Коротко о главном

Борьба неравная, практически в одиночку. Борьба и за себя, и против себя. Борьба трудная и потому, что сам борющийся от стандартов «правильности» не свободен. Он впитал их – и сплошь и рядом оказывается потрясенным своим несоответствием: не понимает себя, не знает, чего от себя ждать и хотеть. Когда его авторитетно определяют как больного – он вынужден этому верить, поддается внушению. А если не верит, то его, естественно, считают совсем больным. Связи с «правильным» миром оскудевают…

Этот замкнутый круг может разомкнуться, если один из «правильных» возьмет на себя труд вживания. Если поможет «неправильному» всего прежде принять себя, удостовериться в праве на жизнь. А затем – выйти на свой путь развития и самореализации, обрести свой смысл жизни. Это, собственно, и есть настоящая психиатрия.

Страхи, фобии, ипохондрии, навязчивости, неврозы результат внешних воздействий, каких-то тяжелых переживаний – или больше определяются типом человека, его склонностью, расположенностью?

– И то, и другое – в разных пропорциях от случая к случаю. Некоторые люди с рождения расположены к страхам, к навязчивым состояниям – склонности эти проявляются уже в юном возрасте, иногда с раннего детства. Таким людям требуется не просто психотерапия и психологическая помощь, но о б у чающая помощь – обучающая обращению с собой, сообразованию со своими особенностями. Иногда для этого требуется не один год…

Часто приступы панических атак и всевозможные фобии начинаются с какого-то воздействия извне: интоксикация, инфекция, травма или сильный испуг…

Первый удар – внешний. А вот дальше идет все уже изнутри, без уловимых внешних причин, и мы говорим, что приступы – невротические.

В чем отличие?.. При «первом ударе» организм боролся с действительным врагом – и сообщал об этом мозгу, который сообщение постарался запомнить. А дальше пошла борьба с врагом виртуальным, с его образом. С воспоминанием или с ожиданием, что для подсознания совершенно одно.

Всякое переживание, однажды испытанное (NB! – как и всякое событие в мире!), стремится себя так или иначе воспроизвести. Боль и тоска (как и радость, и удовольствие!..) из причинно-следственной связи норовят выпрыгнуть в иную реальность: в возвратные временные круги… Так клишируются состояния страха, превращаясь в фобии и панические атаки; так закрепляет себя и гневливость, и ревность, и много разных навязчивостей, и упорный неадекватный смех. По этому же механизму воспроизводятся и аллергические реакции, и всевозможные влечения, и неудачные любови, и так называемые фантомные боли, когда болит то, чего уже нет…

Как научиться с этим справляться?

– Самый общий прием работы с возвратными состояниями – переполюсовка, она же плюсование: переигровка с положительным результатом.

Вам не повезло, у вас случилась автомобильная авария, вы получили травмы, потом поправились, но потеряли уверенность, боитесь снова садиться за руль, даже подойти к машине не можете?.. На машинах реальных или воображаемых, на игрушках – разыграйте со своим инструктором или игровым партнером ситуацию, приведшую к аварии, как можно ближе к тому что случилось, но с благополучным поворотом событий в самые последние, решающие мгновения – вам удается успеть среагировать, свернуть, избежать столкновения. Переиграйте раз, другой, третий, десятый – варьируя обстоятельства… Особенно хорошо будет, если некоторые переигровки будут комическими, позволят вам над собой посмеяться. Страх уйдет, уверенность возвратится.

Игровое плюсование может помочь справиться не только с всевозможными страхами, но и с инертными «сценариями неудачи» в любовных отношениях и в работе, с возвратной душевной болью после психических травм…

Душевная боль и душевная болезнь – так близко звучит – одно и то же?

– Конечно же, нет.

Душевная боль – обычное человеческое состояние, норма нашей несовершенной жизни. А душевная болезнь – состояние саморазвивающееся, с событиями внешней жизни может быть связано, но не линейно, не однозначно.

Страдания душевнобольного и обстоятельства его жизни – два сообщающихся, но не сливающихся мира. Кому-то плохо оттого, что он профессионально не преуспел, оттого, что мало денег, заели долги или жена бросила.

А кому-то худо, невыносимо жить и при всех успехах и полном, казалось бы, благополучии. Вот как раз такие люди и могут быть названы душевнобольными в строгом смысле этого слова. У них может быть яснейшее осознание всего, что происходит в мире и с ними самими, но поделать с собой они ничего не могут, если не получают помощи извне или не овладевают способами самопомощи.

– Что нужно делать, чтобы сохранить здоровую психику, чтобы душа была здорова?

– Ответить одним глаголом?

Пожалуйста.

– Развиваться.

Профессиональный оптимист?

психолог: каков есть? – каким быть?

Психологи выпили. Один другого спрашивает:

– Ты с-с-себя уважаешь?

Из наблюдений

В словаре по психологии не оказалось слова «смысл».

Факт

– Доктор, у меня болит жизнь.

Пациент

– Леви? Какой Леви, психолог?.. Второй ряд налево.

В книжных магазинах мои книги обычно стоят на полках раздела «Психология». Прилепилось, ничего не поделаешь: если Леви – значит психолог. Если психолог, то, возможно, в общем ряду и Леви…

Еще со времен службы в клиниках и диспансере моя врачебная работа сама собой, по логике жизненных связей, начала перетекать в психологическую, с постепенным смещением приемного потока из области психопатологии в поле (или как лучше сказать? – зону?..) условной нормы. Болезни потеснились проблемами. Не отступили, но потеснились.

Пришлось поработать в должности старшего научного сотрудника в двух столичных академических институтах психологии – Академии Наук и Академии Образования. В одном занимался психологической реабилитацией ветеранов афганской войны, в другом – семейно-психологическими проблемами и детьми. В девяностых организовал собственный психолого-психотерапевтический центр, занимался практикой самой разнообразной, разрабатывал и проводил социо-психотренинги, бизнес-тренинги и прочая.

А еще до всего этого в минздравском институте психиатрии вместе с профессором Айной Григорьевной Амбрумовой и моим другом доктором Валерием Павловичем Ларичевым (ныне отец Валерий, священник) создавал первую в стране врачебно-психологическую лабораторию по изучению и предупреждению самоубийств. Первый телефон доверия, первый кризисный стационар – наши детища. Работая с людьми, совершившими попытки самоубийства или близкими к суициду, мы убедились, что клинический диагноз «депрессия» применим лишь к меньшей части из них. А вот невыносимая душевная боль – психалгия, как я назвал ее, – мучает почти всех. Патология – примерно в четверти случаев; остальные три четверти – просто жизнь, болящая жизнь…

Одна десятая сапога

солянка из интервью

Психолог и психотерапевт – совпадает ли? Должно совпадать, или не обязательно?

– Не обязательно, но желательно. Психологом я зову человека, умеющего видеть теневые личности другого – хотя бы часть скрытого пространства души. А психотерапевтом – того, кто умеет делать это пространство светлым, просторным, радостным, гостеприимным.

Психотерапевт должен быть психологом, и хоро шим, толковым – не по диплому, а по сути, практически: должен понимать психологию тех, с кем работает, иначе психотерапии не получится. Есть сильные психотерапевты и без психологического образования, и без медицинского – знаю таких среди педагогов, среди юристов, среди массажистов, парикмахеров, официантов, таксистов, сантехников…

А психолог может быть или не быть психотерапевтом – в зависимости от сферы, в которой работает, от задач, которые выполняет.

Психологи, занимающиеся кадровой работой, профессиональным отбором, тестированием – отнюдь не психотерапевты, скорее наоборот. Равно как и психологи, обслуживающие закрытые ведомства, политику и рекламу.

Если же психолог работает с людьми не ради дяди, который платит, а ради самих людей – допустим, психолог школьный, производственный или спортивный – и работает добросовестно, он оказывает и психотерапевтическую помощь, должен оказывать. Иначе это не психолог, а пустое место.

Психолог и врач – какие совпадения, какие различия?

– При огромной разнице в образовательной подготовке немалые пересечения и совпадения в практике. Врач должен знать анатомию и физиологию в ее развитии – строение и биодинамику организма. Психолог обязан разбираться в строении души и в ее жизни во времени – психодинамике.

И тот, и другой должны понимать, какие влияния оказывает одно на другое.

Врачу при любой специализации нужно знать азы психопатологии, основы индивидуальной психологии и характерологии и – это главное – владеть навыками если не психотерапии, то хотя бы лишь психологического позитива – положительного влияния на пациентов. Психологу – тоже. Чем психологичнее врач, тем более врач. Чем врачебней психолог, тем более психолог. Идеал – полное слияние того и другого в одном лице. Примеры: Авиценна, Корсаков, Корчак, Франкл.

Какая проблема или жизненная ситуация в психологической практике и психотерапии – самая частая?

– Недостаток любви, ошибки любви, любовная слепота, любовные драмы. Кабинет психолога или психотерапевта с полным правом может именоваться травмопунктом любви. Не только половой – и родительско-детской, и всякой иной…

Еще стоит заметить, что примерно в половине обращений по поводу какой-то проблемы проблемой оказывается не проблема, а отношение к ней. Простейший пример: краснение на людях. Как только удается убедить человека, что краснеть не стыдно, краснеть – нормально, даже хорошо, краснеть лучше, чем не краснеть, – краснение исчезает.

Режиссеры говорят: «театр начинается с вешалки». А практическая психология, психотерапия? С чего начинается психологическая диагностика и психологическая помощь?

– С вопроса.

– ?..

– Вот видите – сперва вы мне задали вопрос словами, потом молчанием. И тем, и другим передали важную информацию. Человек, задающий вопрос о какой-то трудности, самими словами вопроса – или их отсутствием – часто показывает и ее неосознаваемую причину или целый сгусток причин: контекст.

Мама спрашивает: «Как добиться от сына внимательности к урокам?»

Контекст: «У меня не хватает ни времени, ни душевных сил жить с сыном весело и дарить ему свою любовь щедро, выразительно и изобретательно – так, чтобы это его оживляло и вдохновляло. Чем мне заполнить ту скуку, которая царит у меня дома? Как добиться внимания и любви мужа?..»

Как врачу трудно бывает обследовать больное место пациента – оно непроизвольно защищается болевыми рефлексами и мышечным напряжением – так психологу трудно подобраться напрямик к больному месту души: оно скрывается вольными или невольными психологическими защитами, к нему и сам Обратившийся не может притронуться, не может с достаточной ясностью осознать…

Вот почему обычно вопросы психологу задаются не по существу, скользят мимо сути, а иногда и вовсе уводят не в ту степь.

Точно, прицельно заданный вопрос – редкость и немалая ценность. Если человек сумел попросить о психологической помощи правильно, то это означает, что помощи ему уже почти не требуется – правильная просьба обладает свойством самоисполнения. В правильной постановке вопроса уже заключен если не ответ, то его зачаток, зерно, из которого может произрасти древо новой судьбы…

Что важнее для психолога и психотерапевта: знания, образованность, обученность делу – или талант, дарование?

– То и другое плюс дарование и обученность нравственные. Не «или – или», а «и – и».

Талант практического психолога проявляется очень рано, иной раз уже с пеленок, ибо пробуждается самыми что ни на есть жизненными потребностями и упражняется непрестанно. Ядро этого дарования, основной навык – умение просчитывать наперед состояния и поведение других и опережающе выстраивать стратегии и тактики собственного поведения соответственно желаемому результату. Это я и назвал «искусством быть Другим». Искусство столь же драгоценное, сколь и опасное.

Достаточно ли для понимания людей медицинского опыта и психологической практики? Ведь жизнь все-таки шире…

– Разумеется, несравненно шире. Чтобы иметь основания считать, что ты в какой-то мере приближаешься к пониманию людей, нужно вдобавок к практике врача и психолога поработать не менее чем на пяти совершенно разных работах, походить в трудные походы, поездить по свету, пожить и в российской деревенской глубинке, и за границей, отбыть срок не менее чем по семь лет не менее чем в трех брачных союзах, воспитать не менее троих детей, побродить по правительственным коридорам, побывать несколько раз в больнице в качестве больного, в морге для начала в качестве наблюдателя, в театре в качестве зрителя и актера, в суде в качестве истца и ответчика, в армии в качестве солдата, в тюрьме в качестве заключенного…

Мой опыт включает все вышесказанное, кроме последнего: в тюрьме побывал только в качестве исследователя, изучал агрессивность и суицидальность осужденных за тяжкие насильственные преступления.

При таком богатом жизненном опыте вам, наверное, можно уже писать учебник правильной жизни, житейской мудрости?

– Упаси Боже. В моем личном опыте около девяти десятых составляют образцы того, как не надо жить.

Вам не боязно признаваться в этом? А как же авторитет, доктор? Сапожник без сапог…

– Ну не совсем: одна десятая сапога все-таки есть. А те, кто считает, что без сапог на всю длину ног и выше лечить людей и книги писать неприлично, пусть, натянув свои сапоги, лечат и пишут сами. Если к прочим смертным подходить с такими же привычно-завышенными ожиданиями, как к священникам, психологам и врачам, то окажется, что немногие двуногие оправдывают звание человека.

Читатели замечают, что в своих книгах, особенно новых, вышедших в этом тысячелетии, вы редко и неохотно даете четкие рекомендации для таких-то случаев и таких-то… Некоторые даже считают это вашим недостатком, хотят от вас большей определенности, больше рецептов, приемов…

– Побольше «как» – да-да, знаю… Не только в книгах, но и на приеме стараюсь по возможности не рыбками выуженными кормить, а вручать удочки и побуждать удить самостоятельно. Авторитарный, категоричный совет-внушение дать очень легко, особенно тому кто уже заработал некоторый авторитет. Это-то и опасно, этого, повторяю как заклинание, и нельзя себе позволять, нельзя на это вестись, как бы ни провоцировали. Человек – существо столь сложное и непредсказуемое, что даже в наияснейших случаях нельзя давать однозначные советы без риска грубо промахнуться.

Ну а как быть с теми, кому удить рыбку самостоятельно не удается, кто безнадежен? Таких остается лишь утешать?

– Кого и утешить, а кого навести на возможность смысла… Расширить обозреваемое пространство реальности, показать варианты. Человека часто приходится убеждать в том, что в кулаке судьбы всегда зажаты по меньшей мере две спички: длинная и короткая. Надо только суметь разжать этот кулак и совершить открытый, осознанный выбор.

А можете ли сказать, каким нельзя быть психологу?

– Чувствую, ждете от меня парадоксального ответа. Он и не может быть иным: непредсказуемость – наша профессиональная обязанность. Психолог не должен ни в коем случае быть таким, каким его ожидают видеть. В частности, распространенное мнение, будто психологу нежелательно быть дураком – или лохом, это теперь синонимы – я категорически отвергаю на личном примере: справляюсь, как видите. По моим личным наблюдениям количество дураков среди психологов раза в четыре превышает аналогичный показатель среди продавцов винно-водочных изделий.

А если серьезно, если вытягивать на афоризм – то ловите: психологу нельзя быть психологом. Или, как сказал один мой пациент, психологов нужно изолировать от людей.

Душеведы и душееды, или психология и псинология

из он-лайн беседы

Владимир Львович, мы тут спорим, кто должен заниматься психотерапевтической помощью, кто на это имеет больше прав – врач или психолог? Врачи обвиняют психологов в неумении диагностировать у своих клиентов психические отклонения и болезни, в причинении им вреда неуместными психологическими манипуляциями, в трепотне, в обморочивании, «психоложестве» вместо реальной помощи. Психологи «катят бочки» на врачей за их психологическую неграмотность, за неумение видеть психологические проблемы и понимать суть человеческих отношений, за гипердиагностику и ложные диагнозы, в том числе в коммерческих побуждениях… Вы и врач, и психолог – что скажете?

– Скажу, что правы и те, и другие, и всяк кулик хвалит свое болото. Скажу и то, что по здравому смыслу медицинские методы и психологические нисколько не исключают друг друга – а могут и должны сочетаться и взаимодополняться.

Пропорция и применимость в каждом случае определяются индивидуально. Такое определение трудно производить людям, имеющим лишь одну узкую специализацию – либо клинициста, например, либо психолога-тренингиста. Один видит в человеке «пациента», другой – «клиента», каждый по-своему прав, но прав недостаточно. В тяжелых случаях наблюдаем ярко выраженный профессиональный кретинизм – одномерный, даже одноклеточный подход к человеку.

Какой вы видите выход? Что нужно сделать, что бы люди получали помощь «душеведов» на высоком профессиональном уровне?

– В вопросе «что нужно сделать?», мне кажется, не достает местоимения: «кому?». Кто должен что-то сделать, чтобы у нас в стране было много хороших и добросовестных психологов, психотерапевтов и психиатров?.. Правительству не до этого. Бизнес-структуры заняты только своими интересами. А система образования, включая психологические факультеты институтов и университетов и медицинские институты, кадровым потенциалом, достаточным для качественной подготовки следующих поколений людей, помогающих людям, не располагает. Только отдельные личности ведут врачебно-психологическую практику на высоком уровне, таких специалистов можно пересчитать по пальцам. В массовом масштабе царствует невежество, беспомощность и шарлатанство.

Почему так получилось?

– До революции в России возникла прекрасная школа клинических психиатров, она была частью большого поколения русских врачей, ведших свое начало от земской медицины, от таких имен как Боткин, Мудров, Корсаков. Доктор Чехов был из того же ряда…

Психиатры этого поколения были и прекрасными психологами. Они тщательно исследовали человеческие индивидуальности и характеры; помогали не только больным людям, но и весьма многочисленным так называемым пограничным пациентам, чьи состояния колебались между нормой и патологией. В революционное время были попытки привить на российскую почву некий суррогат психоанализа – не покатило, не привилось. Зато некоторое время и при советской власти продолжала работать тепловая энергия великой русской клинико-психологической школы. Мне повезло вскочить на ступеньку заднего вагона уходящего поезда: я учился у последних живых мастеров психиатрической школы Корсакова, Сербского, Ганнушкина, Краснушкина…

Сейчас этот алтарь, увы, опустел. Что же до внемедицинской практической психологии, тяготеющей больше к социальным проблемам, то тут у нас солидной школы никогда не было. С воцарением правящего идеологического монстра всякая психология, ставящая себе целью реально помогать людям, оказалась на долгие годы под запретом. Вместо нее прозябала некая абстрактная наука, именовавшая себя психологией и ограничивавшаяся исключительно теоретическими выкладками.

Но как только давление идеологического пресса начало ослабевать, в огромную нишу социальной востребованности устремились первые когорты людей, взявшихся помогать другим людям в их трудностях и проблемах разнообразного свойства – от поиска секс-партнеров до поиска смысла жизни. Оказались тут и психологи с университетским или педагогическим образованием, и некоторые врачи, и люди с дипломами из технических вузов, и всякого рода сомнительные личности и с дипломами и без дипломов. Кто называл себя психологом, кто экстрасенсом, кто колдуном…

Довольно быстро сформировалась целая отрасль бизнеса, которую ваш покорный слуга наименовал психобизнесом. Я не утверждаю, что все люди, занимающиеся психобизнесом, – шарлатаны и вредят людям. Попадаются и люди талантливые и добросовестные. Но все это пока, в основном, самородки и самоучки. Я верю, что творческие объединения этих людей в недалеком будущем смогут образовать настоящие школы преемственных психологов-практиков.

С чем для вас ассоциируется слово «психология»? Дайте, пожалуйста, не определение, а ассоциативный ряд.

– Этот ваш вопрос уже больше похож на анкету для пациента, но все же отвечу. Признаюсь, недолюбливаю я слово «психология». Первая встреча с этим термином произошла в десятом классе школы, когда одно полугодие нам почему-то взялись преподавать этот предмет, и вел преподавание учитель-олигофрен, который и слово-то «психология» выговорить не мог, все у него получалась какая-то «псинология». Так что и поныне первым словом в ассоциативном ряду у меня возникает слово «пес» – простите, уж каков вопрос, таков и ответ.

С широко открытыми ушами…

из интервью для газеты «Московский комсомолец»

– Часто ли на приемах вы сами чувствуете себя испытуемым? Пациенты пытаются вами манипулировать?

– А как же. Еще как. Чаще – сами того не сознавая. Многие пытаются сделать психотерапевта своим мусоропроводом. Иногда попадаются психологические вампиры или, как я их называю «сосунки». Не хотят вылечиваться, а хотят лечиться. И не лечиться, а только регулярно хаживать на прием. Когда я только начинал, меня вечно переигрывали такие прилипалы, и после общения с ними я чувствовал себя как крепко выжатый лимон.

Очень типична «обратная манипуляция». Пациент старается проманипулировать мной, чтобы я проманипулировал им или кем-то из его близких. Недавно приходила одна дама. У ее сына душевное расстройство. Мальчик склонен к бродяжничеству, часто исчезает из дома на несколько суток, ездит по своим любимым автобусным маршрутам, неохотно возвращается. Вместо того, чтобы искать, что именно гонит мальчика из дома, и как сделать домашнюю жизнь для него более привлекательной, дама умоляла: «Загипнотизируйте его, чтобы он не убегал! Или загипнотизируйте меня, чтобы я так сильно не беспокоилась!» Во мне она видела молоток, которым можно стукнуть по проблеме – и разом решить.

Вы говорили не раз, что для того, чтобы понять пациента, надо самому пережить то, что переживает этот человек. Что больше помогает психологу понять пациента: опыт, знания или природная способность к перевоплощению, проецированию на себя чужой жизни, способность сопереживать?

– То и другое в разных соотношениях. Даже дети могут быть очень хорошими психологами и психотерапевтами – дети, особо тонко и точно чувствующие состояние других людей. В самых немногих словах они умудряются иногда поразительно точно и вовремя сказать то, что нужно, и главное – как нужно. Особый дар – эмпатия: способность вчувствоваться в другого. Дар этот в основе – природный. Если его нет, как музыкального слуха, то и не будет, а если есть, хоть в зачатке, – можно развить.

Но неплохим психологом может быть и человек безэмпатийный. Такой человек не способен вчувствоваться в других, но может, если наделен интеллектом и наблюдательностью, вмысливаться – и близко к реальности представлять себе картины внутреннего мира людей, исходя из опыта, знаний, сравнений и логики. Психологом без эмпатии был не кто иной, как Фрейд. Не отличался, кажется, даром эмпатии и основатель гештальт-психологии Фридрих Перлз. А великим эмпатом с несомненностью был Лев Толстой. На эмпатии работал и гениальный Януш Корчак, и классик вчувствования и сопереживания – великий американский психолог Карл Роджерс…

– Что вы делаете, когда пациент явно лжет?

– Слушаю с широко открытымиушами. Не уличаю, чтобы не обрывать контакт. Могу намекнуть, что сомневаюсь в его словах. Или присоединяюсь, логически продолжаю и развиваю, доколе собеседник не упрется в тупик сам и не повернет на попятный…

Ложь приходится сознавать как реальность общения и душевной жизни, реальность, печальную как смерть, и требующую, всего прежде, трезвости. Если человек лжет, значит именно здесь лежит область его главного интереса или его душевная рана, черная дыра его жизни.

Очень осторожно, по возможности незаметно я пытаюсь «ощупывать» это место, как врач ощупывает место воспаления или опухоли. Или, напротив, ухожу от этого пространства, твердо зная, что в другой форме оно очень скоро проявит себя само…

Профессиональный оптимист

из интервью для «Психологической газеты»

Какую из своих книг вы любите больше других?

– Если бы многодетного родителя спросили, какого из своих детей он любит больше других, он ответил бы: больше других – каждого по-своему. Когда пишешь, каждую книгу любишь «больше всех», и кажется, что она-то и лучше всех получается. Время проходит – появляется самокритика, видишь неудавшееся, недостатки… Назову, пожалуй, три книги, которые я поставил бы на «призовые места» в своем личном книгопервенстве. «Нестандартный ребенок», «Наемный бог», «Одинокий друг одиноких». И еще одну свежую, которая мне самому доставила на сегодняшний день больше всех удовольствия: «Комическая атака» – о юморе с юмором.

Вы психолог-практик и одновременно писатель умеющий найти контакт с читателем, говорить с ним на одном языке. Не было желания больше писать для коллег, чтобы научить и их этому?

– Желания учить чему-либо коллег, как и кого бы то ни было, у меня никогда не было и, надеюсь, не будет. Хочется просто делиться наблюдениями, мыслями, находками, сомнениями, вопросами, чувствами… Если это кого-то чему-то учит – об этом мне сообщают иногда – удивляюсь. Что до умения находить общий язык с читателем, то оно, мне кажется, преподаваться не может. Это вопрос личной обращенности к собеседнику. Инструкциями не описуемо, не алгоритмизуемо. Учебным пособием может быть только текст, несущий такое качество.