Бухара в Средние века. На стыке персидских традиций и исламской культуры

Наступление Караханидов ни в коем смысле нельзя назвать стремительным или неожиданным. Мы уже упоминали о потере серебряных рудников в верховьях Зеравшана в 976 г., но нельзя с уверенностью сказать, захватили их Караханиды или кто-то из местных предводителей. Правитель западных владений Караханидов, Бугра-хан, известный также по своему мусульманскому имени, Гарун аль-Хасан ибн Сулейман, в 980 г. завоевал Исфиджаб к северу от нынешнего Ташкента. Эти земли управлялись незначительной тюркской династией под сюзеренитетом Саманидов. Нам неизвестно о дальнейших вторжениях во владения Саманидов, но можно предположить, что часть территорий оказалась потерянной. Место действия было полностью подготовлено для завоевания.

Нух не далеко ушел, только до города Амул на Оксе, откуда написал Абу Али Симджури, пытаясь убедить его прийти на помощь дому Саманов, но Абу Али отказался. К счастью для Нуха, помощи не потребовалось, поскольку Бугра-хан заболел в Бухаре и принял решение покинуть город и вернуться в Туркестан. В июле он покинул Бухару, оставив вместо себя некоего Абд аль-Азиза. Вполне возможно, что после ухода Бугра-хана некие туркмены нападали на войска хана, однако источники оставляют некоторые в том сомнения. На пути домой Бугра-хан умер, и в августе Нух вернулся в Бухару, без особых усилий разгромив ставленника хана.

Однако Фаик попытался заявить права на власть в Бухаре, но был побежден Нухом и бежал к Абу Али. Оба мятежника решили положить конец правлению Нуха, но эмир нашел поддержку в другом месте. Он обратился за помощью к Себук-тегину. Себук-тегин присоединился к армии Нуха, которому также удалось получить помощь правителя Хорезма и некоторых других. В августе 944 г. Себук-тегин разбил войска Абу Али и Фаика, который бежал к Фахру аль-Дауле, байидскому правителю Рея. После победы Нух пожаловал Себук-тегину титул Назир аль-Даула, а его сыну, Махмуду, титул Саиф аль-Даула; наместником Хорасана, вместо Абу Али Симджури, назначили Махмуда.

В 995 г. Фаик и Абу Али прослышали, что Нух вернулся в Бухару и что Себук-тегин, оставив в Нишапуре Махмуда, возвратился в Герат. Неожиданным нападением они вынудили Махмуда оставить столицу Хорасана. Затем оба искали возможности помириться с Нухом, вероятно надеясь таким способом разделить их с Себук-тегином. Этого не удалось, и в июле 995 г. возле Туса произошло еще одно сражение, которое завершилось полным разгромом Фаика и Абу Али. На этот раз они бежали в Хорезм и снова попытались вымолить прощение Нуха. Эмир пожелал простить Абу Али, но только не Фаика. Однако события в Хорезме изменили сложившуюся картину.

Хорезм был поделен на две части; южной правила династия Хорезмшахов, а северная управлялась в то время эмиром Ургенча (Гурганджа после арабского завоевания. – Пер.), звавшимся Мамуном ибн Мухаммедом. Как раз тогда Мамун напал на Хорезмшаха и захватил как его самого, так и его пленника, Абу Али. Последнего он отправил в Бухару, где Абу Али на какое-то время примирился с Нухом, но затем, в 996 г., по просьбе Секук-тегина, последний отослал его в Газну. Себук-тегин больше года продержал Абу Али в застенке, а затем казнил его.

Фаик бежал к Наср-хану, караханидскому преемнику Бугра-хана, где принялся строить интриги с целью настроить его против Нуха. Однако Наср-хан заключил мир с Нухом и Себук-тегином, в результате чего Фаик был не только прощен, но и назначен Нухом правителем Самарканда. Себук-тегин оставался правителем всех провинций южнее Амударьи, тогда как Караханиды контролировали большую часть территорий севернее реки. В 997 г. умерли не только Нух и Себук-тегин, но также Фахр аль-Даула и Мамун, незадолго до этого ставший единоличным правителем Хорезма.

Нуху наследовал его сын, Абул-Харис Мансур, тогда еще ребенок. Склоки между его советниками привели к приглашению несколькими министрами Мансура Наср-хана с просьбой вмешаться в дела Бухары. Караханиды подошли к Самарканду и отправили своего союзника, Фаика, на Бухару. Мансур оставил город, но Фаик заявил о дружеских намерениях, и эмир вернулся в Бухару; однако довольно скоро стало очевидным, что настоящим хозяином положения являлся Фаик.

По смерти отца Махмуд оказался вовлечен в борьбу за трон Газны со своим братом Исмаилом. Поэтому он оставил Хорасан, и эмир Мансур назначил наместником в Нишапур своего военачальника Бектузуна. Когда Фаик вернулся в Бухару, он подговорил Абул-Касима Симджури, брата Абу Али, вернуться из Рея, где он находился у Байидов. Борьба между Бектузуном и Абул-Касимом закончилась победой первого, но был заключен мир, и за Бектузуном остался Нишапур, а Абул-Касим получил в управление Герат и Кохистан. Махмуд, после восстановления на троне Газны, возвратился в Хорасан, дабы возвратить себе оставленный им же пост наместника. Он захватил Нишапур, и Бектузун укрылся в Бухаре.

Фаик и Бектузун объединили силы, решив отстранить Мансура. Они свергли и ослепили эмира в феврале 999 г. и возвели на трон его младшего брата, Абд аль-Малика. Вслед за этим Махмуд Газни отверг всяческую вассальную зависимость от дома Саманидов и в пятничных молитвах заменил имя саманидского эмира на аббасидского халифа, Кадыра. В конце апреля 999 г. в Мерве Махмуд разгромил армии Фаика и Бектузуна. Добившись повиновения от местных правителей Чаганиана и Гархистана, он назначил своего брата Насра на пост наместника Хорасана. Центр власти сместился из Бухары в Газну.

Во время подготовки новой экспедиции против Махмуда умер Фаик. Караханидский хан решил положить конец правлению Саманидов и осенью 999 г. двинулся на Бухару. Попытки саманидского правительства поднять жителей Бухары против Караханидов рассказаны очевидцами и записаны в исторической книге некоего Хилаля аль-Саби, и это заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь.

«Произошло это в Бухаре, в то время, когда подошли армии хана. Саманидские проповедники взо шли на минбары (кафедры) мечетей и призвали народ записываться в войско, говоря от имени Саманидов: «Вам известно, как хорошо мы относились к вам и какими сердечными были отношения между нами. Сейчас нам угрожает враг, и ваша святая обязанность – прийти на помощь и сражаться на нашей стороне. Так молите же милости Божией, дабы он помог нам». Тогда большинство горожан Бухары, как и всей Трансоксианы, носило оружие. Услышав такой призыв, простолюдины обратились к судьям на предмет участия в сражении. Судьи разубедили их, говоря: «Если бы сторонники хана отличались от вас вероисповеданием, то вашим долгом было бы выступить против них. Но поскольку предмет спора является мирским, ни один мусульманин не имеет права рисковать своей жизнью и участвовать в кровопролитии. Эти добропорядочные люди (то есть враги) являются правоверными, поэтому будет лучше держаться в стороне от битвы». И это стало одной из главных причин победы Ханидов, поражения Саманидов и исчезновения их империи. Ханиды вошли в Бухару, где вели себя достойно и обращались с населением доброжелательно».

Так тюрки-мусульмане завершили то, что оказалось не под силу тюркам-язычникам, – завоевание царства Саманидов. Практически нет свидетельств тому, что шииты и иные сектанты приветствовали Караханидов, в то время как сунниты поддержали новую власть. По всей видимости, Саманиды потеряли поддержку всего народа, вне зависимости от его религиозных предпочтений. В своем наступлении на Бухару хан провозгласил себя другом Саманидов, и саманидские полководцы, такие как Бектузун, добровольно сдались захватчикам. Однако саманидский эмир, вместе со многими членами своей семьи, был взят под стражу и отправлен отбывать заключение в Туркестан.

Падение династии Саманидов имело несколько авантюрное продолжение. Младший брат Мансура ибн Нуха и Абд аль-Малика, последний саманидский эмир по имени Абу Ибрагим Исмаил, бежал из заключения в Туркестане и вернулся в Бухару, где скрывался некоторое время. Затем он отправился в Хорезм, где принял имя Мунтасир (араб. Победоносный. – Пер.) и объявил о восстании против Караханидов. Его войска успешно победили и изгнали силы Караханидов из Бухары, а потом и из Самарканда. На самом рубеже тысячелетия могло показаться, будто звезда Саманидов снова восходит, но это было лишь на очень короткое время. При приближении основных сил Караханидов Мунтасир – под таким именем он известен в источниках – оставил Бухару и направился в Хорасан. Здесь он сразился с Насром, братом Махмуда Газни, победил его и вынудил отступить из Нишапура в Герат.

Поражение Насра случилось в феврале 1001 г., но решающего значения оно не имело. На помощь брату пришел Махмуд с подкреплениями, вынудив Мунтасира покинуть владения Байидов. Вскоре Мунтасир вернулся и, после недолгой оккупации Нишапура, был окончательно разгромлен и в 1003 г. бежал в Трансоксиану. Здесь он заключил союз с тюрками-огузами, которые вторглись в земли севернее Амударьи. С их помощью Мунтасир смог снова нанести поражение Караханидам, включая войска самого великого хана. Но огузские племена были ненадежны, и Мунтасир не хотел зависеть от их поддержки, поэтому он оставил их и направился на юг. Затем он попытался помириться с Махмудом Газни, написав ему о прежнем союзе Газневидов и дома Самани, стараясь расположить Махмуда к себе. Однако эта попытка не увенчалась успехом, и Мунтасир попытался вновь испытать судьбу, перейдя через Амударью, дабы заручиться поддержкой в Трансоксиане. Здесь он собрал войска, включая отряды гази из Самарканда, а также несколько племен огузов. В мае 1004 г. ему снова удалось нанести поражение армии Караханидов. Однако хан вернулся со свежими войсками и полностью разгромил силы Саманидов, взяв в плен многих военачальников. Мунтасир снова бежал в Хорасан, однако новая надежда на поддержку еще раз привела его в Бухарский оазис.

Последняя попытка захватить власть потерпела фиаско, потому что незначительные силы, имевшиеся в распоряжении Мунтасира, оставили его, и в конце концов лагерь Мунтасира был окружен, а его брат и главные приверженцы попали в плен. Самому Мунтасиру каким-то образом удалось спастись. Несостоявшийся эмир нашел убежище у одного из арабских племен в окрестностях Мерва, однако в 1005 г. эти арабы убили его – согласно некоторым источникам, по приказу газневидского правителя этих земель. Так умерла последняя надежда Саманидов, и, хотя члены рода продолжали проживать в Бухарском оазисе, они больше никогда не занимали высокого положения. Так завершилась эпоха Саманидов.

Саманиды были побеждены превосходящими силами, однако обстоятельства, приведшие к падению последней иранской династии Средней Азии, заслуживают отдельного изучения, после чего можно будет дать оценку их последствиям. Если обратиться сначала к военной стороне вопроса, то тщательное изучение источников дает представление о слабости, свойственной всем армиям, или военным институтам, того периода. Если в начале X в. народная армия, состоящая из всевозможных слоев населения, не являлась чем-то необычным, то к концу того же столетия уже повсюду преобладала армия профессиональная. Народные войны против неверных тюрков в Средней Азии подошли к концу. Священная война с внутренними еретиками могла вызвать лишь вялую поддержку, поскольку ересь более не являлась угрозой для исламского общества, ставшего единым и не подверженным угрозе со стороны внешних врагов-язычников. К 1000 г. подавляющая часть населения Ирана и Трансоксианы являлась мусульманской, по крайней мере на деле, даже несмотря на то, что многие были склонны придерживаться взглядов, противоречивших догматам ортодоксального суннизма.

Мы уже упоминали об исходе гази из саманидских владений, на юг – в сторону Индии, и на запад – к границе с Византией. Такая миграция устранила фактор силы народа, оставив военный институт фактически без оппозиции государству Саманидов. А поскольку религиозные лидеры и население остались без военной силы для своего самоутверждения, им пришлось занять пассивную позицию с постепенным отстранением от вмешательства в политику различных группировок царства. Например, захват Нишапура одним лидером и взятие обратно его другим вовсе не означали, будто население города в одном случае становилось победителем, а в другом побежденным. Скорее это означало, что один лидер, со своими тюркскими рабами и наемниками, захватил власть и управление правительством и чиновниками, тогда как другой, со своими тюркскими рабами и наемниками, оставил город. Ни тот ни другой лидер не ожидали от населения особой помощи. Согласие со сменой власти вместе с готовностью платить налоги и любые особые пошлины новым правителям – вот самое большее, что ожидалось от населения. С таким отношением, превалирующим среди простого народа, неудивительно, что ключ к успеху заключался не в популярности среди населения, а скорее в сильной профессиональной армии и в наличии достаточных средств для ее содержания.

Профессиональная армия под командованием тюркского полководца-раба сменила прежнюю систему «феодального» призыва, в соответствии с которой дехкане, или аристократы-землевладельцы, вели своих подчиненных и даже крестьян, дабы присоединиться к главе государства, будь то сасанидский царь царей или правитель Бухарского оазиса. Разумеется, профессиональная армия была более эффективна, чем разношерстные войска прежних дней. С другой стороны, Трансоксиана X столетия, по всей видимости, являлась исключением среди прочих владений ислама, поскольку ее население в основной своей массе было вооружено. Возможно, это являлось наследием времен, когда условия жизни в пограничной провинции требовали от каждого обитателя постоянно оставаться настороже из-за набегов кочевников. Однако к XI столетию Трансоксиана далеко продвинулась к тому, чтобы превратиться в Туркестан, и ситуация заметно изменилась.

Археологические свидетельства указывают на то, что теория «вызова-и-ответа» Арнольда Тойнби (закон вызова и ответа – закономерность, которая, по мнению британского историка и философа Арнольда Тойнби, определяет развитие цивилизации; историческая ситуация или природные факторы ставят перед обществом проблему – «вызов»; дальнейшее развитие общества определяется выбором варианта решения – «ответом». – Пер.) как нельзя лучше применима к Бухарскому оазису X в. Защитные стены вокруг оазиса представляют собой ответ на вызов в виде вторжения кочевников. Земли орошались и обрабатывались внутри стен и даже за их пределами. Политика Саманидов, направленная на то, чтобы оставить стены ради наступления на степи, принесла успех не только в распространении ислама, но также и в обуздании кочевников. Несомненно, это имело и свои негативные последствия, одним из которых стало ослабление усилий по сдерживанию как природы, так и человека. Экономические факторы, которые мы рассмотрим ниже, несомненно стали наиболее важными в запустении земель, однако наступление пустыни на оазис явилось конечным результатом официальной политики и политического развития. У нас нет уверенности в степени деградации, однако ко времени монгольского завоевания в начале XIII в. вся Средняя Азия по сравнению с X столетием пришла в упадок.

Деградация Средней Азии заметна не только по Бухарскому оазису, но и по другим местам, и особенно ярко это проявилось в городах-оазисах Китайского Туркестана, или Синьцзяна. Здесь археологические экспедиции обнаружили следы поглощения песками пустынь поселений и орошаемых земель. Погребенные в песках города свидетельствуют как о мощи природы, так и нежелании или неспособности человека совладать со своими многочисленными проблемами. И из письменных источников, и из археологических исследований складывается впечатление, что X в. для Туркестана также стал столетием процветания и благосостояния цивилизации, вслед за чем последовал упадок. Теперь пришло время углубиться в социальные и экономические причины такой деградации.

Из источников нам известно, что стоимость земли в Бухарском оазисе, очень высокая во время правления Исмаила, сильно упала к концу правления Саманидов. Переводчик книги Наршахи на персидский пишет, что в то время (ок. 1128) поместья возле Бухары, носившие название Усадьбы магов, бесплатно отдавались всем желающим, поскольку тяжесть налогов и другие проблемы делали их скорее обузой, чем ценным имуществом. Подобная ситуация прослеживалась повсюду, давая дополнительное подтверждение экономическому кризису XI столетия, который в основном известен катастрофической нехваткой серебра.

Изучение дошедших до нас саманидских монет показывает, что в X в. содержание качественного серебра в них было высоким, тогда как к концу того же столетия мы уже находим серебряные сплавы, характерные для послесаманидских монет XI в., которые продолжают ухудшаться как в процентном содержании серебра, так и в его качестве. Серьезная нехватка серебра в мусульманском мире, с конца X и до середины XIII столетия, отмечалась многими авторами, которые в основном приписывали этот примечательный факт исключительно политическим факторам, таким как тюркская экспансия, падение Хазарского каганата на юге России и общая политическая нестабильность мусульманского мира. Наши исследования политической ситуации в городах как центрах торговли и экономической жизни приводят к предположению, что за нехваткой серебра стоят более глубокие экономические причины, хотя последствия политической нестабильности определенно сильно влияли на процесс развития общества.

По-видимому, пока государство, как и торговля в нем, процветало, саманидская практика двойного денежного оборота отлично работала. Здесь имела место чеканка монет для внутреннего и для внешнего употребления – первая была ограничена несколькими районами Трансоксианы, а последняя предназначалась для внешней торговли и межгосударственных расчетов. Упомянутые ранее различные виды монет Бухар-худа имели хождение в Бухарском оазисе, Шаше и других местах, тогда как стандартные исламские дирхемы арабского изготовления, но без цифрового обозначения на них вывозились в Россию и западную часть исламского мира. Было невыгодно вывозить монеты Бухар-худа вместе с обычными исламскими дирхемами, поскольку стоимость первых в Бухаре была выше, чем у дирхемов. Более того, жители Восточной Европы хотели хорошее серебро и могли не принять монеты из сплавов. С упадком государства Саманидов падала и стоимость монет Бухар-худа, а содержание в них свинца и других неблагородных металлов только возрастало. Искушение ухудшить качество монет было особенно сильно, когда саманидский правитель нуждался в деньгах, чтобы платить войскам и содержать непомерно раздувшийся двор. Экономические последствия обесценивания денег не заставили себя долго ждать.

Важнейшие монетные дворы Саманидов находились в Самарканде, Шаше и Андарабе, в горах Гиндукуш – все неподалеку от серебряных рудников. Разумеется, столичный город Бухара также являлся центром чеканки монет. Несомненно, под конец правления династии Саманидов здесь тоже имел место упадок производства серебра, однако серебряный кризис XI столетия могли вызвать и другие причины. Политическое положение, отток серебра на запад через Сельджуков и прочие причины требуют особого изучения. И по сей день исчезновение серебра с мусульманского Востока не получило удовлетворительного объяснения. Набеги варягов и экспансия Киевской Руси, возможно, и нарушили торговые связи Трансоксианы с Восточной Европой, однако, опять же, на этот счет нет никаких подробностей.

Огромное количество саманидских монет эпохи викингов, обнаруженных в серебряных кладах в России, в Балтийских странах и в Швеции, привело в восхищение многих ученых. Ранние клады, датируемые ранее 960 г. н. э., состоят почти исключительно из исламских монет, тогда как позднее этой даты наряду с восточными появляются византийские, немецкие и англосаксонские монеты. К концу X столетия кладов становится все меньше, и можно предположить, что единственной причиной этому стал разрыв связей со Средней Азией. Однако советские нумизматы и историки средневековой России доказали, что восточные дирхемы использовались в России в качестве наличных денег, поскольку было обнаружено множество монет, разрубленных напополам и на четыре части, и славяне вполне могли продолжать пользоваться этими монетами, пока в конце X в. не начался приток западноевропейских денег. Хоть мы и не имеем возможности вдаваться в эту проблему, можно предположить, что внутренний серебряный кризис в саманидских владениях плюс новая ориентация в торговых и экономических связях Восточной Европы могли вместе сыграть ведущую роль в экономическом упадке восточной части исламского мира.

Видимо, в самом конце X в. имело место общее падение уровня жизни. Например, писавший в этот период географ аль-Макдиси возмущается ничтожными заработками жителей Мерва, скупыми подачками и бедственным положением простого народа, о чем известно не так хорошо, как о тканях, продуктах и городских банях. Как мы знаем из источников, правительство, из-за огромного дефицита государственных доходов, вряд ли могло хоть как-то улучшить положение народа. Проблемы, связанные с правами на орошение земли, оказались столь многочисленными и запутанными, что мы просто не в состоянии здесь с ними разбираться. Опять же, по-видимому, конфликты из-за воды, вместе с возможным общим понижением уровня грунтовых вод в Бухарском оазисе, добавляли землепашцам еще и экономических проблем. Мы уже упоминали о поглощении песками обрабатываемых земель оазиса. Согласно аль-Макдиси, в Мерве большая часть поступающей в оазис речной воды отводилась на государственные земли. Имеющаяся у нас информация, какой бы скудной она ни была, указывает на истощение земли и обнищание работавших на ней людей. Это вело к голоданию, наверняка в большинстве своем локальному, но тем не менее ужасному своими жертвами. Однако X столетие, по сравнению с ситуацией в XI, могло показаться золотым веком, поскольку в последнем банды огузов и айяров (разбойников) особенно бесчинствовали в садах и на обработанных полях. Как известно из источников, вырубка деревьев наносила особенно большой ущерб, и можно себе представить катастрофические последствия уничтожения лесов.

Уже несколько раз упоминалось об упадке дехкан как о составляющей экономических неурядиц XI в. Существует достаточно свидетельств, чтобы проследить деградацию класса дехкан как во всем Иране, так и в Трансоксиане. Разумеется, проще рассматривать процесс на протяжении ряда столетий, и ситуация в начале X в. кардинально отличалась от ситуации, допустим, в конце века XIV. В 900 г. старые аристократические семейства дехкан жили в собственных усадьбах и на собственной земле, а их владения управлялись на основе безоговорочного права на землевладение. Переход от такого безоговорочного права к обусловленному (то есть к системе икты) стал причиной упадка дехкан и их постепенного исчезновения как класса. К XIV столетию военная монголо-тюркская аристократия летом жила кочевой жизнью – на летних пастбищах, со своими племенами или соратниками, тогда как на зиму они перебирались ко дворам правителей. Иранская аристократия как таковая, наоборот, проживала в городах, и некоторые семейства, благодаря своему древнему происхождению, были известны как дехкане. Само по себе слово какое-то время считалось почетным титулом, пока не нивелировалось до своего нынешнего значения – фермер или крестьянин.

Большинство иранских дехкан с легкостью поменяли хозяев и продолжали служить новым тюркским правителям, а некоторые из них при Караханидах даже стали владельцами земельной икты. Однако подавляющим большинством таких иктадаров являлись тюркские военачальники и даже племенные вожди, служившие правителю. Стоит еще раз подчеркнуть, что завоевание Трансоксианы Караханидами стало не только военным завоеванием, оно еще открыло Среднюю Азию для тюркской колонизации. Множество тюрков переселилось из степей на юг и обосновалось в оазисах. Другие пришли в составе кочевых племенных групп и заняли пастбищные земли Трансоксианы. После падения Саманидов процесс тюркизации Трансоксианы длился еще несколько столетий. Народы перемешались, и модель общественной жизни при Караханидах стала трудной для понимания. На самом деле систему икты ни в каком смысле нельзя считать единой или систематизированной, и о различных формах землевладения можно рассуждать лишь умозрительно.

Если собрать информацию со всего восточного исламского мира за весь период от падения Саманидов до монгольского завоевания, можно будет выделить по меньшей мере шесть типов землевладения. Для начала мы имеем землю мулька (или по-арабски во множественном числе «амлак»), которая являлась собственностью крупного или мелкого землевладельца, платившего за нее налоги государству и который мог делать с землей все, что ему заблагорассудится. Собственники могли ее продать, добавить к мульку, оставить своим детям или пожертвовать (вакф). Подобно частным земельным владениям, имелись отдельные земли правителя (амлак-и хасс), которые он тоже мог продать или передать, как свою частную собственность. С другой стороны, с государственными землями (дивани) нельзя было обращаться как с личными землями, их можно было продать, передать в икту или вакф, причем только на определенных, но отличающихся друг от друга условиях. Весь доход с государственных земель шел в казну, и эта категория землевладения являлась, пожалуй, самой значительной из всех шести в рассматриваемый нами период.

Пожертвованные земли (то есть вакф) передавались для поддержки мечетей, школ или больниц, и лишь позднее распространились пожертвования частным лицам или семьям. Например, в Бухаре вплоть до 1920 г. существовал городской квартал, где проживали потомки Саманидов, существовавшие на доходы от вакфов. Документы на такие пожертвования встречаются столь же часто, как церковно-приходские записи в средневековой Англии. Пожертвованная земля должна была соответствовать условиям вакха, и ее нельзя было продать или передать.

Уже упоминались феодальные владения, икты. Согласно закону такие земли нельзя было продать или купить, и после смерти владельца они передавались другому хозяину или возвращались в категорию государственных земель (дивани). Однако на практике существовали нововведения всякого рода. И наконец, имелась незначительная категория земель, называвшихся общественными (джамаат), которые принадлежали всему селению, включая окружающие его сады и пастбища. Нет необходимости говорить, что различные методы налогообложения и сбора податей также были весьма многочисленными и общая картина послесаманидского землевладения и налогообложения являлась невероятно запутанной по сравнению с более ранним периодом. Перемены в городах не столь заметны, поскольку их общая исламская модель складывалась в эпоху Саманидов.

Хотя мы не в состоянии обозначить даты с какой-либо степенью точности, можно сказать, что города саманидского периода отличались от городов более ранних эпох в основном смещением центров экономической активности. Более старые города, в большей или меньшей степени, ограничивались цитаделями с окружавшими их жилыми кварталами, шахристанами, защищенными крепостными стенами. Значительное развитие промышленного производства, торговли и рынков означало перемещение населения в рабады – предместья, особенно в X столетии. Ощущение безопасности при Саманидском государстве и избавление от угрозы набегов неверных кочевников способствовали непрекращающемуся росту предместий городов в Хорасане и Трансоксиане. С ростом городов разрыв между крестьянством и городским населением только увеличивался. Городской обитатель был сильнее оторван от земли, чем его предки в более ранних столетиях, а также стал более ограничен рамками своей профессии.

К сожалению, изучение внутреннего устройства городов Хорасана и Трансоксианы еще только началось, и наши данные об общественной жизни горожан крайне скудны. Мы располагаем свидетельствами о различных специализациях в производстве конечного продукта в различных городах, что наверняка повышало стандарты мастерства. Точно так же, как искусство письма было закрытой профессией, доступной лишь тем, кого писцы сочли достойными вступить в их гильдию, сапожники, серебряных дел мастера и другие организовывались в ремесленные гильдии. В Бухаре, как и в других городах востока исламского мира, гильдии развивались в религиозные объединения, а позднее присоединялись к орденам дервишей. Я полагаю, что основы подобной эволюции были заложены в период Саманидов, хотя источники ссылаются только на более поздние времена.

Было бы несколько умозрительно напрямую связывать развитие гильдий с гази или с орденами суфиев и дервишей, поскольку мы не обладаем достаточной информацией о них. Тем не менее это правда, что в городах востока исламского мира, по-видимому, существовало множество объединений или групп по обоюдным интересам. Возможно, некоторые гильдии изначально имели религиозный подтекст, точно так же как членами братства суфиев являлись люди самого разного рода. Наиболее ярким примером ремесленника, являвшегося также и гази, стал Якуб ибн Лейс, основатель династии Саффаридов, и можно предположить, что были и многие другие. Сообщество гази в источниках описывается порой как футува, что некоторые исследователи переводят как «рыцарство», имея в виду как их идеалы, так и их организацию. Неудивительно, что добровольцам священной войны против неверных следовало придерживаться правил аскетизма или духовного образа жизни, которые потом были возведены в ранг закона. Можно предположить, что и после завершения войн за веру в Средней Азии такие организации, хоть и видоизмененные, продолжали процветать в городах. И это могло обусловливать связи между гази и ремесленными гильдиями.

В конце правления Саманидов Бухара, по-видимому, не сильно отличалась от других городов Хорасана, и в ней также преуспевали различные сплоченные группы – некоторые были лучше организованные и более сильные, чем другие. Однако нет свидетельств тому, что они занимали разные, разделенные стенами части города. Хоть в городе и существовало несколько кварталов, как нам известно от Наршахи и некоторых географов, разделительных стен внутри городской черты, по всей видимости, не было, поскольку сами стены домов и огороженных садов создавали лабиринт из узких улочек, которые вряд ли можно было назвать сквозными. Мы можем лишь предполагать, что такие группы жителей Бухары, как шииты, имели тенденцию жить ближе друг к другу, и, возможно, они предпочитали какой-то один район города всем остальным. Однако наша информация не допускает ничего более конкретного, чем более или менее приемлемые гипотезы об общественном устройстве Бухары, и они вполне могут измениться с точностью до наоборот, если археологические исследования предоставят новые данные.

Мы слышали о случаях массового голода, но очень мало знаем об эпидемиях, морах и заболеваниях, которые несли смерть в средневековой Европе. А ввиду того, что саманидская Бухара была грязной и перенаселенной, а улучшение санитарных условий являлось проблемой, эпидемии должны были время от времени выкашивать население. Аристократия и обеспеченные люди могли на время эпидемии оставить город и укрыться в своих сельских поместьях, однако простому народу некуда было бежать. Разумеется, имелись врачи, самым знаменитым из которых был Ибн Сина, однако настоящие больницы стали гораздо более поздним изобретением исламского мира. Мусор продолжали выбрасывать на улицы или, точнее, в переулки, и прохожему приходилось криком извещать о своем появлении, дабы избежать нечаянного попадания под ливень нечистот из верхних окон. Городская жизнь мусульманского мира того периода, может, и была интересной, но вряд ли простой для подавляющего большинства населения.

После падения Саманидов Бухара как столица лишилась своего исключительного положения. Какие перемены последовали за переходом власти от саманидского эмира к ставленнику верховного правителя Караханидов? Но сначала мы должны рассмотреть, каким образом распределились владения Саманидов между Караханидами и Газневидами, а затем уже ситуацию в самой Бухаре.

Когда Махмуд Газни захватил власть в Хорасане, она уже принадлежала не эмиру Бухары, которому земли южнее Окса давно уже не подчинялись, а нескольким независимым правителям. Махмуду не требовалось подкреплять свои претензии на провинцию ссылками на дарованный его отцу эмиром Нухом ибн Насром пост наместника Хорасана, потому что военная сила обеспечивала ему достаточную законность правления. Более того, по приглашению – или без оного – неких дехкан или кого-то еще Караханидам хватило сил для оккупации земель севернее Окса. Но ни сам Махмуд, ни Караханиды не могли контролировать собственный народ, тюрков, которые массово мигрировали в Трансоксиану и Хорасан. Ибн аль-Асир, историк времен монгольских вторжений, рассказывает об опустошительных набегах тюрков-огузов не только в Хорасан, но и еще дальше, в Ирак и Анатолию (полуостров на западе Азии, срединная часть территории современной Турции), в первые годы после начала нового тысячелетия. Наиболее известными из этих тюрков, конечно, были сельджуки, но имелось и множество других, рыскавших повсюду банд. Например, около 1038 г. огузы заправляли в Хамадане, а в 1040 г. тюркская банда захватила и разграбила город Мосул в Северном Ираке. Таким образом, Газневиды унаследовали значительно больше, чем империю; они обзавелись множеством проблем, включая фактор собственного падения – тюрков-кочевников.

На долю Караханидов также выпало далеко не спокойное правление в Трансоксиане, поскольку, скорее из-за линии поведения рода, чем чьего-то личного правления, внутренняя политика Караханидской династии стала проблемой не только для историков, но и для самой династии, которая сильно ослабла. Абу Наср Ахмед ибн Али, после смерти своего отца в 998 г., стал великим каганом, то есть главой рода, правившего в Баласагуне. Соправителем западной части царства был его брат Наср ибн Али, известный также как Арслан Илик, который правил из города Озкенд. Последний хан был правителем, который захватил Бухару, забрав всех саманидских наследников престола в свою столицу в качестве пленников. Он оставил одного своего ставленника Джафара, или Чагри-тегина, в Бухаре, а другого в Самарканде. По всей видимости, Караханиды стали наследниками всех саманидских владений севернее Окса, а Газневиды – южнее этой реки, особенно когда договор между Насрои ибн Али и Махмудом установил границу раздела их территорий. Чтобы скрепить этот договор, в 1001 г. Махмуд женился на дочери Насра ибн Али.

Однако Наср нарушил договор и, когда Махмуд был занят в Индии, вторгся в Хорасан, где поначалу не встретил серьезного сопротивления. Махмуд вернулся и нанес поражение Насру, который тогда обратился за помощью к своему соправителю восточной части караханидских владений, Юсуфу ибн Гаруну, члену другой ветви царского рода, который в источниках известен как Кадыр-хан. В то время Кадыр распространял ислам в Хотане и повсюду в Синьцзяне, одновременно наращивая этим свое собственное могущество. Новая армия была собрана и вновь вторглась в Хорасан. Караханиды снова потерпели поражение близ Балха в 1008 г., и эта катастрофа привела к внутренним конфликтам между членами двух ветвей рода.

У нас нет возможности проследить внутренние раздоры Караханидов, однако Наср ибн Али правил Бухарским оазисом, как и другими районами Трансоксианы, до самой своей смерти в 1013 г. Ему наследовал другой брат, Мансур ибн Али, которому удалось сохранить пост великого кагана в 1015 или 1016 г. Примерно в то же время мы находим некоего аль-Хусейна ибн Мансура, правившего Бухарой, и, хотя точных свидетельств не существует, мы можем рассматривать его как сына Мансура ибн Али. Однако этот сын Мансура находился под юрисдикцией своего дяди Мухаммеда ибн Али, который занял место своего брата Мансура, когда тот заявил свои права на пост великого кагана. А тем временем между Газневидами и Караханидами царил мир.

Однако в 1017 г. Махмуд Газни переправился через Окс и захватил Хорезм. Караханиды довольно долго улаживали свои разногласия, прежде чем послать против Махмуда объединенную армию, но снова были разгромлены в 1019 или 1020 г. Это поражение разорвало союз и породило новые проблемы во владениях Караханидов. На сцену вышел новый правитель, некий Али-тегин, или Али ибн аль-Хасан, – возможно, сын Гаруна, то есть аль-Хасана ибн Сулеймана, или Бугра-хана, захватившего Бухару в 992 г. Этот Али-тегин был членом второстепенной кашгар-хотанской ветви правившего караханидского рода. Прицак реконструировал историю Али-тегина, который, по всей вероятности, правил Бухарой до 1015 г., пока не был смещен Мухаммедом ибн Али и аль-Хусейном ибн Мансуром, о чем упоминалось выше. Эта реконструкция основана на изучении чеканки монет. В 1020 г. Али-тегин вернулся в Бухару и, при помощи сельджуков под предводительством Исраила, или Арслана ибн Сельджука, смог нанести поражение армии Мухаммеда ибн Али. Али-тегин продолжал править Бухарой вплоть до самой своей смерти в 1034 г.

Запутанность системы титулов Караханидов приводила иноземцев в замешательство, и это, естественно, отражено в литературных источниках. Мы имеем дело с тремя феноменами – с мусульманским именем правителя, его тюркским титулом или рангом (Бугра, Арслан и т. д., упомянутыми выше) и, наконец, с его исламским лакабом, почетным эпитетом. Последний должен был быть сугубо персональным; например, Махмуд Газни получил от халифа Багдада лакаб «Ямин аль-Даула», и в арабских и персидских исторических трудах он обычно известен именно по этому лакабу. Однако Караханиды, по всей вероятности, уравняли арабские лакабы со своими тюркскими титулами, поскольку обычно они не получали их в качестве почетных эпитетов от халифа. Таким образом, на бухарских монетах с 1021 по 1025 г. имеется легенда «Баха аль-Даула Яган-тегин», что должно относиться к Али-тегину. После 1025 г. он сменил тюркскую часть титула на Арслан Илик, что означало расширение его власти. Теперь он управлял как Бухарой, так и Самаркандом.

Махмуд Газни снова вмешался в дела Караханидов и переправился через Окс. Юсуф Кадыр-хан стал великим каганом, однако Али-тегин и его брат, Ахмед ибн аль-Хасан, отказались признать его верховным правителем, и вместо этого Ахмед аль-Хасан сам объявил себя великим каганом. Он захватил Баласагун, а также Озкенд, поэтому Юсуф Кадыр-хан обратился к Махмуду за помощью. Махмуд и Юсуф Кадыр-хан заключили союз и закрепили его родственным браком своих детей. Вскоре, в 1025 г., Махмуд нанес поражение сельджукским союзникам Али-тегина и взял в плен Исраила. Али-тегин бежал в степи, однако потерял своих дочь и жену, попавших в плен к Газневидам. Однако Махмуд вскоре оставил Трансоксиану, и Али-тегин вернулся в Бухару. Но его брат Ахмад переметнулся к Юсуфу и признал его верховенство, тогда как Али-тегин этого не сделал.

Могущество Али-тегина продолжало расти, пока Масуд, сын и наследник Махмуда, не выслал против него армию под предводительством своего вассала, правителя Хорезма. Сельджуки снова поддержали Али-тегина, который в 1032 г. одержал победу над Газневидами и хорезмийцами. Двумя годами позднее Али-тегин умер, и ему наследовал сын, Юсуф ибн Али. Юсуф начал было военные действия против Масуда, но затем разорвал отношения со своими старыми союзниками, сельджуками, которые подняли мятеж и сначала двинулись в Хорезм, но затем ушли оттуда в Хорасан. Юсуф, потеряв своих прежних союзников, заключил мир с Масудом Газни.

В 1041 г. Бухару захватил другой караханидский правитель из еще одной ветви Караханидов, Ибрагим ибн Наср, также именуемый Бори-тегин. Однако это событие произошло менее чем через год после сокрушительного разгрома Махмуда Газни сельджуками в знаменитой битве при Данданакане, которая положила конец претензиям Газневидов на управление Хорасаном. Началась новая эра востока исламского мира.

В мае 1040 г., после битвы при Данданакане неподалеку от Мерва, предводитель сельджуков, Тогрул, провозгласил себя правителем Хорасана со множеством титулов, тогда как Масуд отказался от претензий на управление Хорасаном. Газневидский султан умер в 1041 г., и его наследники отступили в Газну, обратив свои помыслы на Индию. Конец правления Газневидов в Хорасане означал крах аббасидско-саманидской системы управления и правительственного аппарата в восточной части исламского мира, поскольку Газневиды оказались последними монархами, пытавшимися реставрировать халифатские традиции государства. В этом качестве они действительно являлись продолжателями дела Саманидов. Под халифатскими традициями в управлении я подразумеваю систему, при которой основой могущества и благосостояния в основном являлись государственные земли, платившие налоги, карадж, подданные плюс высокоорганизованный чиновничий аппарат. Интересный пример попытки Махмуда способствовать централизации собственной власти и сопротивления тенденции передачи земли в икту описан Низамом аль-Муль ком в «Сиясатнаме» – там, где речь идет о Хорезме.

«Я слышал, будто эмир Алтун Таш… был назначен на пост хорезмшаха и послан в Хорезм. Ныне приблизительный доход от Хорезма составляет 60 000 динаров; тогда как содержание войск Алтун Таша обходится в 120 000 динаров. За год до прибытия Алтун Таша в Хорезм туда был послан человек, дабы взыскать налоги. Алтун Таш отправил в Газну собственных представителей с ходатайством, чтобы 60 000 динаров, которые являлись налоговым бременем Хорезма, были переданы напрямую ему для содержания войск вместо присылаемых диваном денег. Визирь, прочитав письмо, немедля написал ответ: «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного; имейте в виду, что Алтун Таш ни в коем смысле не может быть равным Махмуду. Пусть возьмет деньги, собранные им на податях, и доставит их в казну султана; взвесив золото и проверив его качество, позвольте ему передать золото и получить расписку. И только затем пусть просит жалованья для себя и своих войск, и ему будут выделены средства из доходов от Баста и Систана; тогда он пошлет людей, дабы забрать деньги и доставить их в Хорезм. Это упрочит различие между господином и рабом, между Махмудом и Алтун Ташем; ибо предназначение царя и обязанности армии предстанут четко и ясно».

Однако, хоть Махмуд и старался как-то поддерживать отмирающую систему, его частые смещения влиятельных чиновников с конфискацией всей их собственности не остановили процесс раздробления центральной власти. С приходом во власть сельджуков широко распространилась система икты, ставшая в результате доминирующей в подконтрольных тюркам землях. Разумеется, история сельджуков связана с Багдадом, Анатолией и священными войнами. В общей исламской истории священная война датируется декабрем 1055 г., когда Тогрул вошел в Багдад, положив конец династии Байидов, и 1071 г., когда его сын, Алп Арслан, выиграл битву при Малазкриде, взяв в плен византийского императора Романа Диогена (византийский император в 1067–1071 гг. – Пер.), тем самым открыв Малую Азию для тюркского вторжения. Для нас, интересующихся Бухарой и Трансоксианой, сельджуки имеют значение по части расширения их влияния на запад Средней Азии того времени. Хотя сельджуки несколько раз вторгались в Трансоксиану, только в 1089 г., при султане Малик-шахе, сыне Алп Арслана, они захватили Бухару и распространили свой контроль на всю Трансоксиану.

В ретроспективе можно видеть, что падение Саманидов не принесло каких-либо существенных перемен в Хорасан; скорее Газневиды уступили свое место кочевым тюркам, Сельджукам, которые открыли действительно новую страницу истории. В конце концов, Газневиды начинали как вассалы Саманидов, и они, как могли, поддерживали традиции и уклад Саманидского государства. Газневиды даже поощряли ортодоксальный ислам, когда стало очевидным, что большинство населения склоняется к нему. Рост орденов суфиев и шиитских организаций в XI в. уже кратко упоминался, но размах такого роста практически неизвестен, хотя он наверняка должен быть более значительным, чем нам известно из источников.

От Абу Саида, знаменитого суфия, или дервиша, в Нишапуре раннего тюркского периода, нам известно, что между суфиями Хорасана и Трансоксианы существовала тесная связь и что под их влиянием находились даже предводители сельджуков. Этим можно объяснить определенные общественные симпатии к Сельджукам, как противникам Газневидов. Самое большое место собраний суфиев, последователей Абу Саида, ханака (суфийская обитель; изначально скромные приюты дервишей, превратившиеся затем в целые комплексы. – Пер.), находилось в Нишапуре, но имелось и множество других. Рост духовных орденов в исламском мире XI и XII столетий хорошо известен. Знаменитому теологу аль-Газзали, умершему в 1111 г., удалось примирить движение суфиев с ортодоксальным исламом, но тем не менее в последующие столетия они все больше и больше отдалялись друг от друга. Если следовать за религиозным развитием в Хорасане, включая возрождение исмаилитов, то это уведет нас далеко от Бухары. Однако важно отметить, что основанный в Египте исмаилитский халифат Фатимидов активно направлял проповедников на восток исламского мира. Эта миссионерская деятельность имела особо важное значение в Иране начала XI столетия и, несомненно, достигла Бухары и Трансоксианы.

Мы уже отмечали тенденции времени, и Бухара принимала свое участие в общей истории исламского мира. Однако во времена Сельджуков Бухара находилась на периферии деяний великих султанов. Центр внимания сместился на запад и более никогда не вернулся назад, поскольку в основной истории исламского мира Средняя Азия упоминается лишь как место происхождения индийской династии Моголов. К тому же крайне мало известно о земле Трансоксианы, называемой теперь Туркестаном. Османы в Средиземноморье и Сефевиды в Персии стали двумя полюсами исламского мира, и Трансоксиана была попросту забыта. Но, с точки зрения стороннего наблюдателя – в нашем случае с далекого от Средней Азии Запада, – все относительно. А для местных жителей Самарканда и Бухары города продолжали процветать; последний какое-то время особенно блистал в качестве столицы Тимура Тамерлана и его преемников. Кое-кому из местных жителей могло показаться, будто золотой век давно миновал, но, как это обычно бывает, большинство современников было не способно оценить ход истории и вряд ли могло судить о своем нынешнем или будущем упадке. С какой-то точки зрения они правы, но ведь история очень многогранна и, следовательно, весьма непредсказуема. Мы снова отошли от темы Бухары, и в следующей главе нам необходимо вернуться к внутренним событиям в городе после падения Саманидов.

Глава 8

Иранское наследие

Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

М. Ю. Лермонтов. Бородино

К сожалению, информация о культурной жизни в Бухаре и Трансоксиане после падения Саманидов крайне скудна. От литературы периода Караханидов на арабском и персидском нам тоже мало проку, хотя следование прежним традициям представляется совершенно очевидным. Даже из поэтических произведений мало что сохранилось; единственной уцелевшей полноценной работой из поэзии караханидских владений является диван – антология самаркандского поэта Сузани, хотя у нас имеются названия и фрагменты произведений многих других поэтов. Видимо, высокое уважение к поэтам при Саманидах и Газневидах не нашло своего продолжения при Караханидах, что вполне соответствовало известной набожности ханов и возвышению в тот период религиозных лидеров. А последние никогда особо не жаловали поэзию.

В то же время сохранилось много прозаических работ, антологий и прочих собраний сочинений караханидского периода. Например, ближе к концу этой эпохи Мухаммед Ауфи, автор значительной коллекции биографий поэтов, «Лубаб аль-Албаб», и собрания прозы, «Джавами аль-Хикаят», вырос в Бухаре примерно в 1176–1200 гг. Книга по риторике, «Тарджуман аль-Балага», некоего Мухаммеда ибн Умара Радуяани, возможно, была написана при дворе Караханидов около 1106 г., а «История Бухары» Наршахи переведена на персидский в 1128 г. Можно ли назвать этот век переводов и собраний сочинений аналогичным эллинистическому периоду, последовавшему вслед за классической эпохой Греции?

Здесь не место для детального обсуждения литературных достижений, однако можно высказать две умозрительные гипотезы, относящиеся к персидскому языку и литературе. Во-первых, движение поэтов и писателей раннего саманидского периода, которое, как мы видели, было направлено в сторону Хорасана и на восток, где столица, Бухара, словно магнит притягивала талантливых людей, в караханидский период, похоже, сменило свой вектор на противоположный. Во-вторых, персидский язык, на котором писали в двух вариантах: на дари, или чисто персидском, и фарси, смеси арабского с персидским – если для определения стиля использовать общие характеристики, – стал более единообразным в преобладающем стиле фарси, тогда как дари утрачивал свои позиции.

Миграция ученых и литераторов из Трансоксианы на запад или даже в Индию подтверждается карьерой Ибн Сины в начале XI столетия, семьей Низами Аруди Самарканди, автора книги «Чахар Макале» – «Собрание редкостей», написанной в 1157 г., и поэтом Дхахиром из Фариаба, начавшим свою карьеру при дворе Караханидов в Самарканде, а затем отправившимся на запад и закончившим свою жизнь в Табризе. Приток ученых и поэтов в Индию из Хорасана и Трансоксианы, хоть и заметно увеличился после монгольских завоеваний, тем не менее начался значительно раньше. История грамматиста аль-Замакшари, родившегося в Хорезме, но проведшего большую часть жизни вне Трансоксианы и вернувшегося не родину только для того, чтобы там умереть в 1144 г., не является совсем нетипичной. Было и множество других людей искусства, но тенденцию ухода из Трансоксианы нельзя считать чем-то экстраординарным, если учитывать культурную и религиозную обстановку в Трансоксиане при Караханидах.

Арабизация персидского языка также не явилась неожиданной, поскольку лингвистическая ситуация в Хорасане и Трансоксиане только благоприятствовала такому прогрессу. Следует помнить, что литературный класс на востоке исламского мира в основном состоял из религиозных деятелей, писцов или чиновников, первые из которых характеризовались тем, что по большей части при письме использовали арабский, а последние пользовались персидским, дари или фарси. Один из премьер-министров Махмуда Газни в 1014 г. приказал заменить персидский на арабский во всей официальной переписке, но подобное нововведение не нашло поддержки и просуществовало недолго. Однако многие исследователи согласны, что при дворе Газны влияние арабского было сильнее, чем в Бухаре. Возможно, предложенная здесь гипотеза лучше всего объясняет последующий прогресс, а именно развитие фарси как за счет дари, так и арабского. Можно предположить, что к этому времени читающая публика привыкла к арабизированному персидскому, который также стал и письменным языком межэтнического общения на востоке исламского мира.

Некоторые писатели могли пытаться подражать Фирдоуси, однако языком письменного общения оставался фарси, даже несмотря на то что тюркские монархи говорили на своих собственных диалектах. Арабский остался языком религии, даже при том что фарси процветал в области комментариев к священной книге, а также в философских и теологических трактатах. Позднее фарси должен был еще больше приукраситься арабскими выражениями, многие из которых выглядели редкими и архаичными даже в глазах образованных арабов. Такое слияние арабского и персидского просуществовало до наших дней. Попытки изъять арабское из персидского оказались столь же тщетными, как если бы мы попытались избавить английский язык от латинского и французского влияния.

Религиозный прогресс в Трансоксиане требует отдельного рассмотрения, однако было бы небезынтересно привести здесь предварительный набросок. В целом религиозную ситуацию можно описать как двойственную. Ортодоксальные суннитские лидеры стали более сильными и влиятельными в политической сфере, особенно в Бухаре. В то же время были распространены еретические движения, и соответственный рост духовных орденов, по всей видимости, опровергает контроль и власть ортодоксальных улама над населением. Однако по сравнению с остальным Ираном Трансоксиана оставалась надежным оплотом ортодоксального суннизма. Взаимоотношения между государством и религиозными лидерами являются отдельной темой и нуждаются в некотором уточнении.

Мы уже видели, что некоторые кланы религиозных лидеров Бухары, таких как Абу Хафсы в начале правления Саманидов, приобрели высокую репутацию и огромное влияние в народе. Время от времени деятельность религиозных лидеров кратко упоминается в источниках, имеющих отношение к Саманидам, но у нас о них крайне мало информации. Складывается впечатление, будто в некоторых случаях военные и религиозные лидеры создавали своего рода рабочее соглашение ради достижения общей цели, а с ослаблением власти правителей такой альянс, несомненно, представлял собой настоящее теневое правительство. И хотя могущество класса военных было очевидным, религиозные лидеры до некоторой степени контролировали народные массы.

Одной из деталей, раскрывающей рост влияния класса религиозных деятелей, было увеличение числа великих мечетей, то есть мечетей пятничного намаза, даже в небольших городах. Наршахи упоминает селения, где имелись пятничные мечети, включая Искиджкас, где великую мечеть построили при Газневиде, Насре ибн Ибрагиме, звавшемся Шамс аль-Мульк (1068–1080). Ранее жители города Варахша выражали протест против пятничной мечети, когда эмир Исмаил захотел, чтобы они построили ее там. Тот же правитель, Шамс аль-Мульк, подарил часть своих царских имений исламским богословам, доход с которых поддерживал последних. Эти и другие подобные деяния указывают на определенную благосклонность, выказываемую некоторым религиозным лидерам этого периода, даже несмотря на то что в целом Караханиды выступали против них.

Когда Караханиды завоевали Трансоксиану, они по-прежнему придерживались своих кочевых корней и должны были положиться на иранскую бюрократию, сформировавшуюся при Саманидах, чтобы управлять городами и оседлыми районами сельской местности. Например, Али-тегин, согласно его монетам, датируемым 1026 г., проживал в укрепленном лагере под названием Карлук-орду близ Бухары; другие Караханиды также сторонились городов, считая, что кочевая жизнь лучше и больше им подходит, чем городской образ жизни иранцев. Это означало, что городскими центрами управляли ставленники ханов. Однако, когда кочевая армия, стоявшая лагерем в сельской местности, смещала реальную власть в городе – правителя и его гвардию, открывался путь для другого властного института, призванного заполнить собой образовавшуюся пустоту. Этот вакуум заполняли религиозные лидеры, и таким образом они создали государство в государстве, но это случилось позже.

Представляется полезным подвести краткий итог переменам в среде писцов, или чиновников, и религиозных лидеров при правлении Караханидов. Изначально Караханидов обратили в ислам не слишком ортодоксальные миссионеры, а также суфии, поэтому, придя к власти, они не особо доверяли авторитетным ортодоксальным святошам, улама. Как мы уже упоминали, вместо этого они опирались на бюрократию, на писцов (дабиров) и, таким образом, находились в состоянии непрекращающихся раздоров с религиозными лидерами. После того как Караханиды подчинились верховной власти правителей каракитаев (или кара-кидани, ветвь родственного монголам кочевого народа киданей, которая в 1125 г. откочевала в Среднюю Азию, где заселила Таласскую и Чуйскую долины. – Пер.), улама возвысились над писцами. Произошедшие перемены хорошо проиллюстрированы двумя беседами в первом дискурсе книги XII столетия, «Четыре трактата Самарканди». В одиннадцатой беседе он повествует о письме, посланном Махмудом Газни одному из караханидских правителей, с просьбой узнать у улама своих владений ответы на такие вопросы: в чем заключается природа ислама, правосудия, правды и неправды и т. п. Караханиды, желая дать ответы, способные вызвать восхищение при дворе Газны, попросили религиозных лидеров составить ответы на них. Прошло четыре месяца, и писец, секретарь караханидского правителя, наконец дал ответ на все вопросы несколькими словами: «В почитании воли Божьей и милости к народу Божьему». Данный ответ вызвал восторг в Газне, а караханидский правитель остался доволен, потому что проблема была разрешена писцом, а не оставлена на рассмотрение святош.

Более поздняя ситуация освещена в девятой беседе. Предводитель каракитаев по имени Гиир-хан после победы при Катване назначил гражданским правителем Бухары Алп-тегина, племянника Атсиза-хорезм-шаха. Когда войска каракитаев вошли в Бухару, садром, высшим религиозным авторитетом, был сын Абеля аль-Азиза ибн Умара. Он погиб во время сопротивления армии каракитаев, но его сменил брат, Ахмед, который занимал пост садра до 1156 г. Алптегин так притеснял жителей Бухары, что некоторые из них обратились к Гиир-хану с жалобой. Последний отправил Алп-тегину краткую записку со словами: «Пусть Алп-тегин делает то, что велит Ахмед, а Ахмед – то, что указывает ему Мухаммед [пророк]». Что показывает смещение реальной власти от чиновничества к религиозным кругам Бухары.

Мы уже упоминали о влиянии и репутации в обществе отдельных родов в различных городах Хорасана и Трансоксианы. В Бухаре караханидского периода один род судей добился лидерства над другими семьями, и постепенно этот род пришел к управлению городом. Это были знаменитые Али Бурханы, как их называют в источниках. Однако до их прихода к власти другая семья имамов проложила путь к тому, чтобы институт высшего религиозного лидера Бухары занял прочную позицию. Этим предшественником являлся род имамов Исмаили.

Персидская книга, называемая историей Муллазаде, написанная в начале XV в., рассказывает о гробницах и мавзолеях образованных и благочестивых жителей Бухары. Среди них упоминается род религиозных лидеров, имамов Исмаили. Вот цитата из книги: «На северной стороне дороги, что проходит через врата странников, напротив усыпальницы Абу Бакра Фадла, находится гробница имамов Исмаили. Автор книги «Ансаб» (имеется в виду «Ансаб аль-ашраф» – «Родословия знатных». – Пер.) говорит, что они были известны и знамениты в Бухаре и их гробница находилась возле дороги в Хорасан». Далее. Абу Бакр Ахмед ибн Мухаммед ибн Исмаил родился в 913 и умер в 994 г. Его сыном был Абул-Хасан Али ибн Ахмед, а внуком Абу Бакр Сад, умерший в 1010 г. Хафиз Гуньяр упоминает его в своей истории и относительно Абул-Хасана говорит: «В свое время его отец являлся [главным] старшим мэром города и религиозным лидером своей эпохи. После 1000 г. пост мэра и имама перешел от него к сыну, поскольку тот обладал умом и добродетелями, чтобы занять такое положение».

Этот род в период своего доминирующего влияния являлся правящей властью Бухары – точно так же, как Микалисы в Нишапуре и похожие семьи в других городах. Я использовал слово «правитель» для раиса – «предводителя», хотя современное название этой должности в американских городах представляет собой лишь весьма приблизительный аналог данного слова. Нет ничего неожиданного в том, что эти религиозные лидеры, являясь одновременно и лидерами политическими, конфликтовали со своими караханидскими хозяевами. Нам неизвестно, имело ли правительство Караханидов право смещать имама и раиса Бухары, но нам известно о другой семье имамов, Саффари, позднее занимавшей эту должность, что указывает на некоторые перемены. В 1069 г. Абу Ибрагим Исмаил аль-Саффар, занимавший одновременно пост имама и раиса, был казнен Шамсом аль-Мульком. Его сын Абу Исхак ибн Исмаил, который, предположительно, наследовал своему отцу, точно так же выступал против Караханидов и, как и его отец, был им как кость в горле. Видимо, Абу Исхак находился на высоком посту до самого прихода султана Санджара, вторгшегося в Трансоксиану сельджукского правителя. Чтобы обуздать непокорного имама и восстановить мир, около 1102 г. сельджукский султан забрал Абу Исхака в Мерв. Тогда же или чуть позднее Санджар назначил своего сводного брата Абд аль-Азиза ибн Умара аль-Маза, высокообразованного религиозного лидера Мерва, главой всех судей и религиозных кругов Бухары вместо Абу Исхака. Абд аль-Азизу присвоили титул садра и лакаб «Бурхан аль-Милла вал-Дин», как и еще несколько других. Отсюда берет свою родословную династия религиозных лидеров Бухары, названной по лакабу осно вателя, – Али Бурхан. Таким образом, Али Бурханы наследовали руководство делами Бухары у предыдущих родов.

В 1102 г. Санджар разгромил и убил правителя восточной ветви Караханидов, Кадыр-хана, который объявил себя верховным правителем западной части караханидской Трансоксианы. Санджар поставил править Трансоксианой, в качестве своего вассала, другого караханидского правителя, Арслан-хана. Этот Арслан-хан, правивший до 1130 г., оказался замечательным строителем, и при нем был восстановлен большой минарет Бухары, сохранившийся до наших дней. Он также восстановил великую мечеть и сад, место для праздничных молитв, которое прежде было Самсабадом – местом нахождения поместий и садов, где располагалась резиденция Шамса аль-Мулька. Арслан-хан строил дворцы и бани, а также восстановил городские стены. Он перестроил значительную часть города Пайкан на самом юге Бухарского оазиса, но просчет по части снабжения города необходимым количеством воды сделал его достижения недолговечными. Вспыхнувшие между Арслан-ханом и Санджаром разногласия завершились осадой Самарканда, где обосновался Арслан-хан. Последнему наследовал другой член династии Караханидов, который правил непродолжительное время и был заменен еще одним правителем, Килич Тамгач-ханом, также ставленником Санджара. Правителями Трансоксианы стали Сельджуки, а Караханиды были всего лишь вассалами Санджара.

Однако у Санджара имелись и другие проблемы, среди которых необходимость воевать с мятежным вассалом Атсизом, правителем Хорезма. Хоть султан и победил, исходящая от Атсиза угроза не была устранена, и в 1139 г. хорезмшах смог захватить Бухару, убить назначенного Санджаром правителя и разрушить цитадель. Немного погодя он согласился на переговоры, заключил мир с Санджаром и подчинился ему. Вскоре Санджар отправился отражать вторжение неверных каракитаев с Дальнего Востока, однако в сентябре 1141 г. сельджуки оказались наголову разбиты в битве при Катване, в степи близ Самарканда. Целая страна упала в руки языческих правителей каракитаев, в тот же год оккупировавших Бухару.

Правитель каракитаев не стал менять существующее положение в Трансоксиане, поскольку один из караханидских правителей, Ибрагим ибн Мухаммед, занял место кагана в качестве вассала каракитаев. Однако Ибрагим погиб в битве с тюрками-карлуками под Бухарой в 1156 г. При каракитаях правители Караханидов продолжали осуществлять исполнительную власть, но они значительно утратили свое могущество. В Бухаре делами города руководили садры, хотя номинальными гражданскими правителями оставались Караханиды.

На раннем этапе правления каракитаев тюрки-огузы, от которых и произошли сельджуки, захватили Бухару и разрушили цитадель, хоть и владели городом недолгое время. Цитадель уже раньше была разрушена хорезмшахом, а затем вновь отстроена Алп-теги ном в начале правления каракитаев. Военная активность карлуков и огузов, как и других тюркских племен, свидетельствует о нестабильной ситуации в Трансоксиане и Хорасане. Огузы разграбили Мерв, Нишапур и другие города Хорасана, включая Балх в 1155 г., где учинили невероятные разрушения. В то же самое время на западе крестоносцы познакомились с «феодальной системой» мусульманских правителей, столь сходной с той, что существовала в Западной Европе, а также узнали о языческих правителях, завоевавших мусульманский Восток. Все это явилось отголоском поражения, нанесенного Санджару каракитаями.

Если подвести итог относящейся к Бухаре ситуации во второй половине XII в., то ее можно описать как целый ряд сражений между карлуками, хорезмшахом и каракитаями с союзными им правителями Караханидов. Несмотря на смену гражданских правителей, Бухарой продолжал управлять клан Али Бурхан. Мухаммед ибн Умар, сын убитого в 1141 г. имама, в некоторых источниках называется раисом – мэром Бухары, и он сотрудничал с Караханидами в деле окончательного разгрома карлуков в 1158 г. Более ранние конфликты между Караханидами и религиозными лидерами, по-видимому, были разрешены в последующие годы, возможно в той мере, в какой требовалось для объединения всех мусульман, находившихся под властью язычников-каракитаев. В этот период один из караханидских правителей, Масуд ибн Али, восстановил стены Бухары, но цитадель оставил разрушенной.

В 1182 г. войска хорезмшаха Токаша, после непродолжительной осады, захватили Бухару, и религиозные лидеры, как и большая часть населения, не выразили протеста против смены своего подданства с языческих хозяев на мусульманских. Однако хорезмийская власть долго не просуществовала, и вскоре караханидское правление под эгидой каракитаев было восстановлено. Следует упомянуть, что караханидские правители обосновались в Самарканде и теоретически Бухара находилась под юрисдикцией Самарканда. И все же могущество садров клана Али Бурхан непрерывно росло, до тех пор пока они не стали практически независимыми. Они собирали подати для правителей каракитаев, но нам неизвестно, отправляли ли они вначале налоги в Самарканд, через караханидских правителей, хотя позднее, по-видимому, подать шла напрямую Гиир-хану.

Садры из рода Али Бурхан, державшие в своих руках и религиозную, и светскую власть в Бухаре, стали очень богаты. Один автор, Мухаммед аль-Насави, примерно в 1205 г. в своей биографии последнего хорезмшаха говорит о богатстве садра Бурхана аль-Дина Ахмеда ибн Абд аль-Азиза: «Когда узнавали, что он был главным священником Бухары, то могли решить, будто он подобен другим главным священникам такого высокого ранга и что должен владеть обширными владениями и богатыми поместьями… Но ситуация была совсем не такой; скорее его можно было сравнить лишь с могущественнейшим из повелителей и сильнейшим из царей, поскольку в его подчинении и под его ответственностью находилось шесть тысяч факихов [студентов-богословов и судей]». Богатство и великолепие этого садра не снискали ему любви в Багдаде, когда он совершал паломничество в Мекку в 1207 г., хотя о нем и говорили как о щедром человеке. Взаимоотношения между садрами Бухары и караханидскими правителями в источниках не освещаются, но можно предположить, что власть находилась в руках первых, тогда как последние правили лишь номинально.

Чеканившиеся в Бухаре монеты с именем западного караханидского правителя, Ибрагима ибн Хусейна, датируемые с 1201 г., указывают на по меньшей мере номинальное правление здесь каракитаев. Вскоре после этого правителем Самарканда стал сын Ибрагима Усман-хана, но, по всей видимости, Бухара не находилась под его контролем, поскольку там не обнаружено монет его чеканки. Вместо этого мы узнаем о человеке из простонародья по имени Санджар, сыне торговца щитами, захватившем светскую власть. Несколько источников сообщают, будто он неуважительно относился к представителям высшего сословия, и, вероятно, это относилось и к Али Бурхану. Они пожаловались правителю каракитаев на Санджара, присвоившего себе титул царя, однако у Гиир-хана не было возможности вмешаться. И тогда они обратились к хорезмшаху.

Тогдашний хорезмшах, Мухаммед ибн Такаш, в 1209 г. взял Бухару и покончил с Маликом Санджаром, как его называли (малик – арабский монархический титул; в отличие от других титулов арабских монархов, таких как эмир или султан, непереводимых на иностранные языки, титул малик обычно переводят как «царь». – Пер.). Однако хорезмшах не восстановил властные полномочия садра Мухаммеда ибн Ахмеда ибн Абда аль-Азиза, а предпочел отправить его пленником в Хорезм. Главой ханафитских судей он назначил чужеземца, Маджа аль-Дина аль-Фарави, тогда как гражданское и военное управление было передано ставленнику хорезмшаха. Хорезмийцы двинулись на Самарканд и захватили его, а позднее разгромили каракитаев. Однако мусульманское правление хорезмийцев оказалось ничуть не лучше, чем власть неверных каракитаев, если судить по их взаимоотношениям с жителями Самарканда. В 1212 г. последние истребили всех хорезмийцев, которых смогли найти, но вскоре появился хорезмшах со своей армией и после непродолжительной осады захватил и разграбил город. Караханидского правителя, Усмана, казнили вместе со всей семьей. Таков был конец династии Караханидов в Трансоксиане, в то время как каракитаи сменили их во всех других местах.

Хорезмийское правление долго не продлилось ни в Бухаре, ни где-либо еще, поскольку столкновение с монгольскими преемниками каракитаев и прочих правителей положило конец Хорезмийской династии и означало конец мусульманского правления во всей Средней Азии и Иране. В марте 1220 г. армия Чингисхана появилась у ворот Бухары. После длительной осады цитадели, когда против ее защитников монголы заставили сражаться жителей города, армия Чингисхана одержала победу. Большая часть города была сожжена, а население подверглось ужасающей резне, хотя и не такой поголовной, как в других местах. Завоевание монголами Бухары означало конец эпохи. Бухара быстро оправилась, однако причиненный монголами ущерб оставил глубокие незаживающие шрамы на лице Средней Азии и Ирана. Потрясение от завоевания неверными большей части востока исламского мира должно было остаться в памяти многих поколений мусульман. Что касается Бухары, то ее средневековые достижения оборвались в 1220 г.

Подведем итоги: период между 1000 и 1220 гг. видел изменение роли Бухары и всей Трансоксианы от границы между исламскими и тюркскими территориями до важной составляющей исламского мира Средней Азии. После 1220 г. Трансоксиана стала южной частью среднеазиатского тюрко-монгольского мира. До 1000 г. Бухара была связана с Багдадом; после 1220 г. она стала связана с Кашгаром, затем Каракорумом в Монголии и с Китаем. Все управление Бухарой сместилось с юга на север. Более того, изменились культурные и этнические связи Бухары, поскольку она оказалась включенной в новый Туркестан. Тюркский язык не вытеснил персидский; напротив, оба существовали бок о бок, и многие жители, возможно большинство, были двуязычными, точно так же, как и в прежние времена, многие знали и арабский, и персидский. И таким же образом, как литература саманидского периода являлась одной литературой на двух языках, после монгольского завоевания мы находим поэтов, умевших сочинять и на тюркском, и на персидском. Тюрки стали важной частью исламского мира, который приобрел черты триединства тюркского, персидского и арабского. Такое разделение сохранилось и до наших дней.

Разумеется, произведения персидской и арабской литературы далеко превзошли тюркские, однако караханидский период в истории Средней Азии знаменателен созданием тюркской исламской литературы. Сохранилось лишь несколько работ, но те, что мы имеем, потрясают своим масштабом и стилем. Возможно, наиболее выдающимся произведением караханидского периода является «Зеркало для правителей», называемое «Кутаджу Билиг», или «Наставление, как снискать популярность [царской власти]». Его написал в 1069 г. для караханидского правителя, Тамгач Бугра-хана, некий Юсуф из Баласагуна. Эта тюркская книга определенно сравнима с персидской «Сиясатнаме» Низама аль-Мулька и другими работами того же жанра, однако между ними имеется фундаментальное духовное отличие. Караханиды являлись членами древней тюркской правящей династии, придерживавшейся старых тюркских традиций. И традиции эти сохранились даже после исламизации Караханидов. Тюркский письменный язык, который возник и расцвел при Караханидах, был исламским письменным языком по образцу новоперсидского, и основное влияние на тюркскую литературу оказала новоперсидская исламская литература, сформировавшаяся при Саманидах. Таким образом, «Кутаджу Билиг» соединила персидскую исламскую традицию со среднеазиатской тюркской традицией. Вот почему литература караханидского периода имеет такое важное значение. Она стала предтечей всей поздней тюркской исламской литературы в Средней Азии и даже в Анатолии.

В то же время Сельджуки являлись предводителями наемных войск, которые не придерживались старых тюркских традиций. Они довольно быстро иранизировались, и «Сиясатнаме» могла была быть написана как для иранских правителей, таких как Байиды, так и для тюркских. Сельджуки мало походили на Караханидов и, определенно, не представляли никакой значимости для будущего развития тюркской литературы и культуры в целом.

Другим важнейшим трудом является словарь тюркских диалектов с разъяснениями на арабском, составленный Махмудом аль-Кашгари в Багдаде около 1073 г. Тюркский, точно так же, как и персидский в свой ранний период, значительно развился и обогатился, лишь став исламским языком. На самом деле Бухара не принимала особого участия в развитии тюркского как движущей силы исламской мысли и литературы, поскольку город в бассейне Зеравшана был слишком сильно связан с древними иранскими традициями и продолжал оставаться центром персидского языка. Расцвет тюркского происходил на востоке Трансоксианы, в Кашгаре, Баласагуне и других местах, но это, по сути, не относится к нашей истории.

Однако строительная деятельность Караханидов является интересной чертой той эпохи, которая заслуживает упоминания. Интерес к строительству больших мечетей, школ, караван-сараев и мавзолеев был характерен не только для правителей Караханидов, но и для Сельджуков и тюркских Османов. Возможно, исламские тюркские правители хотели показать этим свое религиозное рвение или пытались увековечить свое имя в зданиях, поэтому в исламском мире существовало множество великолепных зданий, построенных тюркскими правителями. Среди выдающихся построек эпохи Караханидов в Бухарском оазисе и в самом городе имеется караван-сарай, называемый Рабат-и Малик, построенный Шамсом аль-Мульком около 1075 г. Знаменитый большой минарет великой мечети Бухары, о котором уже упоминалось и который является одной из туристических достопримечательностей Бухары, был перестроен при Арслан-хане в 1127 г. Вычурная геометрическая кирпичная кладка минарета дает представление о стиле эпохи, в которую он был построен. Геометрический узор алебастровой облицовки вокруг центрального места праздничных молитв (намазагана) в Бухаре и аналогичная облицовка мечети Магоки-Аттар датируются началом XII столетия и являются замечательными образцами изысканного стиля декоративного искусства караханидского периода. Другой чертой караханидской архитектуры стало широкое использование в строительстве зданий любого назначения терракотовых плит, также украшенных затейливо переплетенными геометрическими узорами. Остатки стенной росписи, датируемые тем же временем и обнаруженные в усадьбе в Термезе, указывают на неизменность традиций живописи – даже с не одобряемыми исламом фигурами людей – с доисламских времен и вплоть до монгольского завоевания. Использование цветного стекла, новых архитектурных форм и развитие бронзового и медного литья только подтверждают значимость государства Караханидов в истории исламской культуры. И опять же, здесь можно привести в основном лишь общие замечания, поскольку тема исламского искусства совершенно бескрайняя и требует значительно большего изучения, чем это было сделано до сих пор.

Что касается религиозного прогресса в караханидской Бухаре, то источники упоминают о твердой приверженности доминирующей силы, ханафитской правовой школы, ортодоксальному суннизму. Как мы уже видели, Бухара являлась центром ханафитов Трансоксианы, хотя они повсюду занимали прочные позиции. Однако децентрализация власти при Караханидах дала возможность шиитам распространять свое учение, также набрал популярность суфизм. На самом деле рост вакфов – пожертвований мечетям, медресе, приютам дервишей и другим религиозным структурам – превратил религиозных деятелей в попечителей постоянно увеличивавшегося количества земель и имущества. Годовой доход садра Умара ибн Абд аль-Азиза был огромен и складывался не только за счет земель, но и за счет владения лавками на базарах, банями, караван-сараями и прочим. Определенно, авторитет религиозных лидеров Трансоксианы, а более всего Бухары неизмеримо возрос по сравнению с тем, что было прежде. Такое положение должно было сохраняться даже в годы после монгольского завоевания, хотя уже никогда оно не достигало уровня власти садров в Бухаре XI в.

О развитии высших религиозных школ, то есть университетов, упоминалось ранее, когда разговор шел о Саманидах, но только при Караханидах Бухара прославилась как центр ортодоксального суннитского обучения ханафитов. В эти школы стремились студенты со всей Средней Азии и Ирана. Из них выпускались люди, получившие образование по религиозному праву, логике, философии и другим отраслям науки. У нас нет прямых свидетельств, но, по-видимому, в Бухаре находилась одна из старейших, если не самых старых школ высшего образования в исламском мире. Когда Низам аль-Мульк учредил знаменитый университет Низамия в Багдаде, он, возможно, следовал восточно-иранской модели. Первенство иногда приписывается Балху, но, на мой взгляд, Бухара была бы лучшим кандидатом на роль родины медресе. К сожалению, наши источники в этом отношении подводят нас.

Трудно определить, имел ли простой народ лучшие условия жизни при Саманидах, чем при Караханидах. Серебряный кризис продолжался до самого монгольского нашествия, и если внешняя торговля является хорошим показателем благосостояния этого периода, то здесь, определенно, наблюдался спад товарообмена с Восточной Европой. Практически полное отсутствие послесаманидских монет в русских и скандинавских кладах указывает на приостановку торговли. Это происходило параллельно с падением Хазарского каганата на Северном Кавказе и вторжением в южнорусские степи тюркских племен, известных как кипчаки и половцы. Для этого времени, которое многие исследователи описывают как эпоху упадка, характерно быстрое разрастание числа банд разбойников, айяров, плюс кочевые тюркские племена по всему Ближнему Востоку. Удивительно, но, как мы видели на примере расцвета искусств при Караханидах, так и повсюду в Иране период между падением Саманидов и монгольским нашествием стал временем высокой литературной, особенно поэтической, активности. Только в одной восточной части Ирана можно упомянуть о Санаи, Муиззи, Омаре Хайяме и Анвари как о поэтах, творивших именно в этот период времени.

С нашей точки зрения, наиболее значительной чертой истории Караханидов, возможно, стало расселение тюркских племен на землях Трансоксианы. Разумеется, процесс смешения и ассимиляции тюркоязычного и ираноязычного населения длился многие столетия, однако согдийцы, хорезмийцы и другие народности довольно скоро стали говорить на тюркском (и иранском) языке. Как нам известно из аль-Кашгари и других источников, в Средней Азии XI столетия говорили на множестве тюркских диалектов. Различные иранские диалекты, даже свойственные сельской местности, заложили основу персидского языка; таким образом, будущее положение дел находилось в процессе формирования уже в караханидский период. Когда в конце XV в. в Трансоксиану с севера вторглись узбеки, им оставалось только дать свое имя уже существовавшему Туркестану. Мне также хотелось бы подчеркнуть ту важную роль, которую сыграли тюрки в переходе с персидского стиля дари на среднеазиатский фарси. Гибрид арабского с персидским при Караханидах, похоже, развивался ускоренными темпами, что можно приписать усиливавшемуся влиянию как религиозных лидеров, так и медресе. Более того, тюркские правители могли предпочитать арабо-персидское смешение в языке их персидских подданных как по политическим, так и по религиозным соображениям.

Остается обратиться к иранскому наследию в Бухаре и Трансоксиане. Если припомнить, что до прихода ислама территория Ирана, по сути, делилась на две основные части – на западную с центром в провинции Фарс и на восточную с центром, по крайней мере на какое-то время, в Балхе, – то можно лучше проследить положение Бухары в перспективе исторического развития. До арабского завоевания южный вектор Бухары был направлен на Балх и, через Гиндукуш, в Индию. Империи кушанов и эфталитов устанавливали политические рамки культурных и этнических особенностей этого вектора. Если рассматривать обширную восточноиранскую культурную область как нечто единое относительно ее географического положения, торговли и торговых связей, то можно назвать четыре главных оазиса, имевшие различную ориентацию. Балх предпочитал торговлю с Индией, Самарканд отправлял купцов в Китай, Хорезм поддерживал контакты с Северным Кавказом и Поволжьем, а Бухара имела тесные связи с Мервом и империей Сасанидов на западе. Возможно, Бухара находилась под более сильным западноиранским влиянием, чем остальные, и впоследствии, при мусульманском правлении, город приобрел особую роль в слиянии Западного и Восточного Ирана. Арабы стали не просто преемниками Сасанидов, они расширили границы значительно дальше своих предшественников. В результате они поместили все иранское культурное пространство под единую крышу халифата. А Бухара стала одним из центров – если вообще не главным центром – слияния Запада с Востоком. Она также служила арабской крепостью в Трансоксиане, где постоянно находился большой арабский гарнизон. И такое ее положение должно было создать ядро, или основу, благодаря которой Бухара заслужила свою репутацию «купола ислама на Востоке». Бухара стала местом встречи трех культур, а не только двух, как в других местах; западноиранской, арабско-мусульманской и восточноиранской. Это, с моей точки зрения, стало главной причиной того, что она превратилась в величайший центр достижений X в.

Необходимо подчеркнуть, что при тщательном рассмотрении трех культур их вычленение следует понимать лишь в общих терминах, поскольку во многом они пересекались, а географические границы были по большей части искусственными или условными. Тем не менее мне кажется, что удачное сочетание трех культурных линий в средневековой Бухаре подготовило почву для восхода той цивилизации, которая может быть названа новоперсидским ренессансом, когда внимание концентрировалось на языке и литературе, то есть на восточной исламской культуре, когда интересовались мышлением и искусством. И организованный мистицизм суфиев, и система высшего образования (медресе) пришли из Восточного Ирана. Как и Ибн Сина, аль-Бируни, Фирдоуси и многие другие. Мировая цивилизация, которую мы называем исламской, чрезвычайно обязана Бухаре и Трансоксиане, которые стали местами, где тюрки впервые получили образование, когда влились в исламский мир.

Первая исламская – тюркская – империя Караханидов, правившая в Трансоксиане, отличалась от государства Газневидов, которое по сути своей являлось иранским с тюркскими правителями. Используя термин «иранское», я имею в виду то новое сочетание, которое сложилось к 1000 г. н. э. из древних восточных и западных иранских традиций плюс традиции арабского ислама. Это стало великим достижением, в котором приняли участие и тюрки, когда они обратились в ислам; и сами тюрки привнесли новую составляющую в этот «плавильный котел». Новый сплав сформировался вначале в Средней Азии, где позднее произошло отмежевание от иранской культуры. Поскольку после монгольского завоевания колесо истории, похоже, сделало новый оборот, то после краткого периода единения Средняя Азия и Трансоксиана снова оторвались от запада и образовались две области – точно так же, как и в доисламские времена. Только теперь это были не восток и запад, а Средняя Азия со смешением тюркской и панъиранской культур в противовес чисто панъиранскому пространству на плато. И обе эти области с течением времени все дальше отдалялись друг от друга. При Сефевидах шиизм стал государственной религией на Иранском плато, и произошло своего рода изъятие тюркской составляющей из «плавильного котла». Однако в Трансоксиане, вместе с экспансией узбеков, развивались совершенно противоположные процессы – усиление тюркского элемента и ортодоксального суннизма. Таким образом, по сути возродились доисламские различия между востоком и западом, которые сохранились и по сей день.

При узбекских правителях Бухара пережила возрождение, только оно было чисто местным, без влияния на иранский или персидский мир. Прежнее единство кануло в Лету. Часть прекраснейшего архитектурного наследия Бухары датируется периодом узбекского правления, и с XVI по XVIII столетие наблюдался экономический и культурный рост города. До этого времени, при Тимуре (Тимур ибн Тарагай Барлас (1336–1405) – из монгольского племени барласов; среднеазиатский полководец и завоеватель, сыгравший существенную роль в истории Средней, Южной и Западной Азии, а также Кавказа, Поволжья и Руси; в 1370 г. основал империю Тимуридов со столицей в Самарканде; не будучи Чингисидом, Тимур формально не мог носить ханский титул, поэтому всегда именовался лишь эмиром. – Пер.) и его наследниках Бухара также процветала, хотя и в меньшей степени, что столица Тимура, Самарканд. При Тимуре происходили интересные события; например, Баха аль-Дин Накшбанди, умерший в 1388 г., основал в Бухаре знаменитый орден дервишей, Накшбандию (одно из двенадцати братств суннитского толка; члены ордена носят колпаки преимущественно белого цвета. – Пер.). Однако подробное изложение истории Бухары от монгольского нашествия до наших дней должно стать совсем другой, более объемной работой. Домонгольский период изложен мной лишь поверхностно, и при этом много интересных событий было пропущено. История евреев Бухары и марранов, то есть иудеев-мусульман, вообще требует отдельной монографии. По-видимому, евреи довольно давно проживали в Бухаре, хотя место их происхождения неизвестно. По-видимому, вплоть до наших дней они являлись важной составляющей населения. Подобно евреям Ирана, они принимали участие и внесли свой вклад в господствующую цивилизацию, пользуясь персидским как собственным языком общения. Существование различных слоев общества принявших ислам евреев является замечательным примером смешения и способности к адаптации еврейского народа.

Подобно арабам Бухары, которые являлись предметом многих недавних исследований советских ученых, они оставляют немало вопросов по поводу своей долгой истории отдельного существования в селениях оазиса и других местах Трансоксианы. Некоторые арабы, возможно, являются потомками поздних переселенцев в эти области, тогда как других считают происходящими от более ранних переселенцев; однако для прояснения их истории предстоит узнать еще очень многое. И цыгане в Бухарском оазисе также требуют дальнейшего изучения.

Мы не имеем возможности рассматривать здесь то множество вопросов, которые могут быть подняты по поводу поздней истории Бухары после монгольского нашествия. Например, прекрасные современные бухарские ковры приглушенного красного цвета появились, возможно, в результате соединения узбекского стиля с техникой ковроткачества кочевых туркменов, хотя насчет их происхождения мы не имеем прямых свидетельств. Сохранность культурных институтов Бухары после XIII столетия, несмотря на более поздние вторжения и беспорядки, с моей точки зрения, явилась результатом удачного единения исламских персидских и тюркских традиций при Караханидах. Точно так же, как при Саманидах сформировалась единая исламская культура на двух языках, арабском и персидском, так и при Караханидах эта исламская культура смешалась с тюркскими традициями, чтобы создать новую культуру, использующую тоже два языка, персидский и тюркский. И это последнее смешение стало бессмертным памятником Караханидам, на котором построили свою культуру узбеки. Таким образом была обеспечена культурная преемственность.

Для более подробного рассмотрения вышеперечисленных вопросов потребуется другая книга, и, вместо того чтобы продолжать исследование таких заманчивых и любопытных фактов, лучше завершить нашу историю о средневековой Бухаре двумя типично мусульманскими умозаключениями: «Вот что было рассказано, но это далеко еще не все» и «Одному лишь Богу известно все».