Снова в школу и иже с ним[СИ]

Похоже, небеса все–таки планировали для Лили и Джеймса Поттеров одного ребенка. Не очень умного. И в любом случае все доступные мозговые ресурсы достались Гарри…

На Слизерин я, кстати, прошел исключительно потому, что Шляпа плохо выносит бесконечное нытье на одной ноте. Да–да, для Гарри Поттера — «Только не Слизерин», для Мэтью Снейпа — «Только в Слизерин, ну пожааааалуйста».

Итак, подобьем итоги: на своем факультете я — изгой, на всех уроках — аутсайдер, ибо больше занят разглядыванием Поттера. Девушки нет, друзей — нет, мозгов — нет, здравого смысла — нет, вкуса — нет… населен роботами. В виде здоровенных тараканов. Кажется, именно они до этого момента заменяли мне эти самые отсутствующие мозги.

Печально, однако.

Наверно, стоило впасть в депрессию, но Поттеры… или Снейпы… в общем, за так я унынию не отдамся.

Стоит, пожалуй, отвлечься на что–нибудь привычное, успокаивающее… Мой взгляд упал на перерытый стол, точнее — на россыпь карандашей–перьев и листков. После войны мне было достаточно сложно адаптироваться к мирной жизни, труднее всего далось миролюбие. Точнее, Снейп, вконец доведенный выходками агрессивных взрослых детишек в Малфой–меноре, идентифицировал меня как главного зачинщика и прописал мне долгосрочные занятия чем–нибудь умиротворяющим и требующим сосредоточенности. Рисованием, например. Правда, поначалу меня это не приводило в восторг, поэтому Снейп часами стоял у меня над душой и заунывным голосом зачитывал что–то запредельно скучное — или молчал, если я вяло калякал что–то на бумаге. «Калякать» оказалось более удобным и дешевым выходом из ситуации. А там я и сам увлекся…

Нормально рисовать сходу я не смог — рука поначалу дико дрожала, линии выходили или слишком вдавленными в бумагу, или едва заметными, к тому же большей частью косыми, в смысле, явно не тем, что я планировал. Я даже начал думать, что теперь мой удел — минималистические шедевры в стиле «палка–палка–огуречик» или что–то из очень–очень возвышенного абстракционизма с пафосным «я так вижу».

Но нет, после некоторых мучений на листе начала–таки вырисовываться Лили Снейп, до последнего замужества Поттер и в девичестве Эванс. Прогресс был просто потрясающим — учитывая, что у меня в прошлой жизни–то начало получаться что–то нормальное только после года попыток…

Надо сказать, рисунком я увлекся. Смотреть на фотографии — совсем не то, что видеть человека наяву, разница между безжизненной, пусть и двигающейся картинкой, и живыми эмоциями, жестами, мимикой, мимолетными взглядами, полуулыбками… На бумаге постепенно появлялась мамина уютная усмешка, ямочки на ее щеках, спокойный, но с едва заметной грустинкой взгляд, короткая прядь у виска, выбившаяся из наспех завязанного утром хвоста…

— Мэтт?

Я даже не заметил, как в комнату вошла мама.

— Мам? — я сразу заполошно подскочил со стула. Как–то не получается у меня к ним всем сходу привыкнуть. Особенно к ней.

— Себастиан сказал, что у тебя болела голова и ты лег спать, — обеспокоенно начала мама, и тут ее взгляд упал на стол. Она с каким–то приятным изумлением рассматривала простенький, в общем–то, рисунок.

— Просто… хотел сделать сюрприз, — не сразу нашелся я с ответом.

— Ты раньше не говорил, что рисуешь, — она, взглядом спросив разрешения, взяла со стола лист.

— Таился ради этого выражения лица, — растерянно улыбнулся я. — И сюрприза. И стеснялся. Мы можем поговорить об этом как–нибудь потом? — когда я придумаю что–нибудь относительно правдоподобное…

— Это потрясающе, — мама покачала головой и неожиданно крепко обняла меня. — Спасибо, мне очень приятно…

Я смог только пожать плечами. Мама отстранилась и задумчиво потерла щеку.

— И давно ты рисуешь?

— Ну, сравнительно, — врать откровенно не хотелось, но и говорить «уже лет пятнадцать» явно было не лучшей идеей.

— Это очень здорово, правда, — мама несколько секунд на меня гордо смотрела, потом скорчила легкомысленную гримасу и еще раз обняла меня. — Ты очень талантлив, Мэтью, — на это я промолчал. — Ладно, юный Леонардо, ты окажешь нам честь и спустишься к ужину?

— Да, конечно, — я торопливо кивнул, мама, взяв меня за руку, направилась на кухню.

Ужин был очень похож на завтрак, с той поправкой, что теперь обсуждалась дневная прогулка, то есть я со спокойной душой мог молчать или спрашивать о каких–то деталях. Приходилось делать второе — меня упорно вовлекали в беседу. Про мои внезапно прорезавшиеся художественные таланты не было сказано ни слова — мама, очевидно, приняла близко к сердцу слова про сюрприз и «как–нибудь потом», правда, от частых гордых взглядов не воздерживалась.

В целом вечер прошел тихо и уютно. За ужином и повторной коллективной чисткой кухни последовали мирные посиделки в гостиной. Ну и, конечно же, сон.

Ложился спать я с легким сердцем. Прежде всего благодаря своей стрессоустойчивости, ну и с неким подражательством одной небезызвестной темноволосой стервозе — я решил, если придется, побеспокоиться обо всем завтра. Кроме всего, во мне чудесным образом жило две надежды — на то, что я завтра проснусь собой и на то, что теперь я буду каждое утро просыпаться здесь.

Просыпаться долго не хотелось. Я валялся на кровати, не открывая глаз и, как это ни парадоксально, ждал будильника. Что могу сказать — будильник не спешил.

В конце концов я все же решился открыть глаза, и с неким внутренним противоречием узрел родной бежевый потолок. Ну… сон. Что ж, это было достаточно приятно и поучительно…

Я натолкнулся взглядом на часы и озадаченно нахмурился — на них было три часа, окраска вида за окном недвусмысленно намекала либо на ночь, либо на конец света, либо на эпичное затмение. По крайней мере, я понял, почему будильник не звонил.

В комнате все было по–прежнему, кровать не двигалась, тумбочки злодейски стояли в засаде, беззаветно поджидая возможности ушибить мне пальцы ног, телевизор на стенке безучастно пялился на пол черным чуть поблескивающим провалом, портрет Флер и тот мирно стоял в уголке. Я в очередной раз откинул простыню, защищавшую полотно от лишнего света, и посмотрел на картину. Забавно, на карандашном рисунке Флер неизменно получалась искренне улыбающейся, с задорной хитринкой в глазах, а вот слой красок сделал ее холодной и колючей, с хищной, хоть и все еще приятной ухмылочкой и ледяным издевающимся взглядом… Карандашные версии у меня всегда были добрее и человечнее, чем они же, обросшие краской (эти были, как правило, с холодом и скрытой агрессией). Не знаю, почему так. Дафна, Драко и Блейз время от времени пытались задвинуть на эту тему какое–то поэтичное объяснение, но я никогда к ним не прислушивался.

На всякий случай выглянул в окно еще раз, даже высунулся наполовину. Выяснилось, что уютный экстерьер дома был дополнен симпатичным белым контуром на асфальте прямо под моим окном.

— Надо хоть узнать, кто тут суицидом переувлекся, — пробормотал я себе под нос.

— Ты, — со смешком заметили откуда–то из–за спины.

— Вы посягаете на частную собственность, — проинформировал я визитера, спокойно оборачиваясь. Поправочка — визитершу. Хрипловатый низкий голос, хоть и был опознан мной как женский, все же заставил повременить с окончательными выводами, но зря. Итак, неподалеку от дверного проема, опершись спиной на стену, стояла невысокая брюнетка в темном брючном костюме. Лицо с тонкими, чуть неправильными чертами сейчас выражало причудливую смесь фальшивого сожаления и неагрессивной издевки. Женщина небрежно обмахивалась газетой («Пророк», кажется), которую держала в правой руке, а левой ловкими неосознанными движениями вертела брелок, кажется, с боевой косой — точно рассмотреть не удалось.

Одна проблема — конкретно в этой квартире после того, как были произведены все ремонтные работы, никогда не было ни одной живой души — кроме меня, разумеется.

— Несомненно, ты засудишь меня за это, — покаянно фыркнула она, забавно приподняв брови домиком, и тут же легко улыбнулась: — Я могу сказать в свое оправдание, что принесла газету?

— С каких пор газета стала достаточным поводом для вторжения в чужой дом? — иронично спросил я, присаживаясь на подоконник.

— Газета? Никогда им не была, я думаю, — брюнетка оттолкнулась от стены и внимательно посмотрела на меня. — Но информация всегда считалась ценной, не так ли? — и она бросила мне «Пророк». Пришлось даже соскочить с подоконника, чтобы его поймать…

Подозрительно покосившись на незваную гостью, я развернул газету. Прочитал заголовок. Сложил обратно.

— Это что, серьезно?

— Вполне, — невозмутимо кивнула брюнетка.

— Поразительно. Как мне, кстати, тебя называть? — спохватился я. Правила приличия никогда не были моей сильной стороной. Я по сей день почтительно выкаю нашему нынешнему Министру, потому что никак не могу запомнить его имени…

— Уверена, — хмыкнула она, — что у тебя уже готово около сотни прозвищ с самыми разными направленностями. Не стесняйся, выбирай любое.

— Ладно… — я покачал головой, еще раз развернул газету и выразительно прочитал: — Гарри Джеймс Поттер, кавалер ордена… так, это неинтересно… а, вот: …и успешный юрист прошлой ночью выпал из окна! Кто этому вообще поверит?! И кто устроил этот фарс?

— Отвечая на твои вопросы… Поверят в это все, так как, видишь ли, это суровая и беспощадная реальность. Твой труп уже даже освидетельствовали и даже сожгли, чтоб ты случайно не воскрес. А устроила… Ну, — она покаянно взглянула на меня и с тяжким вздохом произнесла: — Я.

— Ты, — я кивнул. Брюнетка, видимо, про себя искренне потешаясь, серьезно кивнула в ответ, я, движимый непонятным упрямством, кивнул еще раз… С минуту мы сосредоточенно обменивались кивками. Наконец, я опомнился: — А ты вообще кто?

Брюнетка с беспросветной тоской покачала головой:

— Сколько раз ты был уже почти в моих руках, но все же ускользал… Я даже думала, что мы никогда не встретимся…

— До того, как ты сыграла финальный аккорд моей бурной карьеры, — ворчливо отозвался я, — на это были все шансы!

— Здесь ты достиг высшей точки успеха, — укоризненно посмотрела на меня она. — Хотя знаешь, было интересно наблюдать за твоими действиями, твоей жизнью. Действительно интересно. Что неожиданно дало тебе некую привилегию… Видишь ли, иногда в мирах попадаются настолько ничтожные личности, что боги их просто… уничтожают. Неяркие, несамостоятельные, живущие непонятно как и непонятно зачем. Этот Мэтью Снейп оказался таким. И когда встал вопрос — что делать с ним, вспомнили про тебя. И решили дать тебе сумасшедший шанс все переиграть…

— Вернись во времени лет на тринадцать, — сочувственно посоветовал женщине я. — Тогда у тебя есть маленький, ничтожный шанс, что я тебе поверю. Не то чтобы я сильно обижался, но рассказывать такие хлипкие сказки главному сказочнику страны, а то и больше… Я, конечно, понимаю, что вы там пребываете в искренней уверенности, что вашу всемогущую шарашку «Наверху» по судам не затаскаешь…

Моя собеседница звучно шлепнула себя по лбу, не совсем разборчиво простонав что–то вроде «Кто о чем…», и, решительно тряхнув головой, твердо посмотрела мне в глаза.

Неожиданно обстановка поменялась. Вместо родных стен вокруг возникла светлая просторная комната, наполненная смехом и гомоном.

— Помнишь этот вечер?

Я осмотрелся. В креслах и диванчиках сидел неполный состав «будущего страны»: я, Малфой, Забини, Гринграсс…

— Да таких вечеров было знаешь сколько? — фыркнул я в ответ.

— А здорово было бы, наверно, оказаться в самом себе несколько лет назад, — фыркнул внезапно Забини. — Столько времени сэкономить можно, да и над всеми вами поиздеваться всласть…

Его фраза тут же спровоцировала бурное обсуждение предпочтительных сроков и личностей, в которых можно оказаться, за шутками зазвучали дьявольские планы по завоеванию мира и причинению добра.

Я помнил этот вечер.

— Эй, ребята, — лениво вмешалась моя копия, чуть даже привставая с кресла. — Ну что вы говорите такие масштабные вещи, кто что когда должен сделать…

— Я понял твою мысль, — повернулся я к брюнетке.

— На самом деле, знаете что? Если меня вдруг закинет в новую–другую–чужую жизнь…

— Но не думай, что это освобождает тебя от объяснений ситуации.

— …Независимо от возраста, обстоятельств, долгов и обязательств, окружающего мира и точки отсчета, невзирая ни на что!..

— Тебе просто удалось отложить разговор в этот раз. Только в этот, — брюнетка закатила глаза и кивнула. Я обернулся к своему расслабленному двойнику, который уже поднимал бокал в честь спонтанного тоста. Я уже чувствовал, что просыпаюсь под этот тихий смех и чуть торжественный звон стекла.

Последние слова мы договаривали с ним вместе.

— Я проживу эту жизнь в свое удовольствие.

Глава вторая, прогулочно–финансовая

Да, давненько я не бодрствовал в шесть утра. Ну, если не считать тех случаев, когда я на этот момент просто еще не лег спать…

Итак, в несусветную рань я стоял, игнорировал зверский голод и придирчиво разглядывал себя в зеркало. Очень придирчиво.

Ну, волосы можно подстричь. Без очков я даже смотрюсь более легкомысленным и молодым, если, конечно, эти слова в принципе применимы к четырнадцатилетней сопле, коей я являлся. К слову о соплях — я задрал рукав футболки, согнул в локте и напряг руку. Хм. Вчера я показался себе каким–то менее массивным. Мягко говоря. Ан нет, в этом теле все же было какое–никакое, а мясо.

Мда, мне необходимо поесть, а то уже мысли с людоедским уклоном пошли…

И вот, тихонько орудуя ножом на кухне, я прикидывал свои планы и возможности в сложившейся обстановке. Впрочем, какие планы? План один — расслабиться и получать удовольствие. Ну и помалу готовиться к феерической гадости, которую запланировали или внезапно для себя обнаружили товарищи, которые меня сюда и переправили.

В общем, все как всегда. Наслаждаться жизнью и быть готовым к неожиданностям.

Как вести себя? Да как обычно, так, как я привык. Не сразу, правда, сначала надо будет, пожалуй, решить парочку вопросов, да и придумать толковые оправдания на все случаи жизни… Но это точно не составит проблемы — в конце концов, я ведь выдаю придуманное и желаемое за действительное на профессиональном уровне. Как–никак, фальсификация жизни — моя работа.

Поедая гигантский бутерброд, я с удовольствием просчитывал количество непоняток, коэффициент настороженности и примерную степень раздражения тех, кого так или иначе затронут мои действия. Особенно реакцию на «сильно изменившегося за лето» Мэтью Снейпа.

Люди, в сущности, мне не очень интересны, я почти самодостаточен и способен функционировать в гордом одиночестве. Но удивлять кого–то — это сродни наркотику. Ради минутки триумфа иногда стоит терпеть годы. К тому же есть те, без кого я действительно не могу чувствовать себя комфортно. Друзья, семья, свои — называйте как хотите.

Придя к окончательным решениям по поводу предстоящих мероприятий, я задумался насчет текущих дел. Вспомнилось, что скоро вроде как всеобщий подъем в доме Снейпов. Ну, раз уж я не сплю… и это все–таки моя семья… к тому же братишка младший…

Спешите видеть, дамы и господа. Впервые за многие–многие годы на арене Гарри Поттер с фирменным и неустаревающим номером «Готовка завтрака».

Сказать, что обитатели дома в Паучьем Тупике удивились — это просто не сказать ничего. Судя по их реакции, до этого утра я с суеверным страхом шарахался от плиты, пытался сжечь сковородки на священном костре и искренне полагал, что готовка — не просто не мужское занятие, а и вовсе не приличествующее и оскорбительное действие для любого хоть сколько–нибудь похожего на человеческое существа.

Хм, пусть лучше будет «удивились».

После завтрака я не стал терять времени зря и, изящно увернувшись от попытавшегося было заговорить со мной Снейпа, словил в гостиной маму и отпросился у нее на денек погулять в Косом. Снейп, подошедший за мной, было заикнулся о какой–то запланированной загодя культурной программе, в которую мое спонтанное предложение не совсем вписывалось, но внезапно кардинально изменил свое мнение и горячо поддержал меня. Они с мамой переглянулись, с энтузиазмом покивали и похвалили мою инициативу. Правда, радость и гордость за активного сыночка не помешали им благополучно сгрузить на меня Себастиана. Чета Снейпов выдала мне на руки мешочек с деньгами и в считанные минуты покинула дом, а я все стоял в гостиной и пытался понять: что это вообще было и кто от кого все–таки сбежал? Впрочем, на последний вопрос ответ явно был очевидным.

От ступора меня отвлек Себастиан, подергавший меня за локоть с требовательным:

— И?

Пришлось в темпе собираться и выводить ребенка на прогулку.

— Как будем добираться? — деловито спросил меня братишка, когда я снова спустился в гостиную. Причем мальчик с явным недовольством косился на камин.

— На самых фееричных тошнотиках двадцатого века, — я завлекающе махнул рукой и последовал на улицу, убедившись, правда, что мелкий, всем своим видом выражая «мне просто надо пережить этот день», плетется за мной. М, сразу видны любовь и взаимопонимание в семье…

Впрочем, это и неудивительно. С Себастианом я до этого общался холодновато, в основном потому, что не испытывал особого восторга по поводу его появления и ревновал к нему родителей. Хотя стоило скорее восхищаться.

Я, кстати, вчера ошибся с оценкой его возраста — Себастиану было на самом деле всего десять лет. Но вел он себя намного взрослее. Да и выглядел — темные тона в одежде, серьезное выражение лица и сдержанность в эмоциях прибавляли ему пару годков. Ну и говорил он достаточно здраво. Не без ехидности, но все–таки здраво.

Например, когда мы вышли из «Ночного Рыцаря», он, несмотря на стойкий зеленоватый оттенок лица и сумасшедшие глаза, только твердо посмотрел на меня и сказал:

— Назад лучше камином…

Проблема возникла там, где я ее, после недолгих размышлений, и ожидал. Мы зашли в кафе Фортескью, я заказал Себастиану несколько ведер разного мороженого, сам не удержался и слопал креманку фисташкового, и, наконец, приступил к делу. Надо сказать, Себастиан насторожился еще на моем щедром «Что хочешь».

— …Какого черта я должен оставаться здесь? — с негодованием возмутился он.

— Так, Себастиан, следи за языком! — рефлекторно вскинулся я.

— Ты же не следишь, — сходу резонно окрысился он, а я подумал, что в следующий раз надо спотыкаться молча. И не комментировать поездку в автобусе.

Не имея опыта в воспитании детей, я даже не сразу нашелся с ответом.

— Ну, — сказал я, стараясь казаться уверенным, — я же не могу лгать матери, — Себастиан потерялся уже на этом моменте, ошарашенно глядя на меня и отчаянно пытаясь понять, к чему я веду. — Что я ей скажу в ответ на вопрос «Ругается ли Себастиан?», что вообще могу сказать? К тому же привыкай говорить нормально, бывает, что не удается прямым текстом высказаться без последствий, — деловито поделился я с ним бесценным жизненным опытом.

— И как же непрямым текстом сказать человеку, что он кретин? — со скепсисом осведомился мальчишка.

— Многоуважаемый сэр, — высокопарно ответил ему я, салютуя воображаемой шляпой, — должен признать, что потрясен вашим интеллектом, — и фиглярский поклон.

— А почему «многоуважаемый»? — полюбопытствовал Себастиан, отсмеявшись.

— Мы все же помним о вежливости. К тому же, к примеру, твой гипотетический собеседник себя скорее всего уважает, существует также немаленький шанс, что у этого парня есть домовой эльф, а они хозяев в большинстве своем уважают. Уже множественное число.