Бухара в Средние века. На стыке персидских традиций и исламской культуры

Мансур правил пятнадцать лет и умер летом 976 г., оставив трон своему сыну Нуху II, которому тогда исполнилось только тринадцать лет. Реальная власть находилась в руках талантливого нового премьер-министра Абула Хусейна Утби, который старался восстановить влияние чиновничьего аппарата в противовес военным. На короткое время ему это удалось, поскольку он смог назначить своих друзей на высокие военные должности. Однако крайне неудачная военная кампания против Байидов 982 г. заставила энергичного визиря взять на себя руководство военными действиями, в результате чего политические противники организовали его убийство в Мерве. Со смертью Утби последний обладающий реальной властью премьер-министр покинул сцену Саманидов. Последующие визири более не имели власти для поддержания порядка во владениях Саманидов, что привело к их ограничению Трансоксианой, поскольку провинции южнее Окса находились в руках практически независимых правителей. Финансовые дела государства также пребывали в беспорядке. Вторжение в 992 г. тюркских армий с востока в Бухару ознаменовало конец династии, хотя Саманидам удалось отбить столицу и поддерживать довольно шаткое правление до конца столетия.

Вторая половина X столетия стала свидетелем ослабления влияния класса дехкан, станового хребта бухарского общества. Хотя процесс потери территорий длился более полувека и был достаточно неоднородным, одной из основных причин явился подъем городов и расцвет городской жизни. Уже упоминалось о переселении дехкан в города, процесс которого подтверждают археологические исследования. Количество усадеб или поместий в различных частях Бухарского оазиса, столь значительное в досаманидские времена, было ничтожно мало к концу правления Саманидов. Централизация власти в руках саманидского чиновничьего аппарата тоже, разумеется, внесла свой вклад в ослабление класса дехкан. Последствия потери ими своего влияния и власти имели далекоидущие последствия, не последним из которых явилась роль дехкан на начальном этапе тюркизации Трансоксианы.

Экономическим проблемам государства сопутствовал экономический кризис среди населения. Из Наршахи и других авторов следует, что стоимость земли в оазисе в саманидский период неуклонно падала. Имеются некоторые указания на то, что пустыня поглотила часть западных районов оазиса, возможно отчасти из-за того, что защитные стены запустили, не восстанавливая и никак не поддерживая их. Поскольку земельные владения рода Саманидов непрерывно росли, что на самом деле означало рост земель государства, его финансовые трудности отражались и на земле, которая не поддерживалась в надлежащем состоянии. Другой категорией земельных владений, которые также расширялись в объеме, являлись вакхи – религиозные пожертвования, приписанные к мавзолеям, мечетям, центрам пристанищ дервишей (мусульманский аналог монаха, аскета; приверженцы суфизма. – Пер.) и т. п. По сравнению с ними третья значительная категория земельных владений дехкан только уменьшалась. Новые собственники земли состояли из купцов, религиозных деятелей и военной аристократии, и было вполне естественно, что традиционной, родовой аристократии пришлось уступить место новым землевладельцам.

Проблемы налогообложения более раннего времени между мусульманами и немусульманами были разрешены, однако в саманидский период практика дарения не облагаемых налогом земель или освобождение от налогов сейидов – потомков пророка, а также фаворитов правителя и военачальников гвардии никак не способствовала пополнению казны.

Естественно, крестьянство страдало от растущего бремени налоговых потребностей государства. Чтобы избежать подобного гнета, сыновья крестьян искали возможности перебраться в города – точно так же, как это делали дехкане. Хотя мусульманам не разрешалось владеть другими мусульманами в качестве рабов, существовала домашняя прислуга из рабов, набранных в основном из язычников-тюрков и обитателей гор восточнее реки Зеравшан. Женщины исполняли множество рабских обязанностей, поскольку работали в ткацких и прядильных мастерских и также повсеместно на базарах. Крестьяне мало чем отличались от крепостных средневековой Европы.

Поразительной чертой позднего правления Саманидов явилось развитие городов в структуру, которая пришла в упадок только к XX столетию. Бухара, как столица, выделялась среди всех остальных, однако другие города не отставали от нее в росте. Большая площадь к западу от цитадели Бухары, звавшаяся Регистан, со своими зданиями различных диванов, дворцов эмиров и прочих строений вокруг нее, стала административным центром города и государства. К северо-востоку от Регистана расположились кварталы с резиденциями аристократии, где, согласно Наршахи, земля стоила чрезвычайно дорого. Центр Бухары занимали базары, поделенные на различные секции по профессиям – медников, ткачей ковров, сапожников и пр. Базары являлись автономными, действующими вполне самостоятельно, поскольку сырье доставлялось прямо на них и ремесленники, в основном жившие прямо позади своих мастерских, производили товары, которые затем продавали купцы. Базары в различных городах не отличались друг от друга и были связаны между собой купцами, державшими мастерские в разных центрах.

Поэты и прочие литераторы жаловались на грязь, зловоние и стесненные условия в Бухаре при последних Саманидах. Ни усиление общественной ответственности, ни принимаемые правительством меры никак не соответствовали постоянному росту населения, и отвратительные условия гигиены в перенаселенных и запущенных жилых кварталах создавали почву для недовольства. Мусор выбрасывался прямо на узкие улочки, за высокие грязные стены, так что улицы и переулки порой оказывались практически непроходимыми. Лабиринт сырых, темных проходов между домами отражал желание жителей Бухары укрыться в своих частных жилищах и предоставить окружающему миру самому заботиться о себе. Точно так же, как при росте городов Западной Европы в позднем Средневековье, во владениях Саманидов такие города, как Бухара, Самарканд и Нишапур, явились очагами болезней и эпидемий. У аристократии имелась возможность бежать из города в свои летние резиденции среди садов близ Бухары, но массы населения оставались запертыми в своих крохотных жилищах на узких улочках. Сохранились поэмы, которые описывали Бухару этого периода как непригодную для жизни людей выгребную яму.

При ухудшении экономического положения росла безработица, и городская чернь всегда была готова взбунтоваться. Отголоски подобных волнений мы находим в кратких заметках о городах империи Саманидов, однако не следует забывать, что авторы исторических работ обычно принадлежали верхним слоям общества и писали либо для своих покровителей-аристократов, либо для правителей, поэтому народные движения освещены крайне скудно. Другим сословием, которое должно было стать источником беспокойства, являлись гази – воины веры, собравшиеся со всех концов исламского мира для священной войны против «неверных» – тюрков Средней Азии. Однако в Х в., с обращением в ислам многих тюркских племен, повод для существования таких гази иссяк. Многие из них занялись бандитизмом или пополнили ряды неуправляемой городской черни.

Одно из величайших бедствий городов средневековой Европы, пожары, также не было редкостью в саманидской Бухаре. Несколько источников сообщают о частых разрушительных пожарах в городе с его многочисленными деревянными строениями. Наршахи повествует о том, как резиденцию эмира Мансура ибн Нуха в Бухаре на Регистане охватил огонь, когда люди, согласно древней традиции, принялись жечь костры. Искры попали на крышу, и дворец оказался уничтожен до основания. Некоторые здания высотой в несколько этажей в случае серьезного возгорания становились настоящими огненными западнями.

Численность населения Бухары этого периода точно не известна, и любые оценки – что источников того времени, что современных исследователей – всего лишь чистой воды догадки. Из археологических исследований, вкупе со сравнением с другими городами, можно рискнуть предположить, что население превышало сто тысяч человек, но оценки, называющие цифры от полумиллиона до миллиона, явно преувеличены.

Образованный или, точнее выражаясь, литературно образованный класс общества был невелик, но и он оставил заметный след в истории, хоть и не слишком значительный в современном ему Х в. Для подавляющего большинства жизнь была слишком тяжела, чтобы предаваться погоне за утонченным досугом. Как уже отмечалось, большая часть литературы создавалась для двора, однако вторая половина Х в. стала свидетелем и нескольких выдающихся произведений, особенно в иранской эпической поэзии.

Абу Мансур Мухаммед ибн Дакики, выдающийся поэт, появился на сцене примерно десятилетие спустя после Рудаки и создавал свои творения при Мансуре ибн Нухе. Место его рождения неизвестно, однако первую свою поэму он сложил при провинциальном дворе Чаганиана. Затем, подобно Рудаки, его пригласили в Бухару, где позднее новый эмир Нух ибн Мансур поручил ему написать эпическую историю доисламского Ирана в стихах. Дакики сочинил не менее тысячи стихов, но около 977 г. был убит – согласно некоторым источникам, собственным рабом. Позднее Фирдоуси включил стихи Дакики в свою версию «Шахнаме», или «Книгу царей», – в основном те, что имели отношение к временам и жизни пророка Заратустры. Говорили, будто Дакики и сам являлся зороастрийцем, но такое более чем маловероятно, даже несмотря на его восхваления древней веры и вина. Возможно, Дакики был сторонником Шуубии или страстным иранофилом, но достаточных свидетельств его приверженности зороастризму не существует. Более того, некоторые приписываемые Дакики стихи созданы под сильным арабским влиянием, как в лексике, так и в стиле, совершенно отличном от архаичного стиля эпоса.

Преемником Дакики стал Абул Касим Фирдоуси, который довел эпическую поэму до завершения. Фирдоуси родился в городе Тус, в Хорасане, недалеко от современного Машхада. Дата его рождения точно не известна, но, возможно, находится где-то между 932 и 936 гг., когда Саманиды пребывали в зените своего могущества. Происходил он из рода дехкан и воспитывался в традициях этого класса. Нас не заботит жизнь Фирдоуси или его отношения с Махмудом Газни, сыном Себук-тегина из династии Газневидов; нам скорее следует рассмотреть его великую эпическую поэму в рамках общественной жизни и верований того времени. С сасанидских времен существовала другая «Книга царей» – «Хватайнаме» на пахлави, по всей видимости охватывавшая историю Ирана начиная с легендарного, героического досасанидского периода и почти до падения династии Сасанидов. Было сделано несколько переводов этого труда на арабский, однако в различных версиях всемирной истории на арабском имеются лишь выдержки из этих переводов. Очевидно, что еще до времен Фирдоуси существовали неполные версии «Хватайнаме» в прозе и стихах на новоперсидском, однако главным его источником, видимо, являлась «Книга царей» в прозе, составленная несколькими авторами по заказу феодального правителя Туса, Абу Мансура Мухаммеда ибн Абд аль-Раззака, которая была закончена в 957 г. Именно гений Фирдоуси объединил стихи Дакики, народные традиции и песни и сведения из письменных источников в единую поэтическую книгу, ставшую национальным иранским эпосом. Лишь она одна стала национальным эпосом, ибо городская цивилизация требовала написанную определенным стилем, связную и, можно сказать, утонченно-изысканную поэму, а не различные сочинения уличных певцов и исполнителей, декламирующих баллады о героях Древнего Ирана перед воинами или дехканами на их ночных пиршествах. Я уверен, что Фирдоуси, хотя и отражал литературные предпочтения и интересы класса дехкан, сочинил свою поэму для двора, для городских жителей и для других поэтов, которые критиковали его мастерство. Фирдоуси привнес эпическую поэму в исламское общество Ирана своего времени, не забывая при этом о литературных канонах и интересах своих современников. Таким образом, по мнению многих, его «Шахнаме» сохранилась в качестве величайшего литературного произведения новоперсидского языка – или исламского Ирана.

Фирдоуси использовал множество различных источников, которые не так просто распознать в «Шахнаме». Предполагалось, будто Фирдоуси знал пахлави и опирался на эти знания в своем творчестве, однако это выглядит более чем маловероятным. Наршахи и другие упоминали о народных или погребальных песнях на смерть Сиявуша, древнего героя, возможно мифического, который, согласно легенде, жил в Бухаре. Можно предположить, что подобные фрагменты были включены в «Шахнаме», но встает вопрос, кто создал стиль и стихотворный размер «Шахнаме» – Дакики или другой поэт саманидского периода? Можно высказать предположение, что, безотносительно того, произошел ли размер поэмы, называемый мутакариб, от арабского или среднеперсидского прототипа, он являлся не народной формой, а плодом литературного творчества. «Шахнаме» написана не как народный эпос, взятый дословно из уст уличных исполнителей; это скорее доведенная до совершенства литературная поэма. А что можно сказать о содержании иранского национального эпоса?

О «Шахнаме» Фирдоуси написано множество книг, и нет смысла обсуждать это произведение во всех деталях. Я только считаю важным подчеркнуть ту гармонию, которую Фирдоуси привнес в разнородные элементы героического прошлого народов Ирана. Потому что только во времена Саманидов, в новых обстоятельствах единения Ирана с собственной историей, мог возникнуть подобный всеобщий эпос. При Сасанидах Бухара и Трансоксиана не являлись частью Ирана – даже при том, что загадочная иранская ойкумена (обитаемая часть земли в представлении древних греков. – Пер.), должно быть, пережила саму империю Ахеменидов. Мечта или фантазия о единой империи с начала истории и вплоть до арабского завоевания является главной темой «Шахнаме». Но насколько осознанным было ощущение единства всех иранцев до эпохи Саманидов? Считали ли себя манихеи Согдианы в доисламские времена кровными братьями зороастрийцев провинции Фарс, будучи политически разделенными, но пребывая в надежде когда-нибудь снова стать единым народом под властью царя или царей всего Ирана? Можно заподозрить, что подобные чаяния имели место в основном в сасанидских царских и аристократических кругах и что настоящий всплеск таких чувств пришелся на исламские времена, вместе с распространением новоперсидского в качестве языка межэтнического общения и со слиянием персидских, согдийских, хорезмийских и других местных традиций в искусственную общеиранскую – но все же мусульманскую – традицию. Этим я вовсе не собираюсь отвергать реальность неугасающей памяти о древнем политическом и религиозном (зороастрийском) единстве всех иранцев, но, похоже, она расцвела с новой силой и повсеместно распространилась среди всех народов Ирана именно в Х в. н. э.

Таким образом, Фирдоуси замечательно отразил верования и настроения своего века. В общем, изобразительном смысле он предложил метод духовного исцеления разногласий между иранским и исламским, с которыми пришлось столкнуться его современникам. Фирдоуси оживил память о героическом прошлом и вывел собирательную личность иранца, который обнаружил, что можно примирить Заратустру и Мухаммеда и стать духовно богаче от обладания ими обоими. Фирдоуси дал единство разнородному наследию иранцев и таким образом сблизил их с арабами с их единым устремлением, завещанным пророком Мухаммедом. Иранцев-мусульман можно сравнить с японцами, которые исповедовали и буддизм, и синотизм, улаживая любые конфликты; однако такие параллели могут ввести в заблуждение. Нельзя преуменьшить значение Фирдоуси как автора, создавшего произведение об иранском единстве и патриотизме, за что его труд заслуживает особого восхищения, так же как и в силу своих литературных достоинств.

«Шахнаме» характеризуется как цепочка собранных в хронологическом порядке эпизодов из жизни различных иранских героев. Одним из лейтмотивов, проходящим через отдельные главы книги, является борьба добра и зла с окончательной победой добра и, как часть этой борьбы, конфликт между Ираном и Тураном (страна, расположенная к северо-востоку от Ирана и населенная кочевыми иранскими племенами с общим названием тура. – Пер.). Во времена Фирдоуси это означало противостояние иранцев и тюрков, хотя, возможно, изначально это была борьба между пахотными землями и степью. Верность человека семье или родственникам, вассала своему повелителю или царю – еще один мотив эпоса. Месть, долг царя быть благочестивее всех остальных, фарр, то есть богоизбранность царя, – все это элементы различных эпизодов книги. Анализ таких моментов, как, например, смертельная вражда отца и сына, требует серьезного изучения, а «Шахнаме» изобилует материалами, из которых обычно и состоят саги и эпосы.

Признано, что большинство из мифических досасанидских частей «Шахнаме» имеют восточноиранское происхождение, и мы уже упоминали Сиявуша в связи с его отношением к Бухаре. Возможно, настоящим реальным героем книги является Рустам, который, предположительно, пришел из Систана. Вполне вероятно, что он был сакским героем, и тот факт, что многие из аналогичных эпических книг на новоперсидском, таких как «Гаршаспнаме» и «Барзунаме», имеют отношение к тому, что может быть названо эпическим циклом Систана или наследием Рустама, показывает значение этой провинции для всей иранской традиции. Некоторые исследователи допускают, что хорезмийский, согдийский и другие циклы легенд были объединены с систанским циклом, чтобы составить «Шахнаме», однако подтверждений этому нет, хотя, возможно, отчасти это и правдиво.

Неоднократно указывалось на то, что «Шахнаме» на самом деле была написана для Саманидов, но их правление окончилось еще до того, как Фирдоуси закончил свой труд, и тогда он обратился за покровительством к Махмуду Газни. Претензии Саманидов на происхождение от древних царей Ирана, их борьба с тюрками-кочевниками, а также их поддержка дехкан – все указывает на то, что во времена Фирдоуси Саманиды являлись законными наследниками Сасанидов. Фирдоуси, умерший, по-видимому, в 1020 (или 1025) г., стал свидетелем победы тюрков, однако он вполне мог предвидеть, что и они будут завоеваны иранской культурой. Поэтому произведение Фирдоуси до сих пор остается символом иранского патриотизма, разделяемого нынешними персами, афганцами и таджиками – как и другими более мелкими иранскими народностями.

Весьма интересно и важно отметить, что культурное примирение иранского и исламского было достигнуто в Восточном Иране раньше, чем в Западном. В царстве Байидов также имело место явление, которое некоторые ученые окрестили иранским ренессансом, однако оно пошло несколько другим путем, чем на востоке. В Западном Иране, древнем центре империи Сасанидов, язык пахлави, зороастризм и сасанидские традиции оказались во многом прочнее, чем на востоке. Пахлави продолжал использоваться параллельно с арабским еще в XI столетии, что подтверждается надписями на стенах в прикаспийских провинциях. Более того, в IX и начале Х в. происходило возрождение литературной деятельности среди зороастрийских жрецов, особенно при нескольких религиозно терпимых и пытливых умом халифах Багдада. Иранские устремления и традиции были слишком прочно связаны с прошлым Западного Ирана, и зороастризм по-прежнему существовал, хотя едва ли процветал. На востоке же существовал более благоприятный климат для ренессанса.

Однако веяния саманидских достижений распространились и на запад, но интересно, что западно-иранские варианты эпоса, которые писались в прозе, в отличие от работы Фирдоуси, по большей части использовали источники на пахлави. Одна из западно-иранских версий называлась «Гирднаме» и принадлежала перу современника Фирдоуси, некоего Рустама Лариджани при дворе байидского правителя Хамадана. Другую версию написал Фирузан, царский наставник при дворе правителя Исфахана по имени Шамс аль-Мульк Фарамурз (1041–1051). Таким образом, иранский патриотизм носился в воздухе по всему иранскому миру, но только во владениях Саманидов, благодаря Фирдоуси, появилась на свет «выигрышная комбинация», сохранившаяся в качестве «канонической версии» национального эпоса.

Если исследовать источники, относящиеся к центрам переводов с пахлави на арабский в VIII и IX столетиях, за исключением столицы Багдадского халифата, то можно обнаружить очевидную связь с центрами новоперсидской литературной деятельности. Такими центрами были Исфахан, Истахр-Шираз и на востоке, в менее значительной степени, Мерв. Хотя наша информация далека от полноты, можно сделать предположение, что эти города являлись центрами сосредоточения переводчиков, которые в ранние эпохи, дабы соответствовать запросам времени, переводили с пахлави на арабский, тогда как в более поздние периоды уже другие переводчики, согласно пожеланиям правителей и аристократии своего времени, обращали арабский в новоперсидский. Мерв являлся важным центром на востоке, поскольку считался «столицей» арабских гарнизонов в Хорасане и оставался военным центром Сасанидов на восточной границе их владений. При Саманидах Мерв также сохранил свою значимость, хотя Бухара и Нишапур заметно превзошли ее.

Точно так же, как мы сосредотачивались на по эзии эпохи ранних Саманидов, во времена поздних Саманидов литературную сцену тоже узурпировала поэзия, особенно эпическая. Однако в более поздний период на передний план выдвигается персидская проза, и новоперсидский начинает превращаться, согласно аль-Бируни, из языка «пригодного лишь для легенд про Хосровов (последние правители династии Сасанидов) и сказок перед сном» в универсальный инструмент научной и философской литературы. Когда речь шла об исмаилитских проповедниках, мы упоминали о настоятельной необходимости написания проповеднических трактатов на персидском языке, понятном большинству жителей Ирана и Трансоксианы. Для борьбы с ересью суннитский религиозный лидер Абул-Касим Самарканди (ум. 954) написал религиозный трактат по ортодоксальному исламу на арабском, который перевели на персидский по поручению саманидского эмира (возможно, Нуха ибн Насра). Самые ранние новоперсидские работы в прозе были переведены с арабских оригиналов, и лишь позднее появились независимые сочинения, хотя, как кажется, имеется по меньшей мере одно исключение – прозаическая версия «Шахнаме», созданная для упоминавшегося выше Абу Мансура, правителя Туса. А поскольку от этой версии сохранилось лишь вступление, которое включено в некоторые манускрипты «Шахнаме» Фирдоуси, то мало что можно сказать о полном оригинальном произведении.

Персидский перевод великих арабских хроник Табари осуществил по указанию Мансура ибн Нуха его визирь, Абу Али Мухаммед Балами. Он принялся за работу в 963 г. и завершил ее несколько лет спустя. Персидская версия является скорее адаптацией, чем переводом арабского оригинала. В качестве таковой она чрезвычайно важна как ранний образец новоперсидского стиля, а не просто калька с арабского оригинала. «Тафсир», или комментарии к Корану того же Табари, также был переведен с арабского на персидский группой образованных священнослужителей, собранных по приказу эмира Мансура. Во вступлении к персидскому переводу говорится, что многим людям оказалось трудно понимать арабский оригинал и тогда эмир призвал образованных людей Трансоксианы, дабы подтвердить своим указом правомочность перевода комментариев к Корану на персидский. Богословы согласились и даже, в поддержку перевода, процитировали стих из Корана (сура Ибрагима, 4). И тогда трактат был переведен.

Несколько работ по медицине и лекарствам, написанных на персидском в поздний саманидский период, представляют меньший интерес, поскольку они явно находились под влиянием арабских образцов. Один из текстов, «Хидаят аль Мутаалим» – «Праведный путь Мутаалима» Абу Бакра Ахавани Бухари, созданный в саманидской Бухаре, особо интересен тем, что содержит слова, специфичные для бухарского диалекта персидского языка.

Упадок халифата Аббасидов происходил параллельно с продвижением местных арабских диалектов в различных частях исламского мира, с акцентом на региональные различия. В иранской части исламского мира классический арабский продолжал использоваться как язык религии и науки, но уже не поэзии, литературы или общения. Однако новоперсидский все больше и больше узурпировал роль арабского во всех сферах деятельности до такой степени, что к XII столетию в Иране и Средней Азии было написано ничтожно мало работ на арабском, за исключением религиозных и научных. В какой-то период саманидского правления персидский становится языком правительства и чиновничества, однако процесс таких перемен не совсем понятен. Мы не находим сведений в письменных источниках, но я полагаю, что перемены осуществлялись шаг за шагом, постепенно. Возможно, арабский использовался в дипломатии или в тех случаях, когда требовалось показать изящество речи. Во всем остальном персидский становился все больше и больше письменным языком для внутреннего употребления, пока, к концу правления Саманидов, не стал основным. В смысле вербального общения это всегда был персидский – если только не использовался какой-либо местный иранский диалект.

Точно так же, как раньше провинциальные города халифата отражали великолепие Багдада, при Саманидах их провинциальные города подражали Бухаре. На северной окраине торговый и экономический рост Хорезма сделал провинцию более восприимчивой к иноземным идеям, а стекающиеся в нее богатства давали возможность меценатам покровительствовать литературе и образованию. Археологические исследования говорят о росте числа городов Хорезма в X столетии, что вовсе не является неожиданным. Академия Мамуна, названная так в честь первого хорезмшаха, который принял этот титул в 995 г. после расправы над своим противником, стала центром культурной жизни провинции. При его сыне, следующем правителе Хорезма, и аль-Бируни, и Ибн Сина, два великих ученых того столетия, нашли поддержку в этой академии.

Знаменитый ученый и исследователь аль-Бируни (точнее, Беруни), родился в 973 г. в селении южной части Хорезма. Он изучал математику, астрономию, медицину и историю, став ходячей энциклопедией. Бируни обладал мощным, пытливым умом, который интересовали мириады проблем и областей знания. Он написал историю своей родины, Хорезма, которая, к сожалению, не сохранилась, за исключением нескольких выдержек из нее в других работах. Бируни был истинным и преданным сыном Хорезма, до конца жизни сохранявшим патриотические чувства к своей земле и ее правителям. Его первой работой стала книга под названием «Атар аль-бакийя» – «Сохранившиеся останки» о древних культурах и цивилизациях, которая является кладезем информации о различных древних обычаях, календарях и т. п. Хотя Бируни был мусульманином-суннитом, он проявлял интерес и к некоторым еретическим течениям. Из его собственных сочинений становится ясно, что в столице Хорезма, Ургенче, с его давними культурными традициями, имелось много ученых. В конце концов, великий математик, Мухаммед ибн Мусса аль-Хорезми, родом из этих краев, и именно от его имени происходит так хорошо известное нам слово «алгоритм» (от англ. Аль-Хорезми – al-Khwarazmi, а алгоритм – algorism. – Пер.). Более того, известны имена нескольких астрономов, живших в Хорезме еще до Бируни, а учителем аль-Бируни был выдающийся математик Абу Наср аль-Мансур.

В 1017 г. Махмуд Газни захватил Хорезм, положив конец местной династии. Как важную при местном дворе фигуру, аль-Бируни отправили в качестве пленника в Газну, где с ним хорошо обращались и позволяли писать. За этот период, который длился тринадцать лет, у Бируни имелась возможность изучить Индию и написать о ней свою знаменитую книгу, которую он закончил около 1031 г. Он смог вернуться к себе на родину, но, найдя ее опустошенной тюрками-кочевниками, возвратился в Газну, где и умер в 1048 или 1051 г., во времена правления Модуда, внука Махмуда.

Сохранилось много сочинений аль-Бируни, включая книгу по минералогии, несколько трактатов по астрономии и географии и книгу по медицине и фармакологии. Он считался наиболее образованным человеком своего времени и, как ученый, во многих отношениях опережал свое время. Его расчет радиуса Земли давал погрешность всего в 12 миль в меньшую сторону, и остальные достижения в тригонометрии были столь же впечатляющими. Бируни знал о гелиоцентрической теории нашей Солнечной системы, однако в своих работах по астрономии он оперировал геоцентрической схемой.

Переписка между аль-Бируни и Ибн Синой показывает, что последний был, помимо всего прочего, также философом, математиком, астрономом и т. д. и, в некотором отношении, сторонником естественной философии Разеса. Поскольку у аль-Бируни имелась определенная концепция об окаменелостях и изменениях на суше и на море в доисторические времена, он также придерживался философии истории (дисциплина, исследующая направленность исторического процесса, характер основных исторических эпох. – Пер.) эволюции различных цивилизаций. Своей теорией расцвета и упадка культур, завершающихся разрушением с появлением затем нового пророка, Бируни предвосхитил идеи некоторых современных философов истории. Аль-Бируни остается одним из наиболее выдающихся умов в истории, а также блестящим украшением своей земли и своего времени.

Соотечественник Бируни, Мухаммед ибн Юсуф аль-Хорезми, который, по всей видимости, служил в саманидском чиновничьем аппарате, поскольку сам писал об этом в своей книге «Маджатих аль-улум» – «Ключи познания», небольшой энциклопедии как по естественно-научной тематике, так и по исламским предметам – правоведению, грамматике, традициям и т. п. Из его книг мы можем предположить, что двор Саманидов интересовался не только литературой и исламскими дисциплинами, но и другими ветвями образования. В Нишапуре, Самарканде, Мерве, Балхе и других городах царства Саманидов жили и творили философы, астрономы и другие ученые, однако стоит особо отметить одного из них – и не потому, что он был родом из Бухары, а потому, что его влияние на исламскую мысль было чрезвычайным. Я имею в виду Ибн Сину, или, как его называли на латинском Западе, Авиценну.

Ибн Сина родился в 980 г. в Афшане, селении неподалеку от Бухары. Его отец, уроженец Балха, служил чиновником в саманидском правительстве, а по своим религиозным убеждениям принадлежал к исмаилитам. Ибн Сина был одаренным ребенком, который изучил все научные дисциплины своего века и прославился своими неординарными знаниями еще в ранней юности. Он изучил и практиковал медицину и, еще будучи совсем молодым, смог излечить эмира Нуха II ибн Мансура от болезни, которая поставила в тупик придворных врачей. В результате ему было позволено пользоваться знаменитой дворцовой библиотекой Саманидов, о которой Ибн Сина писал как о сокровищнице знаний. Вскоре после того, как он начал изучать библиотечные книги, вероятно в 998 г., знаменитая библиотека сгорела в результате несчастного случая, что стало невосполнимой потерей для исламского мира, поскольку в ней, несомненно, хранилось множество уникальных манускриптов.

В 1001 г., после падения Саманидов, отец Ибн Сины скончался и его сына назначили на тот же пост. В 1004 г. он бежал в Хорезм, где встретился с аль-Бируни. Здесь он провел не менее пяти или шести лет, пока не перебрался в Западный Иран. На его долю выпало немало приключений, жил он в разных городах, таких как Рей, Хамадан и Исфахан, пока не умер в 1037 г. в Хамадане, где и по сей день находится его гробница.

Одна из последних библиографий трудов Ибн Сины насчитывает 242 наименования, разнообразие которых является великолепным примером средневекового мудреца, ученого-энциклопедиста. Возможно, наиболее знаменитой его работой стала «Китаб аль-Шифа» – «Книга исцеления», посвященная логике, физике и метафизике, на самом деле являвшаяся интерпретацией Аристотеля. В XII в. книгу перевели на латынь, и она заслужила огромную популярность в Западной Европе. Другой важной работой стали «Канун фил-Тииб» – «Каноны медицины», закрепившие за их автором титул «второго Галена» (римский медик греческого происхождения, хирург и философ; внес весомый вклад в понимание многих научных дисциплин, включая анатомию, физиологию, патологию, фармакологию и неврологию, а также философию и логику. – Пер.). Книгу также рано перевели на латынь, и почти пять столетий она оставалась востребованным пособием медицинских факультетов Западной Европы. Ибн Сина являлся не только собирателем и классификатором знаний, хотя в этом деле его вклад просто неоценим, но и выдающимся мусульманским философом, создавшим всеобъемлющую и непротиворечивую систему мышления. В Европе Авиценну (от испанского произношения его имени) называли «философом Бытия», поскольку он очень много писал об этом. В своих умозаключениях он опирался на Аристотеля и Платона, потому что для исламского мира учения обоих являлись чем-то единым целым, поскольку сочинения неоплатоников по своей сути походили на работы Аристотеля.

Здесь не место для обсуждения философии Ибн Сины, которая различает возможно сущее, существующее благодаря другому, и абсолютно необходимо сущее, существующее благодаря себе. Все эти различия и объяснения терминологии выходят далеко за пределы нашего исследования. Сказано уже более чем достаточно, дабы показать, что Бухара в эпоху Саманидов внесла огромный вклад в развитие передовых наук и научной мысли своего времени. И Ибн Сина, и Бируни, как, возможно, и другие, не удовлетворялись лишь получением знаний, почерпнутых из работ своих предшественников. Оба великих ученых делали собственные наблюдения и научные исследования. Например, Ибн Сина скорректировал географическое положение нескольких городов, также хорошо известен вклад аль-Бируни в астрономические наблюдения. Параллели между аль-Бируни и Ибн Синой просто поразительны, поскольку оба не только не сторонились политической жизни, но даже служили советниками разных правителей. Оба слыли религиозными людьми, проявляя при этом терпимость и свободомыслие в своих взглядах. Оба служили воплощением лучших качеств своей эпохи, и обе их звезды сияли на небосклоне саманидских владений – два бриллианта в короне Бухары Саманидов, даже несмотря на то, что оба провели большую часть своей жизни в других местах.

Саманидская Бухара вошла в историю как центр новоперсидского ренессанса в культуре и литературе, но, как мы уже видели, это далеко не все. Она также являлась центром науки и образования восточной части исламского мира и играла немаловажную роль в интернационализации ислама как религии и цивилизации. Веротерпимость и свободомыслие живших в саманидских владениях ученых – хоть и не всегда правительств – предоставляли возможность для существования различных верований в исламских вотчинах. Более того, в царстве Саманидов имела место «аккредитация» неарабских идей, неарабского языка и неарабских традиций, как не противоречащих исламу. Проверка соответствия между арабским и неарабским исламом происходила как раз в Трансоксиане, в результате чего концепция «мусульман второго сорта», имевших неарабское происхождение или не знавших арабский язык, была обречена уйти со сцены, уступив место интернациональному, всемирному исламу – такому, каким мы знаем его сейчас. Можно возразить, что такой процесс был неизбежен и что арабы, как истинные мусульмане, еще до X столетия были вынуждены принять равенство с отдаленными народами, культурами и традициями, но впервые этот процесс был осуществлен и доведен до завершения именно в Хорасане и Трансоксиане X в. Слияние иранского с исламским явилось величайшим достижением Саманидов, и только благодаря одному лишь этому они должны остаться в памяти. Я подозреваю, что некоторые из образованных людей того времени хорошо осознавали происходящее в их эпоху и указали на это в своих трудах.

Некоторые столетия, такие как V в. до н. э. и XII в. н. э., оказались особенно плодотворными. И X в. в истории Восточного Ирана относится к таким же. И хотя некоторые современные писатели порицали Бухару, как выгребную яму, где бедные страдали, а богатые благоденствовали на поте и рабском труде угнетенных, таков парадокс многих выдающихся цивилизаций на протяжении всей истории. Блистательные достижения великих философов, поэтов и художников слишком часто заглушали стоны страдающих масс, и, если бы кто-нибудь нарисовал радужную картину без полутонов, это просто посчитали бы дурным вкусом. Возможно, следует помнить о темной стороне истории точно так же, как и о светлой, но тогда это будет не то, о чем мечтает и к чему стремится человек. Будь это так, наверно, мечты никогда бы не осуществлялись.

Глава 6

Тюркское господство

Есть право властвовать у тюрков, блистать ученостью – у персов и славить Бога – у арабов.

Древняя присказка

Сейчас тюркские народы проживают в большей части Трансоксианы, и они распространились далеко на запад, даже дальше Константинополя, однако этот процесс длился несколько столетий. Продолжается он и по нынешний день в Иране, где тюркский диалект азербайджанского, по-видимому, распространяется за счет персидского языка. Но как происходила тюркизация владений Саманидов?

Степи Средней Азии, по которым скитались кочевые племена, сравнимы с морем. Нападение одного племени на другое порождало цепную реакцию, и тогда страдали соседние племена. Дело не в том, что Средняя Азия была плотно заселена, скорее племенам требовалось все больше пастбищных земель, и давление любого вторгшегося племени чувствовалось сразу.

Геродот описывал цепную реакцию передвижений народов Средней Азии, когда пытался объяснить миграцию скифов на юг России в VIII и VII вв. до н. э., в то время как о миграциях схожей природы сообщали и другие классические авторы. Для объяснения причин, стоявших за миграциями в Средней Азии, выдвигались различные теории, такие как истощение пастбищ, резкий рост населения и новые технологии, вроде изобретения стремян. Для большинства таких теорий доказательства найдены, но, определенно, движущие силы миграции, о которых мы почти – или совсем – не имеем информации, были весьма сложными и многочисленными. Как бы там ни было, степные народы перемещались, и нас интересует их столкновение с Трансоксианой и особенно с Бухарским оазисом.

Тюрки являлись народами, говорящими на языках одной из ветвей алтайской языковой семьи. Тюркская группа алтайской языковой семьи была, возможно, очень древней и распространенной в Сибири и Средней Азии еще до создания первых тюркских степных царств в середине VI в. н. э. И если среди различных орд, вторгавшихся на Ближний Восток или в Индию, находились присоединившиеся к ним тюркоязычные кочевники, о них не осталось никаких записей, и мы можем только предполагать, что тюрки могли быть обнаружены среди хефалитов и, возможно, других среднеазиатских народов, двигавшихся на Ближний Восток в доисламские времена. Создание в Монголии в 551 г. Тюркской империи вскоре привело тюрков в Трансоксиану. Как упоминалось выше, около 565 г. тюрки ликвидировали власть хефалитов над согдийцами и установили собственную – до самой реки Окс, которая стала границей между империей Сасанидов и тюрками. Хотя в 582–603 гг. империя делилась на Восточное и Западное царства, тюрки оставались доминирующей силой во всей Средней Азии на протяжении более пяти веков.

Существовало великое множество тюркских племен, названия которых известны нам из различных арабских и персидских книг, наиболее ценной из которых является «Диван Лугат аль-Тюрк», или справочник тюркских диалектов Махмуда из Кашгара, написавшего свою работу в XI столетии. В книге содержится много информации о тюркских племенах и их истории с включениями тюркских слов, объяснения которым даются на арабском. Политические перемены в тюркских степных империях не относятся к предмету нашего рассмотрения, однако краткий обзор ситуации в начале правления Саманидов и перемен в X столетии представляет собой определенный интерес.

Возможно, наиболее значительной тюркской народностью на Ближнем Востоке являлись огузы, которые жили преимущественно севернее Аральского моря. Нет точности в происхождении слова «огуз» как определения политического союза племен, но, похоже, позднее оно приобрело этнический смысл – по крайней мере, в глазах мусульманских авторов. Огузы распространились почти до самой Европы, где западная граница их владений проходила по реке Эмба (река в Актюбинской и Атырауской областях современного Казахстана, разделяющая европейскую и азиатскую части страны. – Пер.), восточной границе Хазарского царства. Вдоль Сырдарьи (древней реки Яксарет) имелось множество тюркских поселений, торговых центров, где проживали не только тюрки, но также согдийцы и хорезмийцы. Кашгари рассказывает, что обитатели городов Тараз, Исфиджаб, Баласагун и других в северной части Трансоксианы говорили на тюркском и согдийском языках. Как бы там ни было, то, что все переняли тюркские обычаи и манеру одеваться, указывало на тюркизацию населения. Во времена Аббасидского халифата большая часть тюрков-рабов поступала именно от огузов.

Арабам, при завоевании Трансоксианы, пришлось сражаться против тюрков, которых звали тюргиши и которые жили на северо-западе озера Иссык-Куль. Около 766 г. тюргишей сменили карлуки, которые, в свою очередь, подчинялись уйгурам, обитавшим на востоке, в Монголии и Синьцзяне – Китайском Туркестане. После разрушения в 840 г. Уйгурской степной империи киргизами карлуки стали ведущей силой в степях на северо-восточной границе растущих саманидских владений. За счет карлуков Саманиды раздвинули свои границы на север и северо-восток. Первый Саманид, Исмаил, захватил Тараз, одну из столиц карлуков, однако Исмаилу и его преемникам приходилось отбивать набеги карлуков из Кашгара и других мест. В самом начале X в. исламские миссионеры обратили некоторых из предводителей карлуков в ислам, что означало значительные перемены в вассальной зависимости тюркских племен. Таким образом, тюрки являлись не чужаками или отдельными обращенными рабами, но частью исламского мира и важным фактором более поздней истории.

Автор XII в. Шараф аль-Заман Тахир Марвази написал об огузах следующее: «Когда они соприкоснулись с исламскими владениями, некоторые стали мусульманами, и их назвали туркменами. Между ними и теми, кто не принял ислам, возникла враждебность. Затем число мусульман среди [огузов] возросло, и позиции ислама среди них упрочились. Они победили неверных и изгнали их… Туркмены распространились по всему исламскому миру и так возвысились, что стали править в большей части [исламских владений], став царями и султанами». Это можно в равной степени отнести к карлукам и другим тюркам.

Важно сразу же рассеять заблуждение, будто Средняя Азия была поделена между оседлыми иранцами в Трансоксиане и кочевыми тюрками севернее Сырдарьи. Мы уже упоминали о смешивании согдийцев и тюрков, однако еще до эпохи Саманидов тюрки селились в городах Ферганской долины и в других местах Трансоксианы, тогда как тюрки-кочевники ко времени арабских завоеваний, по-видимому, вытеснили ираноязычных кочевников из степных и пустынных районов. Открытия советских археологов в Средней Азии подтвердили картину, представленную письменными источниками, что существовавшие в этих местах города, населенные как тюрками, так и иранцами, управлялись тюрками, в то время как в царстве Саманидов обитали как кочевые, так и оседлые тюрки. С ростом числа тюрков согдийцы и хорезмийцы ассимилировались, и процесс этот значительно продвинулся ко времени монгольских завоеваний в начале XIII в.

Таким образом ислам разрушил стену между Ираном и Тураном и превратил земли севернее Окса в Туркестан. Возможно, большинство из ранних мусульманских миссионеров в стране тюрков-язычников являлись «неофициальными» проповедниками, нищенствующими монахами-дервишами, которые присоединились к исламским гази, воинам веры, в их походах против тюрков, но которые потом остались в немусульманских землях, дабы обращать язычников. Не все тюрки были язычниками или последователями шаманов, поскольку среди них имелось много обращенных манихеев, христиан и буддистов. Поэтому для многих тюрков учение ислама, должно быть, не было незнакомым.

Выдержка из прославленной книги под названием «Фихрист» (свод сведений о литературе на арабском языке первых четырех веков ислама, включая переводы произведений иноземных авторов. – Пер.) багдадского книготорговца Ибн аль-Надима рассказывает, что уйгурский правитель Китайского Туркестана, исповедовавший манихейство, прослышал, будто саманидский эмир (Нух ибн Наср?) собирался подвергнуть гонениям всех проживавших в Самарканде манихеев. Вследствие чего уйгурский правитель (названный Ибн аль-Надимом Токуз Огуз-бай) заявил, что в его владениях намного больше мусульман, чем манихеев в царстве Саманидов, и если Саманиды подвергнут манихеев гонениям, то он сделает то же самое с мусульманами у себя. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить саманидского эмира.

Согласно преданию, брат эмира Исмаила нашел убежище у тюрков в Кашгаре, где обратил в ислам правителя царствующего рода. Этот правящий род стал известен персидским и арабским авторам как Илик-ханы или Али Афрасиабы, а европейским исследователям под именем Караханиды. По поводу Караханидов существовало полнейшее непонимание, пока О. Прицак не обнаружил в источниках объяснение меняющимся титулам. Если коротко, то среди Караханидов (как и у других тюрков) имел место принцип «двойного царствования», в соответствии с которым в правящем роде использовалась определенная система должностей и титулов. Мы не имеем возможности подробно вдаваться в детали этой системы, однако почетный титул Арслан – «Лев» носил соправитель восточной, правой ветви тюрков, тогда как Бугра – «Верблюд», являлось титулом западной, левой ветви. Также имелись подчиненные правители со своими титулами – Арслан-тегин, Яйнал-тегин и др. Человек мог подняться с более низкого поста на более высокий, и такая практика сбивала с толку исламских авторов. После обращения Караханидов в ислам их мусульманские имена, несмотря на смену титулов, навсегда оставались с ними, что значительно упрощает их идентификацию. И при всех Караханидах Восточный, или Китайский, Туркестан оставался открытым для ислама.

Обращение в ислам части тюрков Средней Азии в X в. может дать наглядную картину миссионерской деятельности, поддерживаемой халифом и другими мусульманскими правителями того времени. Посольство Ибн Фадлана к волжским булгарам в 921 г. преследовало политические цели, но превалирующее стремление Багдада в распространении суннитской веры также очевидно. В своей «Китаб аль-Ансаб», антологии биографий, Самани рассказывает о некоем мусульманском проповеднике в землях Караханидов, аль-Каламати из Нишапура, умершем в 961 г. Другие такие же миссионеры упоминались и у Самани, и в других источниках, что указывает на непрекращающуюся активность мусульманских проповедников среди тюрков-язычников. Хотя мы не имеем прямых свидетельств скоординированной миссионерской деятельности, организованной правительством, при Саманидах особую активность проявляли «неофициальные» гази, результатом чего стало обращение в ислам множества тюрков.

Должно быть, для новообращенных ислам значил не слишком много, поскольку нам известно о шаманских обрядах среди тюрков Средней Азии, практикуемых вплоть до наших дней. Подобная вера в магию и колдовство не отвратила тюркских предводителей от принятия суннитского ислама, и, более того, в поздние периоды истории тюрки решительно подтверждали свою приверженность суннитскому исламу. Хотя в Средней Азии тюрки редко следовали шиитской или другим ересям, в более поздние времена они примыкали к мистическим орденам, известным как ордена дервишей. Вероятно, доисламские обряды и обычаи сохранились в некоторых ритуалах исламских дервишей и среди поздних тюрков. Таким образом, к исламскому культурному сплаву, начавшемуся в X столетии, добавилась новая составляющая, которая, однако, значительно возросла в XI и XII вв.

Разумеется, даже еще до эпохи Саманидов тюрки занимали особое положение при дворе халифов Багдада. Источники повествуют об их воинских талантах и надежности, и вполне естественно, что в Багдаде они должны были подняться до важных постов. Распространение ислама и массовое обращение в него на землях Ирана превратили Среднюю Азию и Кавказ в лучшие источники поставки рабов. В результате рабы из тюрков-язычников пользовались большим спросом в Багдаде Аббасидов. Более того, рабы захватывались не только во время военных походов, в мирное время их можно было просто купить. Поскольку тюркские племена Средней Азии часто воевали друг с другом и, подобно негритянским племенам Западной Африки XVIII столетия, продавали захваченных в плен противников мусульманам, то таким образом халифат был обеспечен постоянным притоком рабов из Средней Азии.

Рабы являлись важной составляющей благосостояния, и тюрки-рабы ценились очень высоко. Сообщается, что Абдаллаху ибн Тахиру надлежало отправить халифу подать, включавшую в себя, помимо тканей, баранов и лошадей, две тысячи рабов-огузов. Также сообщалось, будто Амр ибн Лейс обучал своих рабов шпионить на него, после чего дарил их своим предводителям. Особенно процветали невольничьи рынки Багдада, поскольку в столице можно было удерживать самые высокие цены на рабов. В результате тюрки-рабы заменили мукатила – свободных арабских воинов, которые состояли на жалованье у халифата с самого начала исламского периода. Тратить деньги на преданных рабов было куда выгоднее, чем на арабов, на лояльность которых нельзя было положиться.

В Багдаде ранние тюркские рабы по большей части работали в качестве домашней прислуги и телохранителей. Они проявили себя как преданными и способными управляющими, так и воинами, поэтому нет ничего неожиданного в том, что тюркская гвардия халифов должна была занять особое положение не только в военных делах, но и в управлении государством. Тюркское воинство Багдада заслужило такую нелюбовь населения, что халиф аль-Мутасим перенес в 836 г. столицу в новый город, Самарру, и с 836 по 892 г. двор халифа пребывал там. Девять халифов жили там в качестве марионеток тюркской гвардии, которая возводила на трон и низвергала халифов. Страдали и власти, и центральное управление халифата, да и провинции точно так же не были свободны от тюркских военачальников. В 868 г. тюркский наместник Египта Ахмед ибн Тулун объявил о своей независимости и основал династию, известную в истории как Тулуниды.

Хотя о провинциальных столицах мы имеем меньше информации, чем о Багдаде, можно предположить, что в случае с тюркскими рабами, как и в других отношениях, они копировали Багдад. Однако, по всей видимости, тюрки ни при дворе, ни в армии не выделялись столь сильно в Нишапуре при Тахиридах. У Исмаила имелось большое количество гулямов – молодых рабов на военной службе, но, возможно, они не состояли исключительно из тюрков. Несомненно, иранские дехкане, наравне с тюрками, служили командирами в саманидской армии, в которую были записаны самые разные люди. Разумеется, тюркские гулямы были приписаны ко двору, а не к диванам или бюрократическому государственному аппарату. Походы Исмаила против Тараза и в другие места на тюркской территории заполнили невольничий рынок Бухары, и при его сыне, Ахмеде, мы уже слышим о множестве тюрков в царской страже.

В своей «Сиясатнаме» Низам аль-Мульк подробно описывает идеальное обучение гулямов в эпоху Саманидов; термин «гулям», возможно, лучше перевести как «паж». Согласно автору, первый год после его приобретения паж должен был провести в обучении послушанию и дисциплине, на второй год он обзаводился лошадью и учился управлять ею. С каждым годом у него прибавлялось обязанностей и дисциплин обучения, таких как функции виночерпия и постельничего. Если паж оказывался способным и сообразительным, он мог продвинуться до должности командира отряда или, в дальнейшем, до поста управляющего. Венцом продвижения по службе было назначение наместником провинции, что предоставляло значительную степень независимости. Нет свидетельств тому, что существовала организованная на постоянной основе школа пажей, но даже неорганизованное обучение делало из тюркских рабов компетентных руководителей, как в государственном аппарате, так и в армии.

«Рабская» армия Саманидов строилась по образцу тюркской армии халифов, а не на основе древних иранских или среднеазиатских традиций. Армия Сасанидов, как и вооруженные силы доисламских правителей Трансоксианы, состояла в основном из кавалерии, набранной из аристократии, тогда как массы пешего войска и все остальные, кто сопровождал армию, не играли серьезной роли. Иранские феодальные властители со своей свитой могли служить образцом для халифа с его рабами, однако у института рабов в исламские времена не было предшественника, по крайней мере, насколько нам известно, в сасанидском Иране. Солдаты-рабы исламских времен являлись купленными людьми, без семей и местных привязанностей, что придавало им особую гибкость и силу. Система ввоза немусульманских рабов и создания из них особой стражи существовала на всем протяжении исламской истории, завершившись на знаменитых янычарах Османской империи.

Разумеется, помимо тюрков имелось много других рабов, таких как индусы, армяне, славяне и африканцы; для этой роли подходили любые немусульмане. Каким-то образом всем, кроме тюрков, оказалось проще быть поглощенными так называемым исламским плавильным котлом. Однако тюрки сохранили свою идентичность. Подобное наблюдение было отмечено еще в самом начале IX в. энциклопедистом аль-Джахизом. Определенно, история благоволила тюркам, и они извлекли немалую пользу из своих возможностей, тогда как индусы, африканцы и другие рабы так и оставались рабами и никогда не образовывали отдельных групп. Принцип армии из рабов до такой степени укоренился в исламе, что позднее, когда халиф аль-Муктафи распустил свою гвардию из тюркских рабов, ему пришлось набрать на их место греков и армян.

Таким образом, тюркские военные рабы стали особой категорией рабов, называемых пажами, и это именно тот институт, который нас интересует. На самом деле он представлял собой концепцию, которая обеспечила тюркам власть и позднее установила в исламском мире традицию, по которой тюркам предназначалось быть солдатами и правителями, тогда как персам отводились занятия искусством, ремеслом, хорошим манерам и литературой, все вместе называвшиеся по-арабски адаб. Арабы же сосредоточились на религии.

Разумеется, правительство старалось контролировать работорговлю – больше ради получения прибыли, чем из каких-либо человеколюбивых побуждений. Существовала своего рода таможня для ввоза рабов, и подобные пограничные посты могли оказаться весьма прибыльными для их начальников, поэтому эмир отдал эти контрольные пункты на откуп самым крупным закупщикам рабов. Правительство регулировало транзитную торговлю рабами через владения Саманидов, в целях чего выдавались лицензии. Экономическое значение торговли тюркскими рабами подчеркивалось несколькими исламскими авторами, а географ X в. Ибн Хокал утверждал, будто некоторые тюркские рабы, мальчики и девочки, были проданы по 3 тысячи золотых динаров за каждого, что по тем временам представляло собой целое состояние.

Поначалу тюркские солдаты саманидских правителей придерживались лишь своей военной профессии, поскольку при ранних эмирах династии имела место серьезная активность на границах Трансоксианы – в Хорасане, Систане и других местах, – что не оставляло армию без дела. Когда солдата-раба убивали или он умирал, его имущество отходило к его командиру или самому правителю. Однако тюркские военачальники, особенно высшие, начали приобретать земли и прочее имущество, становясь таким образом заинтересованными в благосостоянии своих семей и друзей. Один из ранних командующих Саманидов, Кара-тегин (ум. 929), отказался покупать или принимать в дар любые земельные имения, потому что они могли бы лишить его чисто военной роли и связать ему руки. Однако он являлся исключением, и другие тюркские военачальники не упускали возможностей для накопления богатств любого рода.

Количество пажей при саманидском дворе исчислялось несколькими тысячами, но значительно большее число солдат-рабов служило в армии. У нас мало сведений об армии Саманидов, зато об их преемниках, Газневидах, сведений гораздо больше. Босуорт (Клиффорд Эдмунд Босуорт (1928–2015), английский востоковед, специалист по арабистике и иранистике. – Пер.) собрал данные по армии последних, что дает основание для сравнения с Саманидами. Наиболее поразительной чертой армии Махмуда Газни является многообразие рас и народов, входивших в нее. Помимо тюрков в ней служили индусы, афганские горцы, иранцы и даже арабы. Такое разнообразие заслужило похвалу более поздних авторов, которые усматривали в разномастности личного состава замысел, согласно которому правитель мог противопоставлять одни этнические группы другим, тем самым предотвращая заговоры и объединение во фракции. Наверняка армия Саманидов была менее многообразной, однако имеются указания на то, что в ней порой встречалось разделение на группы, каждая из которых стремилась к собственной выгоде за счет остальных. Однако ситуация была намного сложнее, чем может показаться на первый взгляд, – если применять к ней только лингвистическую картину. Исходя из культурно-языковой среды, можно было бы ожидать, что в саманидской Бухаре сложилось три группы: тюрки, говорившие на персидском иранские аристократы-дехкане со своей прислугой и народные массы, использовавшие согдийские диалекты. Но ислам уничтожил эти очевидные барьеры. Поэтому наиболее правдоподобное описание «лоббистских группировок», имевших влияние на исполнительную власть, состояло бы из класса военных, к которому принадлежали как тюрки, так и иранцы; бюрократического аппарата, обладавшего влиянием, но не имевшего армии; и руководимых религиозными лидерами народных масс, чья сила основывалась на обладании оружием.

Мне кажется, создание профессиональной военной касты из тюркской стражи при Саманидах было скорее стремлением правителя найти себе некий оберег от народных масс, чем, как часто утверждалось, желанием подчинить иранских дехкан. Когда Исмаил впервые появился в Бухаре, мощь местной толпы и разбойников оазиса напугала его. Не следует забывать, что в тот период население Трансоксианы было в основном вооружено и, объединившись, становилось грозной силой. К тому же не только – или не до такой степени – проблемы для правителя создавало местное население. Более серьезной головной болью для правительства скорее являлся постоянный приток добровольного «воинства веры», гази. Источники многократно упоминают о гази в саманидских владениях, поскольку граница с тюрками-язычниками являлась притягательным местом для людей любого сорта со всего исламского мира. Точно так же, как на границе Армении с Византией на западе, в Трансоксиану стекались спасавшиеся от гонений религиозные еретики, солдаты удачи, разбойники и многие другие – по самым разным причинам. Однако ко второй половине X столетия обращение в ислам такого большого числа тюрков положило конец пограничной вольнице, и гази покинули Трансоксиану в поисках других полей деятельности.

Нам известно о миграциях значительных групп гази из Трансоксианы на запад и юг. Войны Газневидов в Индии притягивали многих гази на юг, о чем мы узнали из множества источников. Подобным же образом такие авторы, как Ибн аль-Асир и Ибн Мискавайях, дают исчерпывающую информацию о бандах гази из Хорасана, пересекавших владения Байидов на пути к византийской границе. Например, в 966 г. войско в двадцать тысяч гази из Хорасана появилось в Рее, однако они причинили своими грабежами столь сильное беспокойство, что байидский правитель, Рукн аль-Долан, выступил против них с армией, разгромил и погнал назад, до самого Хорасана. Байиды считали, будто это продвижение банды гази по пути к границе Византии на самом деле являлось происками Саманидов с целью создать проблемы Байидам. На значение гази в иранском исламском мире указывает присутствие во многих городах и поселениях чиновников, известных как салары – руководители гази.

В источниках мы находим различные названия для гази, такие как айяры, салюки, фитьяны, муттавия, и далеко не просто определить, чем они отличались друг от друга. Якуб ибн Лейс вышел как раз из одной из таких групп в Систане, и при Саманидах в этой провинции продолжали процветать подобные группировки. Более того, можно сравнить восток исламского мира с американским Диким Западом XIX в., когда, ради поддержания закона и безопасности городов и поселенцев, создавались отряды добровольной милиции. Порой различия между бандой грабителей-айяров, отрядом гази и братством фитьянов, напоминавших дервишей, были слишком неопределенными, однако сама распространенность таких банд указывает на нестабильность условий жизни и необходимость организации местной самообороны.

До тех пор пока центральное правительство оставалось сильным и способным держать гази под контролем, раздробление власти было минимальным, однако с упадком Саманидского государства преданность властям изменилась и на передний план выдвинулись различные местные силы. «Военный истеблишмент», если можно его так назвать, утратил изначальный дух защитника ортодоксального суннитского ислама и орудия распространения веры среди тюрков-язычников. Тюркских военачальников стало больше заботить выкраивание собственных частных владений в царстве Саманидов. Это стало подобием прежней политики дехкан, чья собственность теперь переходила во владение военного руководства. Сила оружия обеспечивала оправданием узурпации военными гражданских привилегий. Приобретение владений военачальниками в Восточном Иране явилось началом системы икты, ставшей распространенной при более поздних династиях, особенно при Сельджуках.

Несмотря на многочисленные исследования, проблема расцвета системы икты так и не получила удовлетворительного разрешения. Одной из проблем, если не самой главной, является путаница терминологий в источниках, поскольку все, что относится к налогам, деньгам или землевладению, просто обязано быть сложным. Здесь не место для расследования предпосылок для землевладения и проблем налогообложения в исламской истории, однако любая попытка понять обстановку в Бухарском оазисе неизбежно приведет к поиску аналогичной информации где-нибудь еще. Поскольку система икты пышно расцветала при караханидских преемниках Саманидов, нам следует посмотреть, существовала ли она или ее предтечи при Саманидах.

Придется немного углубиться в детали, относящиеся к значению и использованию слова «икта». Изначально само слово означало часть государственной земли, переданной кому-то в управление за уплату налогов, службу или на других условиях. Условия, на которых государственные земли сдавались в аренду, значительно различались и, строго говоря, не дают даже частичного определения икты. Несомненно, в таком широком понимании икта существовала с самого начала ислама, однако у нас нет возможности заниматься здесь ее ранним использованием. Практика предоставления внаем или в аренду государственных земель за сельскохозяйственные налоги или на других условиях существовала и при Аббасидах. В целом, при ранних Аббасидах, и гражданские, и военные чиновники получали жалованье деньгами, хотя платежи рабами, товарами и даже землей в те времена не были в диковинку.

Когда мы дойдем до Байидов, частое сочетание гражданской и военной должности одним человеком, плата за прошлые и будущие военные заслуги предоставлением ему икты привели к изменению значения самого слова, которое получило свое дальнейшее развитие при Сельджуках. Часто человек, которому предоставлялась икта, не жил на этой земле, а лишь посылал своего представителя, дабы собрать доход с крестьян, который и являлся его оплатой за прошлую и будущую службу государству. Постепенно, при более поздних Сельджуках, владелец икты приходил к исполнению всех государственных функций в своих владениях. Поэтому произошедший в результате развал центральной власти не стал таким неожиданным, однако он также не входит в сферу наших интересов. Развивалась ли такая система, которую чаще всего описывают как феодальную, в поздний саманидский период так, как это, по-видимому, происходило в эпоху поздних Байидов?

Ранние Саманиды имели обыкновение платить армии деньгами или движимой собственностью, и не только потому, что владели серебряными рудниками в верховьях реки Зеравшан, но в основном благодаря процветающей торговле и благосостоянию своего государства. У эмиров просто не было причин одаривать государственной землей; более того, ранние правители стремились скупать земли, о чем нам известно из наших источников. С ростом экономических проблем во второй половине X в. армия и царская гвардия, которые перехватили функции управления у чиновничества, требовали все большего вознаграждения. Почти половина бюджета Саманидов уходила на армию, и запросы военных по-прежнему оставались не удовлетворены. Однако нет свидетельств тому, что центральное правительство раздавало земли в качестве икта, хотя саманидский чиновник аль-Хорезми в своей книге дает определение этому слову как земля, переданная правителем тому, кто получает с нее доход, что по меньшей мере могло бы означать более широкое использование данного термина. Однако рассматриваемый вопрос состоит не в значении слова или распространенной практике дарения земли в качестве оплаты за службу, а в общепризнанной практике, совмещавшей гражданскую и военную власть в единый феод до тех пор, пока его обладатель нес военную службу. При Саманидах такая практика еще не процветала – если вообще применялась. Что вовсе не означало, будто военачальники не покупали земли и не принимали поместья в качестве подарков, но они являлись собственниками, а не владели землей на основании особых феодальных отношений с эмиром. И действительно, тюркский военачальник Алптегин владел пятью сотнями селений плюс усадьбами, караван-сараями, множеством овец, лошадей и т. п. Поскольку большая часть сведений, имеющих отношение к Саманидам, также связана с обстоятельствами, приведшими к взлету Газневидов, начиная с Алп-тегина, не будет неуместным описать его восхождение к власти.

Алп-тегин был тюрком-гулямом, который ко времени восшествия на престол эмира Абд аль-Малика ибн Нуха в 954 г. дослужился до звания командира отряда (хаджиба) царской гвардии. При новом эмире сила и влияние Алп-тегина и других тюркских военачальников значительно возросли. В 961 г. его назначили наместником и командующим армией Хорасана, но он не долго занимал этот пост, потому что смерть Абд аль-Малика и восшествие на трон Мансура ибн Нуха пошатнули его положение, лишив былого влияния при дворе. Следуя примеру одного командующего, Каратегина, который ранее создал собственное княжество из наместничества в городе Баст в Южном Афганистане, Алп-тегин бросил свои обширные земельные владения в Хорасане и Трансоксиане и двинулся в горы Афганистана. С небольшим войском, состоявшим из его собственных рабов и приверженцев, он захватил Газну и учредил там княжество. После смерти Алптегина в 936 г. ему наследовал сын, который заключил мир с Саманидами и номинально признал их сюзеренитет. После его смерти в 966 г. тюркские войска Газны избрали своей главой Билге-тегина, бывшего прежде рабом Алп-тегина. Билге-тегин правил Газной под эгидой Саманидов и совершал набеги в Индию, откуда привозил множество трофеев. После его смерти в 975 г. наступило краткое правление другого гуляма Алп-тегина, пока в 977 г. его не сместил Себук-тегин, такой же бывший раб Алп-тегина, ставший правителем Газны. При Себук-тегине число набегов в Индию возросло, и Газнийское княжество, хоть и находилось в номинальном подчинении царства Саманидов, неуклонно росло в размерах за счет своих соседей.

Нам неизвестно, какие договорные отношения или вассальный статус существовали между центральным правительством в Бухаре и местными династиями властителей Хинду в Кабуле, правителей Чаганиана, царей Северного и Южного Хорезма и др. Они признавали господство Саманидов, отправляли дары и подати и обеспечивали Бухаре военную поддержку, но, скорее всего, местное управление и государственная деятельность осуществлялись при минимальном вмешательстве Бухары. Однако провинциальное наместничество находилось под прямым управлением Бухары, и наиболее важным, как и наиболее всесторонним, в этом отношении являлся Хорасан. Здесь находилась развилка саманидских владений – земли севернее Окса управлялись из Бухары, а южнее из Нишапура.

Нам повезло с обширной информацией о Нишапуре – как из местных записей на арабском и персидском языках, так и из пространных описаний города географами. И если Нишапур можно принять за модель для описания других крупных городов Саманидского царства, тогда можно сделать некоторые общие наблюдения о царстве в целом. За исключением таких «вассально зависимых» государств, как Хорезм, Чаганиан и Исфиджаб, территории, управлявшиеся непосредственно из Бухары, отличались относительно небольшими размерами. Алп-тегин отправился в Нишапур наместником провинции и командующим армией Хорасана; но каким образом он осуществлял управление?

Нишапур, как и прочие города, вроде Герата, Мерва и Туса, имел своего реза – мэра, который обычно являлся членом влиятельного местного рода, хотя из Бухары могли прислать и постороннего человека. Мэр Нишапура происходил из известного в городе рода Микали, и этот пост стал практически наследственным, хоть номинальное назначение и исходило от Бухары. Город Нишапур с прилегающими окрестностями действительно управлялся Микали. Что вовсе не означало, будто у них не имелось противников, поскольку в городе всегда существовали соперничавшие группировки. Согласно географу аль-Макдиси, в большинстве городов Хорасана и Трансоксианы имелось по нескольку фракций, разделенных по социальным факторам, конфликтующим коммерческим интересам или просто по географическому признаку – по разным районам города. Самарканд, Мерв и несколько более мелких городов выделены им, как имеющие фракции, особенно приверженные ожесточенным столкновениям. Верхний город в западной части Нишапура соперничал с остальными районами, но, как и в других городах Ирана, чисто социальный антагонизм усугублялся религиозными факторами, в данном случае противостоянием шиитов и карматов, последователей Ибн Каррама (крупная ветвь секты исмаилитов, в 899 г. отделившаяся от основной ветви движения; карматы не признали основателя Фатимидского государства Убайдаллаха имамом и махди и ожидали пришествия истинного «сокрытого» имама Мухаммада ибн Исмаила. – Пер.). Однако в этот период Бухара была менее подвержена внутренним конфликтам просто потому, что здесь располагались центральные правительственные властные структуры. После падения Саманидов ситуация резко изменилась, и религиозным лидерам города пришлось взять политическую власть в свои руки.

Лидеры народных масс Бухары принадлежали к ханафитским судьям и были образованными людьми, но в ранний саманидский период одно имя среди них стоит особняком – это ранее упоминавшийся род Абу Хафс. О взаимоотношениях между различными членами рода источники дают достаточно путаную информацию, но нам известно, что первый влиятельный представитель этого рода, Абу Хафс аль-Кабир (ум. 832), перед тем как вернуться в Бухару, учился в Багдаде у ханафитского ученого Мухаммеда ибн Хусейна аль-Шейбани (ум. 804). Он стал ведущим ханафитским лидером в Бухаре и обладал влиянием не только среди своих коллег, но и над народными массами. Его гробница находилась вблизи Бухары, на холме, носящем его же имя, и стала объектом паломничества. Его сын, Абу Абдалла ибн Абу Хафс, был именно тем человеком, кто написал саманидскому эмиру Самарканда, Насру ибн Ахмеду ибн Асаду, прошение с просьбой прислать нового правителя для Бухары. Абу Абдалла вышел из города, чтобы встретить Исмаила, брата Насра, когда тот прибыл в Бухару в 874 г., и безоговорочно поддерживал его до самой своей смерти в 877 г. Другой Абу Абдалла ибн Хафс упоминается как глава гази Бухары во времена эмира Нуха ибн Мансура, который высоко ценил его, хотя взаимоотношения самого эмира с родом ханафитских судей неизвестны. Мы знаем, что после свержения власти Караханидов управление городом приняли на себя ханафитские судьи из рода Али Бурхан. Таким образом, ситуация в Бухаре не была в точности такой же, как в прочих городах саманидских владений.

Судьи отвечали не только за соблюдение закона, они были еще и учителями. Нет свидетельств тому, что в Бухаре при Саманидах существовали организованные на постоянной основе школы, подобные более поздней академии Низамия в Багдаде, и любые упоминания о медресе, как их стали называть позднее, не соответствуют хронологической точности. В те дни учителя давали уроки или в собственных домах, или в рибатах, что можно приблизительно перевести как «монастырь» или «укрепленная мечеть». На исламской границе рибаты служили в качестве фортов, куда стекались гази для битв с кочевниками или неверными тюрками, но с отдалением границ слово «рибат» изменило свое значение и стало синонимом мечети или религиозной школы. Интересно заметить, что слово попало к волжским булгарам и потом появилось в древнерусских хрониках, как «ропата», для обозначения мусульманской мечети. Хотя термин «медресе» не был в обращении в саманидский период, он появился вскоре после падения Саманидов и, определенно, в Багдад попал с востока. Следовательно, можно предположить, что в самом конце эры Саманидов уже произошло зарождение института образования. Медресе можно было бы обозначить как высшую школу, где профессора обучают своих студентов нескольким предметам по некоему подобию программы. Тут источники подводят нас, и мы не можем определить, имелись ли такие школы в Бухаре или других городах государства Саманидов, но, если медресе и существовали на самом закате династии, они, по всей вероятности, были недавним нововведением.

Если собрать по разным источникам имена всех улама, то есть религиозно образованных людей Бухары, то получился бы весьма впечатляющий список. Как мы уже упоминали, говоря об Ибн Сине, слава Бухары как центра образования не меркла до самого конца династии Саманидов – и даже пережила ее. Разумеется, Бухара продолжала оставаться центром искусств и ремесел, но мы обладаем лишь несколькими произведениями, точно относящимися к тому периоду. Как ни странно, ни одно из саманидских строений, за исключением так называемой гробницы Исмаила, о которой мы уже упоминали, не сохранилось, тогда как построек времен Караханидов и более поздних уцелело довольно много. Можно предположить, что некоторые саманидские здания перестраивались в более поздние периоды, однако экстенсивное использование дерева, столь уязвимого для огня, можно, по-видимому, назвать причиной отсутствия сохранившихся до наших дней ранних построек.

Но что произошло с так хорошо организованным правительством и чиновничьим аппаратом, созданными Исмаилом и его ближайшими преемниками? Из источников мы знаем об успехах Исмаила, число которых должно быть немалым, даже несмотря на склонность авторов относить на счет основателя династии более поздние достижения или благодеяния. Например, Исмаилу приписывалось учреждение единой системы мер и весов в своем государстве, и, как выяснилось, некоторые ее единицы названы с использованием его имени, что указывает на правдивость письменных источников. С другой стороны, значительная часть государственных структур должна была развиваться на протяжении некоего периода времени, а не сразу стать изобретенной от начала до конца первым эмиром династии. Чиновничество, насколько об этом можно судить, продолжало разрастаться, как это обычно происходит с любой бюрократией, но основной переменой во времена поздних Саманидов явилось то, что чиновничество стало полностью подчиненным военачальникам. Нуху ибн Насру, дабы взойти на трон, пришлось расположить к себе гвардию, тогда как последующие правители уже опирались на поддержку военных для укрепления своей власти, и они прекрасно это осознавали, вознаграждая и подкупая военачальников. Тем не менее к созданной Саманидами государственной структуре с почтением относились даже тюрки, что вызывало восхищение более поздних авторов. Более того, она послужила моделью для последующих династий Газневидов и Сельджуков.

Когда правитель был силен, он консолидировал властные группы своего государства, но, как уже упоминалось, когда правитель терял силу, военная партия доминировала над правительственной. Однако военные не узурпировали положение бюрократии, а скорее действовали через своих марионеток среди чиновничества. Различия между тремя классами влиятельных людей в государстве Саманидов установлены более чем точно. Практически можно охарактеризовать эти три класса как касты, своего рода продолжение идеального, состоящего из трех частей общества доисламского Ирана: стоявшие над массами жрецы, воины и писцы. В то время в государстве Саманидов тремя институтами влияния и власти являлась армия, возглавлявшаяся главнокомандующим, бюрократия под руководством премьер-министра и религиозные лидеры с ведущим ханафитским судьей во главе. Последних также можно описать как юридическую ветвь правительства, но не подлежит сомнению то, что религиозные деятели все больше и больше рассматривали себя отдельно от правительства, пока под конец не отказались поддерживать сопротивление Караханидам на основании того, что они выше борьбы за власть. Однако бюрократия превратилась в чисто гражданскую службу, устанавливая определенные правила и стандарты и при этом готовая исполнять приказы любого победителя в борьбе за власть. Таким образом, инструментом исполнительной власти в государстве оставался только эмир со своей армией. Армия из рабов была надежнее, чем наемная, поскольку рабы соблюдали определенную преданность своим хозяевам. Но заложенный Исмаилом прочный фундамент консолидации всех групп к концу X столетия перестал существовать. И с этого времени ключевым словом в исламских теориях государственного строительства стало не кооперация, а уравновешивание одной стороны за счет другой; и правитель, ради сохранения собственного существования, должен был обладать незаурядным умом, чтобы стравливать друг с другом могущественные группы или фракции. В этом, как я считаю, и заключалась одна из основных причин падения Саманидов.

То, что бюрократия и военные рассматривались совершенно отдельно друг от друга, даже на самых высших уровнях Саманидского государства, указывает на присвоение эмиром титулов или, лучше сказать, почетных эпитетов («лакаб» по-арабски). Теоретически, только халиф мог раздавать почетные титулы, однако правитель Бухары, как представитель халифа, также обладал данной прерогативой. Сами саманидские правители не носили длинных титулов и в течение жизни обычно звались по имени отца («куня», отчество); таким образом, сподвижники Исмаила обращались к нему как Абу Ибрагим. После смерти правителей упоминали по эпитетам, таким как «аль-шахид» – мученик, в применении к Ахмеду ибн Исмаилу, и «аль-садид» – праведный, в отношении Мансура ибн Нуха. Однако порой на монетах саманидских правителей мы находим лакабы наподобие «аль-малик аль-муайяд» – «царь милостью (Божьей)» и др. Следует отметить, что титул «маула эмир аль-муминин» – «вассал главы правоверных (то есть халифа)» показывает юридическую подчиненность Саманидов Багдаду. Низам аль-Мульк и другие более поздние авторы превозносят Саманидов за их простоту и отсутствие претенциозности, что являлось разительным контрастом с пышными гиперболами, которые присваивали себе в качестве титулов более поздние правители.

Поздние саманидские правители присваивали лакабы своим тюркам-военачальникам и другим в соответствии с их положением. У Низама аль-Мулька целая глава посвящена титулам, выдержку из которой стоит подробно процитировать. Он пишет: «Титулы должны соответствовать тем, кто их носит. Судьи, имамы и ученые должны иметь такие титулы, как Мадж ад-Дин (Слава Веры), Шараф аль-Ислам (Честь Ислама), Саиф ас-Сунна (Меч Порядка), Заин аш-Шария (Украшение Религиозного Права) и Фахр аль-Улама (Гордость Ученых); потому что ученые занимаются вопросами «религиозного права» и «веры». Если некто, не являющийся ученым, присвоит себе подобный титул, не только правителю, но и любому свободному и образованному человеку не следует одобрять этого, и такого человека надлежит подвергнуть наказанию, чтобы все узрели его истинное общественное положение. Подобным же образом титулы военачальников, эмиров (в Древнем Иране титул эмира носили также и крупные полководцы), их представителей и уполномоченных должны различаться по слову «даула», государство; например, Саиф ад-Даула (Сабля Государства), Хусем ад-Даула (Меч Государства), Захир ад-Даула (Защитник Государства), Джамал ад-Даула (Достоинство Государства) и тому подобное; в то время как гражданским управляющим, сборщикам налогов и чиновникам следует присваивать титулы со словом «мульк» – царство; например, Амид аль-Мульк (Столп Царства), Низам аль-Мульк (Согласие Царства), Дамал аль-Мульк (Достоинство Царства), Шараф аль-Мульк (Честь Царства) и тому подобное. Никогда не было такого, чтобы тюркские военные эмиры взяли себе титулы, соответствующие гражданским сановникам, или наоборот. Но после времен султана Алпа Арслана Удачливого (да будет милосерден к нему Аллах) обычаи эти изменились, разделение исчезло и титулы перемешались; ничтожнейший человек претендовал на высочайший титул и получал его, в результате чего титулы обесценились».

Далее Низам аль-Мульк сетует на то, что в его дни надлежащий порядок титулов игнорировался, так что титулы, соответствующие ученым, присваивались военным и вся система превратилась в посмешище. Он пишет: «Самым невероятным во всем этом было то, что самые ничтожные тюркские ученые или пажи, которые были напрочь лишены религиозности и которые совершили тысячи преступлений против религии и государства, присваивали себе титулы вроде Муин ад-Дин (Опора Веры) и Тадж ад-Дин (Венец Веры)».

Таким образом, правительство Саманидов, так превозносимое современными ему авторами и, в ретроспективе, более поздними писателями, на закате династии было уже не то, что вначале. Присутствовали те же его составные части; возможно, государственный механизм значительно усовершенствовался и даже стал более эффективным, но сам дух, как и сами люди, стал другим. Возможно, что перемены произошли в силу определенных исторических законов, или, может быть, государство Саманидов стало жертвой меняющихся времен, но самое главное значение имеет то, что в этой части мира иранцы выпустили из рук бразды правления, которые перешли к тюркам. Когда Исмаил взошел на трон, иранцы не только правили, но и раздвигали границы исламского мира за счет земель тюрков. На закате династии иранцы отступили в школы и гражданские диваны. Это стало великой переменой в мировой истории, которая заслуживает того, чтобы на нее обратили внимание.

Глава 7

Падение саманидов

Бухара подобна мертвому телу мира.

Абу Мансур Абдуни

Проследить цепь событий, ведущую к падению Саманидов, очень непросто из-за множества действующих лиц и, вдобавок ко всему, как мы заметили в предыдущей главе, благодаря быстрому разрастанию количества титулов, так что порой из источников невозможно понять, означает ли титул «эмир» саманидского правителя или тюркского военачальника. Мансур ибн Нух умер в 976 г., в год, когда Саманиды потеряли серебряные рудники в верховьях Зеравшана, а его сын Абул-Касим Рух взошел на престол несовершеннолетним.

К счастью, новый визирь Абдалла ибн Ахмед аль-Утби оказался способным администратором, и поначалу его попытки восстановить влияние чиновничьего аппарата за счет военных имели успех. Могущественному наместнику и командующему армией Хорасана, Абул-Хасану Симджури, были предоставлены титулы и привилегии, и он чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока в 982 г. его не сместили. Он происходил из рода, который много лет верой и правдой служил Саманидам. Симджури владели обширными землями в Хорасане, южнее Герата, и в других местах, которыми они управляли, словно феодальными апанжами (земельное владение, обычно предоставлявшееся во Франции некоронованным членам королевской семьи. – Пер.). Род Симджури никоим образом не исчез и продолжал процветать даже после падения династии Саманидов.

Абул-Хасан Симджури вернулся в свои поместья, а его место занял тюркский военачальник Абул-Аббас Таш, оказавшийся ближе всех к премьер-министру. Поскольку северной границы между землями ислама и неверных более не существовало, военные устремления государства были направлены в основном против Байидов. Таким образом, главным противником Саманидов стали Байиды.

Байиды оказались наиболее удачливыми из всех династий, правивших в Западном Иране в X в. Все эти династии являлись шиитами, но Зияриды, потомки некоего правителя Гилана по имени Мардавидж, принадлежали к шиитской секте под названием зейдиты (приверженцы одной из «умеренных» шиитских сект, образовавшихся в VIII в. в Арабском халифате; основатель – Зейд ибн Али, внук третьего шиитского имама Хусейна. – Пер.), последователи которой распространили ислам во многих областях прикаспийских провинций. Зейдиты были последователями одного из шиитских лидеров, или имамов, Зейда, вместо его брата Джафара аль-Садика и его потомков, приверженность которым выражали другие шииты. Когда в начале X в. Мардавидж распространил свою власть на Западный Иран, в его армии имелось много дейламинцев из Дейлама, предгорных и горных районов прикаспийских провинций, и среди них три брата из рода Байидов. Однако они не остались у Мардавиджа, а принялись выкраивать себе собственные княжества. После убийства Мардавиджа в 935 г. они унаследовали большую часть его царства и даже еще кое-какие земли. Старший, Али, правил провинцией Фарс, аль-Хасан управлял Аль-Джи балом, или территорией Исфахан – Хамадан, тогда как Ахмеду достались Кирман и Хузистан. В 945 г. Ахмед захватил Багдад, и вскоре после этого халиф даровал братьям титулы, по которым они и известны в истории, – Имад аль-Даула (Али), Рух аль-Даула (аль-Хасан) и Муиз аль-Даула (Ахмед).

Вершина могущества Байидов пришлась на вторую половину X в. Когда умер, не оставив сына, Имад аль-Даула, Рух аль-Дауда послал управлять Фарсом своего сына, Адуда аль-Даула, а когда в 977 г. умер отец последнего, он стал главой рода и полноправным правителем владений Байидов. И Адуд аль-Даула показал себя грозным противником Саманидов.

Некоторые исследователи акцентируют внимание на различии в верованиях Саманидов и Байидов и приписывают этому значительную долю враждебности между ними. Однако Зияриды, тоже шииты, стали союзниками, если вообще не вассалами Саманидов в их совместных действиях против Байидов. Последние, хоть частично и принадлежали к двенадцатеричникам (наиболее распространенное направление в шиизме, признающее 12 священных имамов. – Пер.) – ветви, доминирующей в современном Иране, – также принимали в свои ряды зейдитов и исмаилитов, а также суннитов. Более того, позднее Байиды воевали в Сирии и Северном Ираке с фатимидскими халифами, которые являлись исмаилитами, что вряд ли говорит о шиитской солидарности. Это верно, что Саманиды не признали возведенного Байидами на трон халифа Мути вместо аль-Мустафи, но вряд ли они сделали это из-за симпатии к последнему.

К неизбежному конфликту между Саманидами и Байидами скорее привела их внешняя политика. Байиды непрерывно воевали с Зияридами, которые сначала искали помощи у Саманидов, а затем, в благодарность за поддержку, признали сюзеренитет Бухары. Для Байидов было только естественным использовать любые уязвимые места своего противника, поэтому любые мятежники против власти Саманидов, как, например, Симджури, были уверены, что получат помощь Байидов.

В 982 г. новый наместник Хорасана, Таш, повел армию на помощь Кабусу, Зияриду и другим местным правителям прикаспийских провинций, свергнутых армиями Байидов. Поначалу побеждавшая саманидская армия обратилась затем в бегство и отступила в Нишапур. Немногим раньше Байиды отбили у Саманидов Кирман, хотя власть последних здесь никогда не была устойчивой. Адуд аль-Даула подчинил кочевых белуджей (иранский народ с традиционной кочевой культурой и развитым племенным делением, говорящий на языке северо-западной подгруппы иранской группы языков. – Пер.) и другие племена Кирмана, расширив власть Байидов на доселе изолированные области и даже на земли язычников. Смерть Адуда аль-Даулы в следующем году, возможно, спасла Хорасан от вторжения Байидов. Однако Гурган (Гиркания, Джурджан), область на юго-востоке Каспийского моря, оставался под правлением Байидов, пока в конечном итоге Кабус не вернул его себе в 998 г., но это произошло уже под самый конец правления Саманидов на Востоке.

Хотя Саманиды и оставались сильным соперником Байидов, они уже не обладали достаточным могуществом, дабы предотвратить распад собственного государства. Внутренние проблемы только множились, что в конце концов и привело к падению династии. Разумеется, существенную роль играл и человеческий фактор, поскольку не только последние правители династии были слабы, но и их министры с советниками оказались ничем не выдающимися личностями. Для многих современников ход истории, похоже, предопределил неминуемое падение династии.

Хотя Абул-Касим Нух ибн Мансур (977–997) и был покровителем поэтов и ученых, он не обладал ни сильным характером, ни реальной властью и постепенно превратился в марионетку в руках то одной, то другой группировки. Партия Таша и визиря аль-Утби противостояла партии Абул-Хасана Симджури и министра двора по имени Фаик. Однако премьер-министр аль-Утби погиб в 982 г. от рук неких пажей, подстрекаемых Фаиком. Таш, который все еще командовал саманидской армией Хорасана в Нишапуре, готовился напасть на Фаика и Симджури, Абул-Хасана и его сына, Абу Али. Однако был заключен мир, и Фаику отдали в управление Балх, Абул-Хасану – Кохистан, а его сыну Абу Али – Герат, тогда как за Ташем остался Нишапур. Такой порядок вещей долго не просуществовал, поскольку друг Таша аль-Утби был мертв, а новый визирь, враг аль-Утби, оказался также враждебен и по отношению к Ташу. Премьер-министр Мухаммед ибн Узаир, вынудил эмира Нуха сместить Таша и восстановить на посту наместника Хорасана Абул-Хасана Симджури. Таш не подчинился и попросил помощи у правителя Байидов, которому он помог, когда они оба находились в изгнании. Но даже с присланными Байидом, Фахром аль-Даулой, из Рея войсками Таш потерпел поражение от Абул-Хасана и вынужден был бежать в царство Байидов, где Фахр аль-Даула поставил его, в качестве своего заместителя, управлять областью Гурган. На этом посту Таш и оставался до самой своей смерти в 988 г. Теперь Симджури стали самой могущественной группировкой в государстве Саманидов.

Абул-Хасан умер в 988 г., и пост перешел к его сыну Абу Али Симджури, хотя, по-видимому, эмир сделал это исключительно из страха перед Абу Али. Фаик не упустил своего шанса и помирился с Нухом. Между Фаиком и Абу Али вспыхнула война, однако в 991 г. последний победил, и со временем часть владений Фаика отошла под правление Абу Али. Фаик отступил к Бухаре, но снова был разгромлен Бектузуном, военачальником Нуха, и бежал в Балх, где смог держать оборону. Такова была ситуация, когда произошло вторжение Караханидов.

Источники расходятся во мнении, кто пригласил Бугра-хана напасть на Бухару; согласно историку Абу Насру Мухаммеду аль-Утби в его «Китаб аль-Ямани» – «Книге воспоминаний», изначально это был Фаик вместе с кем-то еще, тогда как иранский историк Мирхонд и некоторые поздние авторы утверждают, будто хана призвал Абу Али с целью поделить между ними владения Саманидов. Ибн аль-Асир и остальные говорят, что многие саманидские военачальники и чиновники писали хану, призывая его. Как бы там ни было, он пришел и победил.