— Хорошо ешь, паря, — сказал он, оборачиваясь к Даниле. — Если так и работаешь…

— Хочешь нанять? — осведомился Данила. Мужик засмеялся, показывая желтые прокуренные зубы:

— Впору самому наниматься. Просто уважаю людей, которые хорошо едят. Данила покосился на него. Похоже, этот мужик уважал весь трактир. Тут ели все в три горла.

— Меня зовут Иван Битый, — сказал мужик. — Промышляю золотишко, зверье. Вообще чем Бог пошлет в тайге.

— Данила Ковалев. Занимаюсь всем помаленьку. Сейчас пробую себя в торгашестве. Внезапно на террасе стало тихо. Данила ощутил на себе заинтересованные взгляды. Казалось, жрут да пьют, ни до кого нет дела. Ан нет, тут гав не ловят, такие сюда не едут. Не зевай, Данила, на то и ярмарка.

— Ковалев, — протянул Битый раздумчиво. — Не тот ли, что маньчжурских людишек побил? Самому нойону, говорят, руку прострелил! Потом еще гиляцкую девку у китаез отбивал?

— Похоже, что я, — неохотно согласился Данила. И похоже, что про него уже поползла плохая слава. Слава скандалиста и забияки, человека отпетого. Это была не та слава, к которой он стремился, но имя Данилы Ковалева принадлежало — увы! — ему. А вместе с именем и эта недобрая слава.

— И тот самый, который отказался наняться к Ворошиле? — продолжал Битый крепнущим голосом. — Теперь понятно, паря. Данила с досадой ответил:

— Видно, весь город знает, кто я и чем занимаюсь. Теперь бы еще и мне это узнать! Битый ответил с усмешечкой, но миролюбиво:

— Не серчай, а то печенку испортишь. Город маленький, все на виду. Ты парень заметный, удалой. Когда про драчку прослышали в других местах, сюда потянулись всякие разные. Пристав ругается, грозится, но не пойман — не вор. Говорят, Ворошило нанял беглых каторжников. Хоронятся в лесу, ждут. Но это слухи, за них не посадишь.

— А люди Гена? — спросил Данила.

— У него их меньше, зато места знают лучше. Корнями тут проросли. Кого в долгу держат, кого в страхе. Трудно тебе придется. Ты, как бурундук, между двух медведей. Далеко на улице показались скачущие лошади, за ними темнел верх крытой коляски. Данила несколько мгновений тупо смотрел на приближающийся экипаж. Мысли его бродили вокруг картины, где бурундучок зажато верещит между разъяренными медведями, потом едва не подпрыгнул. Верх коляски сдвинут назад^ на сиденье сидит его золотоволоска, княжна Волконская! Рядом «держится пухлый розовый парняга, одетый по-городскому, чисто, даже франтовато.

Данила приготовился проводить ее тоскующим взглядом, но коляска свернула на эту сторону улицы, плавно остановилась перед постоялым двором. Пухлый соскочил первым, подал руку княжне. Она сошла легко, как мотылек, едва коснувшись его руки. вдвоем они поднялись на террасу. Навстречу, предупрежденный, спешил хозяин, толстый, раскрасневшийся на кухне среди котлов. На нем был чистый и, к удивлению Данилы, выглаженный фартук. На толстой морде, мокрой от пота, расплылась широчайшая улыбка:

— Ваше сиятельство! Как мы рады, как рады! Что же не упредили, встретили б с почетом. Изволите пройти на кухню? Откушать? К изумлению Данилы, все трое пошли на кухню. Битый насмешливо оскалился:

— Как же — не упредили! Чуял, что приедут. Готов, как волк на морозе.

— Что они поперлись к грязным котлам? — спросил Данила, сбитый с толку. — И хозяин, этот дурень, рад… Битый засмеялся:

— Инспекцию делают. Чтобы мух на кухне не было, тараканов. Дурни! Данила не отрывал глаз от двери на кухню. Вскоре дверь распахнулась, вышла пара, парень услужливо поддерживал золото– волоску. Хозяин семенил сзади, кланялся, прижимал ладони к груди. На его усеянном бусинами пота лбу было написано: пронесло! Пухлый парень повел взглядом по столам, сказал хозяину:

— Мы отобедаем здесь. Верно, Наташа? Вместе с народом. Мы не чужие, мы тоже народ, русский народ. Девушка окинула взглядом притихшее сборище, ответила вполголоса, но Данила услышал:

— Ты не думаешь, что мы помешаем?

— Что ты! — ответил бодро брат, но в голосе слышалось смущение. — Мы ведь тоже, народ. Не отгораживаться, а сливаться, верхи и низы. Даниле стало смешно» Он поднялся, вежливо указал на пустую лавку по другую сторон/ своего стола:

— Присоединяйтесь к нам.

— С удовольствием, — ответил брат. Он бросил иа сестру победный взгляд. — Верно, Наташа? Хозяин затоптался рядом, как медведь на цепи, бросая на Данилу и Битого свирепые взгляды.

— Ваши сиятельства, я принесу свободный стол! Оттуда вид на речку.

— Сюда, — оборвал пухлый. Он отодвинул скамью, пропуская сестру к столу. Его розовая шея покраснела, пошла волнами. Наташа села за стол, бросив неприязненный взгляд на Данилу. Битый торопливо отвернулся, но уши его вытянулись едва ли не на аршин. Пухлый сел, вежливо поклонился Даниле:

— Я Всеволод Волконский, инженер по строительству дорог. Это моя сестра. Вы тут проездом или живете?

— По делам, — ответил Данила. Он украдкой посматривал на девушку. — Я из переселенцев, которые прибыли в прошлом году. Мы заняли землю вверху по Иману. Неожиданно вмешалась Наталья:

— А также обожаете драться с маньчжурами, отнимать у китайцев девушек. Всеволод удивленно посмотрел на сестру. Ее щеки порозовели. Он вежливо спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Наша кухарка…

— Впрочем, я тоже слышал нечто подобное. Какие у вас планы теперь?

— Я занялся непривычным делом, — ответил Данила честно. — Увидев, что гиляков грабит всяк, кто изволит, завел свою лавку.

— Вот видишь, — победно сказала Наталья брату. Данила поперхнулся, почуяв, что сам дал понять свои слова как-то иначе, не желая оправдываться, сказал с ожесточением:

— Торговцев никто не любит, я их сам не люблю. Ну раз уж так получилось, то доведу дело до конца. Хозяин в сопровождении двух половых с почтительно вытянутыми лицами сам поставил гостям две тарелки. Каши, словно полудохлым котятам, ломтик мяса, который комар унесет. Черемши не положил, дабы не пугать высоких гостей чесночным запахом. Во второй тарелке, которую поставил перед княжной, был крохотный ломтик рыбки. Наталья сказала саркастически:

— Для начала он отнял бедную девушку, увел к себе. Она избежала волков, это верно, но попала к тигру. Всеволод повернул голову к Даниле. Тому кровь бросилась в лицо:

— Не к себе. Я вернул ее родителям! Ей лет десять, не больше. Как можно?

Наталья, вяло ковыряя вилкой в рыбке, ответила сухо:

— Говорят, у гиляков можно. Недаром китайцы воспользовались этим. Да все мужчины готовы забыть про все запреты. Всеволод перевел непонимающий взгляд на сестру. Она вскинула красиво изогнутые брови. Насмешливые огоньки разгорелись ярче:

— Как, ты еще не знаешь? Весь город говорит, что я буду женой этого человека. Всеволод смотрел с недоверием, потом лицо его покраснело слегка:

— Если это шутка…

— Это не шутка, — ответил Данила. — Я надумал жениться на вашей сестре. Правда, она княжна, но у всех свои недостатки. Я знал одну с такими кривыми ногами, будто всю жизнь сидела на бочке, и то выскочила за хорошего парня. А у вашей сестры ноги вроде бы в порядке, хотя под таким длинным платьем хрен что углядишь. Всеволод побагровел сильнее. Брови его угрожающе сомкнулись на переносице, глаза сузились:

— Рекомендую прекратить вести такие разговоры о моей сестре, тем более в таком тоне! Я сумею ее защитить.

— Ради Бога! — сказал Данила, поднимая ладони кверху. — Я не хочу с вами ссориться. В нашей семье будет мир со всей родней. Всеволод сжал кулаки, начал подниматься. Кулаки у него были белые, будто вылепленные из рыжего творога. Наталья торопливо опустила ладонь ему на плечо, голос ее был насмешливым:

— Сева! У него нож и револьвер за поясом. А на коленях новенький винчестер. Такие люди редко доживают до свадьбы.

— Это верно, — ответил Данила, обращаясь к Наталье и глядя ей в глаза. — Но уж если кто доживет!.. Я приехал из самого сердца России, из дремучей подмосковной деревушки, где каждая старуха — ведьма, где в любом доме тесно от домовых, где в сарае шагу не ступишь, чтобы не наступить на коморника, са– райника. У нас сразу за околицей играют в горелки, а вдоль реки водяницы и русалки водят хороводы. В таких деревнях народ живет чуткий. Мы чувствуем не только приближение засухи, неурожая или морозов. Сейчас предчувствие говорит мне, что когда меня зароют в этой дальневосточной земле, то здесь будут жить десятки моих сильных и красивых внуков. Он поднялся, бросил на стол серебряную монету. Битый, который искоса поглядывал, не пропуская ни слова, бросил на молодого купца внимательный взгляд. Этот Данила заплатил за обед впятеро дороже, чем он стоит.

— И еще я чую, — произнес он сильным голосом, — что мой гроб понесут на могучих плечах семеро высоких, как отец, и красивых, как мать, сыновей. С ними ты будешь, Наташа, вспоминать долгую и счастливую жизнь, которую мы прожили. Он спрыгнул с террасы, минуя ступеньки. Всеволод уже покраснел, как индюк, вот-вот лопнет, но Даниле не хотело с ним ссориться. Парень чистый, богатство и лакеи смолоду не испоганили душу. Правда, между ними пробежала черная кошка, но это сам Данила виноват — не сдержал язык. Постареет, научится обуздывать себя, а сейчас удаль прет из груди, сердце стучит сильно и смело. …До обеда он отбирал с сыновьями Васильева товар, помогая грузить на баркасы. Хотел было ехать с ними, но речники обещали отправиться послезавтра. Да и путь по воде против течения займет времени впятеро больше, чем на коне напрямик. К постоялому двору вернулся, когда солнце начало опускаться к закату. Жаркие лучи нагревали спину, рубашка на спине взмокла. Данила мерял взглядом расстояние от солнца до вершин сопки, прикидывая, когда обрушится темнота, успеет ли добраться до Новохатовки. Рискованно. Доберется впритык, а если хоть малость задержится в дороге, придется ночевать в лесу. В темноте и сам без головы останешься, и ноги поломаешь. Поколебавшись, решил выехать с утра. На постоялом дворе и кормят хорошо, и простыни чистые. И когда сердце радостно екнуло, понял, что весь день хитрил с собой, оттягивая момент отъезда, все надеялся увидеть еще разок золотоволосую Наталью, увидеть ее надменно вздернутый носик, гордую приподнятость скул, насмешливые умные глаза. Хмурый, пошел прямо в трактир. Поужинал в закрытой половине, молча поклялся, что выедет домой рано утром, когда город еще спит. Вышел, постоял у ворот, глядя на усыпанное звездами черное небо. Впереди, посреди двора, стоял крупный широкоплечий человек. Данила сделал несколько шагов, остановился, пото-

му что этот человек загораживал дорогу к крыльцу. Можно, конечно, обойти его, но человек явно знал, что Данила не обойдет, и Данила это тоже знал. Человек был массивный, широколицый. Голова вырастала прямо из широких плеч. Луна светила Даниле в лицо, скрывая лицо незнакомца.

— Это ты Ковалев, — услышал Данила резкий требовательный голос.

— Я, — ответил настороженно Данила.

— Торговец из Новохатовки? — уточнил незнакомец.

— Он самый. Он успел увидеть кулак, огромный, как отполированный речной валун. В голове с грохотом взорвалась бомба. Данила непроизвольно шагнул вперед, вто-' рой удар обрушился на его скулу. Колени подогнулись, но он удержался, попробовал закрыться, но чудовищные кулаки с легкостью пробивали защиту. Во рту резануло болью, почувствовал соленый вкус крови. Как в тумане, выбросил вперед руку, целясь в лицо огромного человека. Тот с неожиданной скоростью увернулся. Голова Данилы дернулась из стороны в сторону, когда незнакомец быстро ударил правой и сразу же левой. В глазах потемнело, Данила рухнул лицом вниз. Еще не успел удариться лицом о землю, как страшный удар ногой в живот буквально поднял его в воздух. Данила скрючился, хватая ртом воздух, увидел занесенную для второго удара ногу в огромном ботинке, но не смог ни уклониться, ни дернуться. В голове гремело, изо рта текла кровь, в животе и груди сплошная резкая невыносимая боль. Жесткие удары сыпались часто. Человек шагал за Данилой легко, бил жестоко и страшно, с каждым ударом перекатывая его тело по двору. Когда Данила начал терять сознание, удары прекратились. Он услышал тяжелое мощное дыхание и грубый голос:

— Слушай, дурак, если ты еще живой, конечно. Еще раз брякнешь, что женишься на ее светлости, убью. Здесь это делается просто. Понял? Не дожидаясь ответа, он повернулся, шагнул в темноту и растворился. Данила лежал, борясь с чернотой, которая наступала, гасила сознание. Изо рта и разбитых губ текла кровь, смешивалась с пылью. При каждом вздохе остро кололо в груди, сломаны ребра. Гудело в голове, резкая боль перекатывалась по всему телу. Когда он попробовал подогнуть ноги, остро полоснуло по каждой жилке, каждому нерву. Отдохнув, он рискнул подняться на ноги. В голове гудели колокола, но звезды уже перестали качаться, и луна зависла неподвижно. Морщась при каждом шаге, стиснув зубы, он кое-как пересек двор, вернулся в конюшню. Буян шарахнулся. Даже в полутьме Данила увидел, как расширились глаза коня, когда тот почувствовал запах свежей крови. Ноздри раздулись, затрепетали.

— Это я, — прошептал Данила. Голос его был слабый и сиплый, тоже разбитый. — Ты еще таким меня не видел. Пальцы его были в крови, на костяшках лохмотья кровоточащей кожи. Буян мелко вздрагивал, часто переступал передними копытами. Данила с огромным трудом оседлал, с третьей попытки кое– как залез в седло. Перед глазами качалось и плыло.

— Буян, милый, — попросил Данила шепотом, — пожалуйста, не сбрось меня сдуру. Иначе мне хана. Данила цеплялся за седло, его раскачивало. Избитое лицо начало вспухать, боль усиливалась. К рассвету будет как освежеванная туша. Даже кости будут ныть так, что пальцем шевельни — заорешь, как ни крепись. Потому и надо убраться отсюда поскорее, пока темно, чтобы не видели его стыда и позора. Хорошую работу кто-то сделал. Сам Волконский распорядился, защищая честь дочери? Конечно, такой власти у него нет, но тут город такой, что за бутылку водки забьют насмерть. А посули четверть — разорвут в клочья. Кажется, Битый говорил, что есть бродяги и беглые каторжники, которые в лесу прячутся вблизи города. Их вроде бы нанял Ворошило, но эти разбойники могут услужить любому, кто заплатит. Нет, скорее всего толстый братец. Аж побелел, когда услышал, что какой-то купчишка хочет жениться на его благородной сестре. Такой даже к принцу будет ревновать, души в ней не чает. К тому же ему проще, чем бате, договориться с бродягами. Он панибратствует с низами, заводит «друзей из народа», не замечает, что те втихомолку смеются над ним. …Данила поднял голову. Высокое крыльцо, массивные двери, двухэтажный кирпичный дом. Буян всегда чувствовал хозяина, но разве сейчас Данила хотел остановиться? Или все-таки хотел? С разбитой в кровь рожей, распухший и в синяках?

Окна на втором этаже светились, одно было открыто, оттуда доносились приятные звуки. Кто-то играл на фортепиано. Данила уже хотел тронуть коня, как вдруг музыка оборвалась. В освещенном окне возник тонкий девичий силуэт. Лицо ее было в тени, но в золотых волосах, подсвеченных сзади, запрыгали веселые искорки. Девушка наклонилась, всмотрелась. Данила услышал, как она тихонько ахнула. Свет из окна падал на него, освещая с головы до ног. В ее голосе он уловил нотку жалости:

— Попало вам, герой тайги.

— Да, — сипло проговорил Данила, потому что разбитые губы двигались с трудом, — кто-то из ваших постарался.

— Из наших? Ах, да… Уезжайте обратно в лес. Постарайтесь ему больше не попадаться.

— Ему? — переспросил Данила. — Вы его хорошо знаете? Ее голос стал чуть холоднее:

— Не так хорошо, как вы прекрасную гилячку. Здесь город маленький, мь« все знаем друг друга. Это адвокат Арнольд Дьяков, работает в здешнем суде. Сердце Данилы забилось остервенело, в голове начал набухать болезненный комок:

— Почему он? Адвокаты — люди обеспеченные. В судах кулаками тоже не дерутся. Наталья помолчала. Данила видел, что она выпрямилась, взялась за створки, будто хотела закрыть окно. Голос стал совсем ледяным:

— Он тоже вбил себе в голову такую же дикую идею. Тоже собирается жениться на мне. И если кто появляется вблизи, расправляется. С каждым по-своему. Данила попытался выпрямиться в седле, но острая боль пронзила весь позвоночник. Вместе с дыханием через нос послышалось нечто подобное на стон.

— Должна заметить, — сказала она высокомерно, — что как он ни далек от цели, но у него шансов больше, чем у вас, рыцарь тайги. У Данилы вырвалось:

— Жизнь не заканчивается сегодняшним днем. Я честный купец, свои долги плачу. Она, все еще держась за створки, сказала резко:

— Выбросьте из головы! Из Петербурга его сослали сюда не за примерное поведение.

— Я плачу по счету, — настойчиво прохрипел Данила.

— Выбросьте из головы, — повторила она настойчиво, и ее голос совсем потерял жалостливый оттенок. — Вы не представляете, он был чемпионом Петербурга по английскому боксу. Он побьет пятерых таких увальней. Данила пяткой тронул Буяна, стараясь попрощаться первым. Конь пошел резвой иноходью, окно с легким стуком закрылось. Данила сцепил зубы, крепко держался за луку седла. Теперь успеть бы отъехать подальше, пока не свалился посреди улицы. Город остался за спиной. Конь осторожно шел вдоль реки, выбирая места куда ставить ноги. Луна светила ярко, полнолуние, но ее часто закрывали наплывающие тучки. От реки тянуло холодом, прохладная ночь жалостливо охлаждала избитое тело. Тело взрывалось болью при каждом движении. Он доковылял до ручья, осторожно умылся. Ледяная вода приятно холодила распухшее лицо. Вернувшись, он отыскал в переметной сумке ломти мяса, поджарил на прутике. Жевать больно, челюсть едва двигается, но он заставил себя проглотить полуразжеванное мясо. Надо жить, набираться сил и думать, что делать дальше.

5 глава Любовь зла, полюбишь и …

Отец и братья слушали внимательно, терпеливо. Только старший Илья ерзал, неодобрительно сопел, но не смел раскрыть рта раньше отца, а Захар Ильич вздыхал, теребил бороду, чесал в затылке.

— Мне требуется самая малость, — сказал Данила снова, не вытерпев молчания, — чтобы вы присмотрели за складом, пока я съезжу в город. Товары без присмотру оставлять нельзя.

— Нельзя, — отвеял отец со вздохом. — Товаров у тебя много. Не знаю, стоишь ли ты столько, сколько товару нагреб? Думаю, не лучше ли бросить это дело. Ну его к лешему! Продай Ворошиле. Все-таки свой, русский. Мы, Ковалевы, землеробы, а не купцы. Наше дело — пахать и сеять. Мы хлеб растим!

— Ковалевы не только хлеборобы, — напомнил Данила мягко, стараясь не сердить отца. — В нашем старом селе и даже на соседних улицах все кузнецы — Ковалевы. В Москве, говорят, есть целый торговый ряд Ковалевых-оружейников. Есть наши родичи даже среди моряков, батя! Ты же сам учил: если трое одного бьют, беги на помощь одинокому. Бог только показывает, где правда, где кривда, а решать оставляет нам. Здешняя правда в том, чтобы не дать «своим» грабить «чужих»! Эти бедные гиляки теперь тоже наши. Всюду, куда приходят Ковалевы, они стоят за правду. Отец с сомнением покачал головой:

— Нет, Данила. Был бы ты хлеборобом, все стали бы на твою защиту. Ты занялся торгашеством. Помогать тебе — самим мараться. Вернись к земле, тогда всякий напорется сперва на нас, Ковалевых. Данила обвел отчаянным взглядом братьев. Они отводили глаза, не в силах видеть его распухшее обезображенное лицо. Багровые кровоподтеки почернели, глаза Данилы едва глядели из-под вздутых век.

— И Ворошило, — сказал он, — и китайские купцы, и хунхузы, и все грабители на свете тоже хотят, чтобы я вернулся к земле. Там я — овца, никому не опасен и стричь меня может каждый. Зато меня боятся как торговца. Торговец Ковалев потряс их паучьи сети, вырвал гиляков из долговой паутины. Ладно, пусть еще не вырвал, но показал, как вырваться и больше не попадаться. Именно этого боятся пауки. Торговать по-честному не хотят. Отец выглядел озадаченным. Братья тоже были сбиты с толку, такой торговли они понять не могли. Данила поднялся, чувствуя себя еще больше избитым. Во рту было горько от бессилия.

— Поможете или нет? — слросил он. Все молчали, смотрели в пол. Данила взялся за дверную ручку, когда сзади раздался глухой голос:

— Постой, я пойду. Данила обернулся, его брови против желания полезли вверх. Это был Илья, который круче всех лаял его за торгашество.

— Батя, — Илья повернулся к отцу, — я подмогну. Прав или не прав, Бог рассудит. Все-таки наша овца, хоть и паршивая. Отец молча глядел в пол. Данила глухо сказал:

— Спасибо, батя, — и вдвоем с братом вышли на улицу. Они зашли в дом Ильи с заднего хода. В новой, еще полупустой пристройке на стенах висели конская сбруя, три литовки, на свежевыструганных полках хранился столярный и плотничий инструмент. В дальнем углу стоял запертый сундук. Илья пошарил ладонью под стрехой, сметая пыль, выудил ключ. В сундуке лежало старинное ружье. Такое огромное, что, положи на колеса, сошло бы за полевую пушку. Поверх ружья белела жалкая полотняная сумочка, полупустая. Еще одна сумка лежала под ружьем пустая. На дне сундука тускло блестело с десяток медных гильз. Илья вытащил ружье, голос был смущенным:

— Патронов нету. Ванюшка выстрелял в первые дни.

— Зачем тогда прятать ружье? — спросил Данила. — С патронами уладим или оно стреляет пушечными ядрами? Порох у меня есть, свинца хватит, можно зарядить картечью. …Когда прибыли на склад, Илья присвистнул уважительно. Данила горяч на работу, все знали, но часто бросал на полпути, не хватало терпения. Но этот амбар сделал добротно, куда уж добротнее! Илья осмотрел по-хозяйски, тут же взялся укреплять двери, запоры.

— Хороший сарай отгрохал, — сказал он одобрительно. — И быстро. Я все не привыкну, что лесу тут полно, немерено. Берегу каждую щепочку. Он проработал остаток дня. Утром Данила проснулся от стука топора по дереву. Илья обтесывал очередное бревно, а местность вокруг склада была голой, даже кустарник исчез. В трех местах полыхали жаркие костры из свеженарубленных веток, волны дыма ползли к реке.

— Чтоб никакая гадюка не подкралась, — пояснил Илья деловито. — Завтра еще Рябка приведу. Дурень гавкает на любую белку, спать не дает, но приучим.

Два дня таскали тяжелые камни, строили заборчики от пуль. На этом настоял Илья, и Данила, чертыхаясь и обливаясь потом, носил валуны, строил укрепление. Илья вблизи склада вырыл глубокую яму. Колодец не колодец, но вода поднимается. В случае осады без воды не останутся. Данила работал без охоты, лишь подчиняясь старшему брату. Илья слишком нетороплив, по-крестьянски осторожен. С людьми типа Ворошилы или Гена надо по-другому. Они сами другие. Не только Ген Дашен, даже Ворошило живет по другим законам, чем в Сибири, а тем более законам глубинки России, где тыщи лет мало что менялось. Но как против них действовать, еще непонятно. Даже Илья не помощник. Он хорош, надежен, но для нового больше подходит его сынишка Ванюшка. Ворошило сцепился за торговую власть с Ген Дашеном. Тот пока сильнее, но пока. Пришли русские. Правда, русские жили тут издавна, но те не в счет, привыкли. Настоящая волна переселенцев пришла только теперь, после реформы. Прежние жили мелкими группками, а то и в одиночку, в местные дела не вмешивались, и так рады, что сбежали от рекрутчины, поборов, помещиков, даже общины, где засилье стариков ничуть не меньше помещичьего. Когда стали переселяться целыми селами, пришли и новые порядки. В чем-то лучше, в чем-то хуже, но другие. И все же в чем-то лучше, хмуро думал Данила. Даже Ворошило, этот звероподобный паук, обращается с гиляками как с людьми. Он и в России явно мошенничал, если не занимался казнокрадством, а гиляков обдирает так, как обдирал русских или украинцев. Но он не грабит, как Ген Дашен, стремится разбогатеть как можно быстрее. Победит Ворошило. Ген Дашен понимает и лютует напоследок, дерет с гольдов последние шкуры. Где в этой схватке оказался он, Данила Ковалев? Посредине, как сказал Битый, вроде бурундука меж двух разъяренных медведей. И достанется с обеих сторон. Случай с молодой гилячкой вызвал симпатии у гиляков, надежды на заступничество. Это раздражает Гена Дашена и Ворошило. Едва начал торговлю, как гиляки на собачьих упряжках, на легких лодках разнесли о нем весть по дальним углам тайги. Повалили ^толпами, размели все в складе! На день с опозданием прибыли баркасы с товарами от Васильева. Данила проверил, все сошлось. Городской купец торговал честно, даже не подменил сортом хуже. Неизвестно, какими лутями гиляки узнали, что новый купец уже с товаром, но на следующий день начали прибывать охотники. Огромный амбар начал заполняться связками соболей, чернобурок. Товары, присланные Васильевым, занимали едва угол, таяли медленно, зато гора шкурок быстро росла. За простой нож — три соболиных шкурки, а кремневое ружьишко — сто пятьдесят шкурок! Виданное ли дело? Особым спросом пользовались железные топоры и котелки, без них в тайге не прожить, а цена на них определялась просто: сколько соболиных шкурок поместится в котле, такая ему и цена. Хоть большому, хоть малому. Стоимость топора узнавали также надежно: брали мордами три-четыре шкурки, совали в обух. Сколько пролезет, столько и стоит. Цена, по мнению Ильи, грабительская: шесть иголок за добротную шкурку соболя! Иголок Васильев прислал огромный ящик, пуда на четыре. Еще мешок бус, которые шли по связке за шкурку. Как ни много прислал товару Васильев, растаяло за неделю. Гиляки же ехали и ехали, везли шкурки. Данила охрип, объясняя, показывая на пустой склад, что, кроме шкурок, не осталось ни иголки, ни бусинки, но гиляки кивали, лопотали по-своему, оставляли связки шкурок, отбывали. Данила записывал, сбивался со счету. Илья удивленно крутил головой, но не вмешивался. Данила не выдержал:

— Илья, мне надо в город. Стыдно перед гиляками. Они мне навезли в долг, даже не уговорились о цене, про отдачу. Не могу я таких овец обманывать, Бог не простит. Отвезу часть шкурок Васильеву, наберу товаров в долг. Пусть пришлет работников, заберет эти шкурки. Илья промычал нечленораздельно, глаза сощурились:

— Гиляки тебе верят. Зря, конечно. Если сгинешь, кто отдаст?

— Ты, — ответил Данила сердито, — но я не сгину. Данила оседлал Буяна, подвязал две сумки с образцами шкурок. Илья стоял на пороге амбара, его широченные плечи занимали весь проем. В руках у него было его удивительное ружье, в дуле которого вполне мог спать Рябко.

— За склад не боись, — сказал старший брат. — Буду ночевать тут. Рябко освоился, вражину зачует заранее.

Данила тронул поводья, Буян пустился осторожной рысью вдоль берега. Город показался, когда солнце уже зажгло в небе облака. Еще через час копыта Буяна застучали по бревенчатой мостовой. Радостные лучи заглядывали в окна, блестели в лужах, оставшихся после ночного дождя. Постоялый двор жил своей неспешной жизнью. Данила передал поводья работнику, поднялся на веранду. Прибежал половой, поставил перед Данилой неизменное мясо с кашей. Данила ел, посматривал на улицу. Проезжали подводы с сеном, телеги, нагруженные дровами, прогнали стадо коров на бойню. Прокатила легкая коляска, но не княжеская, попроще, запряженная парой неказистых лошадей. Когда наконец Данила увидел ее коляску, его будто взрывом сбросило вниз. Ворвавшись в конюшню, он быстро оседлал Буяна, дрожащими руками распутал узел, взлетел в седло. Буян тут же сорвался с места. Данила догнал коляску, пустил коня рядом. Наталья сидела одна, ее лицо разрумянилось, глаза счастливо блестели. Увидев Данилу, она удивленно откинулась, брови приподнялись вверх. Данила приподнял шляпу, улыбнулся во весь рот. Наталья фыркнула, попробовала глядеть прямо перед собой, не замечая всадника, потом все же спросила:

— Похоже, вы переселились в город. Соблазны притянули, трактиры, девки.

— У меня один соблазн, — ответил Данила, по-прежнему широко улыбаясь. — Что делать! До тех пор, пока вы не переедете ко мне, буду торчать здесь. Не утерпев, Наталья бросила на него быстрый взгляд. Он ехал в медвежьей шкуре, загорелый, синеглазый, белые зубы блестели. Синяки почти сошли, желтые пятна делали его лицо старше, суровее. Ей показалось, что он смотрит на нее с дружеской насмешкой, она вспыхнула, отвернулась.

— Я думаю, — проговорил он задумчиво, — вы предупредили родителей.

— О чем? — спросила она с невольным любопытством.

— Что выходите за меня замуж. Старики медленно думают, пока привыкнут к этой мысли. Наталья истерично расхохоталась, потом сердито ответила:

— Мой отец совсем не старик. И ничего подобного я ему не говорила.

— Зря, — упрекнул ее мягко Данила. Она отвернулась, губы обиженно надулись. Коляска неслась лихо, свежие сытые кони бежали весело, чувствовали свою силу. Буян легко держался рядом, он не любил уступать и обогнал бы, если бы не причуды хозяина. Неожиданно девушка рассмеялась совсем доброжелательно:

— На вас нельзя сердиться. Это я, дурочка, воспринимаю серьезно ваши слова, злюсь, а надо… Она запнулась, подыскивая слово, и Данила, наклонившись в ее сторону, подсказал:

— Не принимать серьезно, а обращаться как с некрещеным гиляком. Ее щеки чуть заалели. Она ответила, не поворачивая головы:

— Ну зачем так прямо?

— Воздух тут такой, что люди начинают говорить и поступать прямо. Воздух свободы. Только не все умеют так говорить и поступать. Кучер начал натягивать вожжи, придерживая лошадей. Данила крикнул ему резко:

— Не останавливай! Езжай до конца улицы. Кучер вопросительно оглянулся на хозяйку, она промолчала. Он пожал плечами, крикнул: