Коротко о главном

БОЛЕЗНЕЙ – НЕТ,

ЕСТЬ РАЗНЫЕ СПОСОБЫ УМИРАНИЯ,

ОНИ ЖЕ СПОСОБЫ БОРЬБЫ ЖИЗНИ ЗА ЖИЗНЬ,

называемые болезнями, когда нам это удобно.

БОЛЕЗНЕЙ – НЕТ,

ЕСТЬ ОШИБКИ ЗДОРОВЬЯ,

болезнями называются некоторые из них.

За слова не держусь, но и не отказываюсь от них. Если человеку удобнее считать нелады с собою и миром – болезнью, чтобы самому с ними разотождествиться, размежеваться (ну и иногда – чтобы не так жестко за них отвечать…), стараюсь не отказывать ему в этом праве: болезнь так болезнь, ладно, и я буду в таких понятиях мыслить вместе с тобой, параллельно со своим пониманием. Давай, стало быть, отчуждим от себя некую часть себя – назовем болезнью. Давай подробно ею займемся.

Ты вот, допустим, сильно зависишь от алкоголя, крайнее неравнодушие. Тебе долго думалось, что здоровье твое и душа в порядке, что в твоей воле – пить иль не пить. А оказалось, что не совсем… А потом совсем НЕ… Что ж, выходит, болеем, признаем это?.. Имя у твоей болезни известное, мужское – алкоголизм, такой вот болезняк. Характер тоже известен: жадный, неотвязный, коварный, хитрый как черт. И живуч как черт – не убить, не уморить, разве только вместе с собой. Остается лишь изолировать, посадить в клетку, держать на цепи. Согласие даешь? Будешь вместе со мной воевать за себя против врага твоего, против чертова болезняка? Станешь пожизненным надзирателем его клетки? не выпустишь, не предашь себя?..

Я-то для себя знаю, что никакого такого болезняка нет на свете. Что алкоголизм – одно из проявлений природы, человеческой и животной, одна из жизненных расположенностей, склонностей. Одно из зависимостных состояний, входящих в конфликт с требованиями здоровья и общества, а с другой стороны, здоровьем и провоцируемое, обществом же и поддерживаемое. Что это и образ жизни, и образ мыслей. Что «вылечиться» от алкоголизма означает всего лишь жить – жить другим кругом своих возможностей – так, что зависимостная расположенность не задействуется, не включается.

Все эти многосложности остаются в моем внутреннем употреблении. А человек просто живет так либо иначе…

Списку скорбному вопреки

Конечно, и я тоже вместе со всеми пользуюсь этим общим существительным, и в моем скорбном списке оно значится в разных своих номинациях.

Одну мою бабушку убил сыпной тиф, другую – кишечный рак. Одного деда, инвалида войны, дважды валил инсульт, а доконал рак желудка. Другой покончил с собой в депрессии. Папу сразил инфаркт. Мама долго уходила в альцгеймероподобной мозговой атрофии (возможно, отдаленный результат рентгеновского облучения головы в юном возрасте – в те годы, не зная последствий, рентгеном лечили стригущий лишай).

У меня была куча детских инфекций, туберкулез, плеврит, несколько воспалений легких, язва 12-перстной кишки, энтероколит, панкреатит, гепатит, стенокардия, сердечная аритмия, некая опухоль, несколько переломов, контузий и сотрясений мозга. Разные гриппы, ангины, гаймориты, циститы и прочее. Была слепота на один глаз, оперирован. Неврозы, депрессии – тоже не миновали. И все это – при неплохом здоровье и работоспособности.

Работа оздоровляет. Убедился в том с особой ясностью, когда в 2002 после автокатастрофы, переломанный, лежа навытяжку на спине, написал «Приручение страха». Физически ощущал с каждой новорожденной страницей прилив восстановительных сил: какие-то пчелки дружными вереницами устремлялись из потайного средоточия духа к сломанным болящим костям, заживляли их целебным нектаром…

Стать умнее мамаши

Можем ли мы думать об ошибках природы? А если за ней – Творец, то и об ошибках Творца?..

Глядя на неисчислимое множество всевозможных врожденных уродств и генетических дефектов, на мутное море дурной наследственности, трудно удержаться от таких мыслей.

Если считать, что у природы есть цель – совершенство, гармония, красота, то приходится признать, что идет она к этой цели с огромными издержками. В природе уйма халтуры, брака и недоделок, до черта нелепостей. Понять и оправдать их можно только одним: слишком много работы, слишком широк поиск, и конца ему не видать…

Кто чаще ошибается – природа или мы, доктора? Пока – мы. Но верю, что когда-нибудь мы станем умнее своей мамаши. О папе пока не будем…

Существительное остается

– Больной Леви, в процедурную!.. Больной Леви, где вы? Больной Леви!

Я сидел среди других ожидающих очереди прямо перед дверьми процедурной. Ждал этого вызова. Медсестра выкликнула раз, и другой, и третий, а я молчал и не хотел подниматься. Не хотел не потому, что у меня все болело, и подняться было физически тяжело – я бы и на карачках пополз. Но меня назвали неправильно, меня обозвали.

Нельзя обзывать человека больным. «Мой больной», «твой больной», – говорим мы, врачи, меж собой – это ладно уж. А вот самого человека в глаза обзывать больным – преступление, маленькое, но преступление. А иногда и большое.

Внушение, скверное внушение. Неосмысленное, тупое. Или злодейское – если с намерением: запугать человека, внушить ему тревогу и страх, поставить в зависимость и драть деньги или направить, куда ему не надо…

Вот опасность главная – дурноверие. Инвалидизация самовосприятия: принятие роли больного, вхождение в эту бытность. Установка на болезнь, самопрограммирование болезни, дурная вера. Отождествление себя со своей болезнью.

– Но это же правда, я же и в самом деле болею. Я больной человек…

Болеете, да, ну и что же?.. Правда и то, что все мы – существа смертные. Основание ли это, чтобы врач, смертный врач, обращался к вам со словами:

– Смертный такой-то, пожалуйте ко мне в кабинет! Будем знать, чем больны, но не будем верить, что мы – больные.

Будем понимать болезни свои, но не будем больными себя считать и чувствовать. Будем себе говорить и напоминать: я человек здоровый с такой-то болезнью, болею, но человек я здоровый.

«Больной» – прилагательное, а не существительное. Существительное – человек. Прилагательное прибавляется и отлагается. Существительное остается.

Ода кривизне

искусство быть сумасшедшим

«Почему не могут все быть неправы, а я – прав?

Сколько всякого бреда в головах у массы народа, вы еще от этого не устали?.. И разве не было в истории Коперников и Галилеев? Разве не бредом казались в свое время многие великие открытия не только непросвещенной толпе, но и почтенным мужам науки?.. Разве не были бредами, охватившими массы людей, нацистская и коммунистическая идеологии?.. А если речь идет о вещах, которые известны данному человеку лучше, чем кому бы то ни было?.. Кому лучше знать о поведении жены, как не живущему с нею мужу? Кому как не самому человеку, знать об отношении к нему окружающих, если он долго и внимательно следит за всеми его нюансами и уже давно заметил, что за ним идет слежка?» – убеждал меня пациент, научный работник, выдающийся математик.

Я верил ему – в общем: он прав был по отношению ко всем общим случаям, кроме некоторых частных, включая и свой собственный. Не хотелось напоминать о таких жизненных вариантах, когда о поведении жены как раз муж знает меньше других – он и сам о таких вариантах знал, это его и терзало.

На бред и суда нет.

И твой бредок поместят в рядок, закричат «продается» – дурак найде

У моей кобылы сивой хоть и бред, зато красивый.

У него был грубый бред ревности и элегантный, изысканный, великолепно систематизированный бред преследования, похожий на стройную математическую теорию. Он был классическим параноиком.

По ту сторону интуиции

«Патологическая интуиция» – определил бред русский психиатр Гиляровский. Блестяще, но… Какая интуиция патологична, какая нормальна, остается догадываться. Или – уславливаться.

Стержневое свойство бреда – чувство достоверности, сопровождающее более или менее последовательные выкладки рассудка; внутренняя убедительность, безусловная, не оставляющая место сомнению. Я бы даже сказал, внушительность.

Но это чувство достоверности, эта убедительность и внушительность присущи переживаниям всякого человека и держат в своей колее любое мышление. Сколько раз на дню приходится убеждаться: люди здоровые так же непробиваемы, как и больные, так же, если не хуже, уперты в своих убеждениях, явно нелепых. Так же, как и больные, не знают, не понимают и не хотят знать и понимать, откуда берутся их изначальные интуиции, исходные положения, аксиомы мысли.

Сколько бредятины на книжных прилавках, как она прет из радио и с телеэкранов, какой бредлам в интернете… И поневоле спрашиваешь себя: в чем же разница между бредом больных и заблуждениями здоровых? Не условность ли это, не общественный ли договор в данном месте и времени – что чем считать: суеверием или бредом, религией или бредом, идеологией или бредом, враньем или бредом, интуицией или бредом, мифом, искусством, поэзией или бредом, здравым смыслом или опять же бредом?..

Кое-как различает все это, раскладывает по своим полочкам только практика. Только опыт и… Чувство достоверности, вот эта самая интуиция, которая запросто может оказаться и тем же бредом.

Во всяком бреду прячется жало истины, и во всякой истине – в ее человеческом выражении – кроется, а иной раз и торчит и кровоточит – жало бреда. Где грань между бредом и заблуждением?.. Там, где мы ее проведем – где условимся. Бредом можно назвать заблуждение, у которого нет шансов быть принятым за истину в данном месте и времени, в данной человеческой общности.

Другое определение: интуиция без обратной связи или с ложной обратной связью.

Женщина верит в колдовство и твердо убеждена, что приятельница, с которой она поссорилась, навела на нее порчу, от этого у нее «трещит голова».

Не переубедишь, что не от этого, проще присоединиться и «снять порчу» каким-нибудь псевдо-магическим, понятно-непонятным для нее, внушительным ритуалом.

Я спрашиваю себя, бред ли это, и чувство внутренней достоверности мне подсказывает: нет, в клиническом смысле не бред, хотя полная чушь. Результат внушенного предрассудка. Среда, воспитание, недообразованность, помощь желтых СМИ.

Женщина в основном более или менее адекватна, и я решаюсь «снять порчу» – вхожу в роль и как бы снимаю, заодно поднимаю настроение, подлечиваю сосуды…

А вот программист, выросший в интеллигентной семье. С детства немного замкнут, не то чтобы со странностями, но несколько на особицу. С некоего времени стал ощущать «треск в голове». Утверждает, что это сосед по лестничной клетке, давно плохо к нему относящийся, намеренно влияет на его организм. «Как влияет?» – спрашиваю. – «Ну, вы понимаете. Телепатически. Возможно, с помощью своего компа…» – «Зачем ему это?» – «В целях эксперимента. (Специфическая усмешка). Чтобы получить удовольствие от своей власти… Компьютерный вирус знаете как в программы внедряется?..» Все понятно. Дальше вероятны (хотя не обязательно) слуховые галлюцинации. Переубеждать не надо, а надо лечить, иначе все может кончиться скверно.

Диагноз, который лучше не ставить?..

И закономерно, и неудобно, неудачно, что медицина в лице психиатрии, с ее претензией на научность и объективность, пользуется как рабочим понятием этим замызганным бытовым термином, окрашенным однозначно-негативно, чуть ли не ругательством. Бред – синонимы: ерунда, чепуха, чушь, фигня, бессмыслица, нонсенс…

Пациенту можно сказать, что у него диабет или опухоль, это не нарушит контакта. Но объявить человеку, что у него бред, – значит сразу поставить между ним и собою стену. Сразу недоверие и отчуждение, а то и враждебность, включение в этот вот самый бред…

Я вплотную сталкивался с этими стенами, со всеми их выступами и проемами. Разными бывают под ними фундаменты, почвы, основы.

Один и тот же бредовый сюжет, например, – преследование, имеет неисчислимое множество разработок. Бред преследования, самый частый вид бреда, густо замешен на самой патологически-продуктивной эмоции – страхе. Происходит проекция: страх, мечущийся внутри, ищет себе внешнее содержание, ищет свой предмет (точно так же, как ищет его агрессивность, злоба) – и, конечно, находит…

Бред может возникать и на почве хронического алкоголизма или наркомании, и вследствие возрастных изменений психики, и как толкование каких-то телесных ощущений, причины которых неведомы или ведомы… Первоосновой может быть и какое-то нарушение мышления, дефект логики, иногда грубый, иногда тонкий, едва уловимый, а иногда и логика слишком логичная, упирающаяся в абсурд. «Все убеждения неправильны, – сказал тот пациент-математик. – Даже это», – подумав, гениально добавил. Еще подумав, сказал: «Я давно подозреваю, что человек – половой орган Бога».

Не содержание убеждения, не степень его несоответствия действительности, не стойкость, не безнадежность – а только личность, характер и душевное состояние человека, конкретного, вот этого человека, – определяют, может ли наш брат психиатр считать это убеждение бредом его больного сознания или чем-то иным – скажем, бредом условно здоровых членов безусловно больного общества.

Ода кривизне

Мне с детства тихо ненавистен наставник – выпрямитель истин. Моя кривая голова дозналась: истина крива. Кривится лист, кривится пламя, вода клубится облаками и в землю, что ее влечет, по кривизне земной течет. Не прям божественный порядок, и в радости небесных радуг – игра преград и гроздья дуг, и Солнце всем и враг, и друг. Во всей природе – примесь бреда, всё либо «пере», либо «недо», всё прячет переносный смысл, вкус жизни сладок, солон, кисл, плод счастья горек, снова сладок… Не прям божественный порядок, не прям! – и в яви, и во сне вся жизнь течет по кривизне. Я не люблю прямоголовых, свод неба выпрямить готовых: у них извилина одна – и та прямая как струна, а ведь струна, чтобы звенела, должна кривиться то и дело. Любить и думать головой возможно только по кривой!

Да, так – и земля крива, и жизнь крива, и развитие не по прямой идет, а по спирали, и мысль творческая однолинейной не может быть. Единственная прямизна требуется от человека: прямизна совести. Прямизна души – цветаевская «стальная выправка хребта» – внутренняя вертикаль. И у мысли должна быть прямая, вертикальная совесть. Мысль с кривой вертикалью, ведущей человека не вверх, а вниз, к звериному состоянию, и есть бред.

Дорогие мои сумасшедшие

из интервью

Что для вас означает понятие «психическое здоровье», что такое «норма»? Существует ли в принципе норма психического здоровья?

– Для человека, подробно знакомого с клинической психиатрией и неврологией, с одной стороны, а с другой – с широчайшим спектром психологического разнообразия вне клиники, вопрос «существует ли норма» звучит наивно, почти как вопрос, существует ли небо.

Правомерней спросить, что нам сегодня удобно считать психическим здоровьем, а что – отклонением от него. Отклонением до степени, именуемой болезнью, или отклонением не доходя до этой степени – а быть может, и превышая…

Норма и болезнь даже в общей медицине – понятия в немалой мере относительные и условные, а в психологии и психиатрии – в мере огромной. Есть, конечно, какие-то общечеловеческие рамки, общепонятные границы здравого смысла. В одной из своих записок Гиппократ определил самый существенный признак психического расстройства: состояние, при котором на человека не действует очевидность, действительность воспринимается искаженно, душа слепнет и глохнет, а мысль сама собою не управляется.

Здраво звучит и такое определение германского психиатра Курта Шнайдера: психопат – человек, который либо понапрасну страдает сам, либо понапрасну заставляет страдать других. Все, что лежит вне рамок этого определения, можно вроде бы считать областью нормы. Но – как посмотреть, как понимать, что такое напрасность или ненапрасность…

Здоровье и болезнь, норма и ненормальность – понятия, складывающиеся социально-исторически. Медики, давая такие определения, не свободны от общественного менталитета, от условностей своего времени. То, что сегодняшние психиатры России и Запада считают шизофренией, психопатией, неврозом и т. п., в Африке, Индии, Китае и мусульманском мире считается чем-то иным, в античном мире считалось совсем другим, в библейские времена и подавно.

Придет время – оно уже близко – когда и в зоне нашего менталитета «шизофрения», как и остальные психиатрические наклейки, уйдет в отставку, останется в словаре лишь как малопонятный архаизм, а потом забудется. Поля реальности, которые худо-бедно покрывали эти понятия, будут рассматриваться совсем из другой системы координат.

Уже после первых двух-трех лет работы в психиатрии я понял, что не смогу помогать людям, если буду вслед большинству коллег принимать психическую норму за абсолют и непреложный стандарт, а что вне того, то от лукавого – от ненормальности, от болезни. Главной вехой моего развития как психиатра стало понимание многомерности душевной жизни и многообразия психического здоровья. Не все виды здоровья вписываются в социальную реальность, не все и должны вписываться. Не всем нужно быть так называемыми нормальными. Есть отклонения, необходимые и для человечества, и для данного отдельного человека.

Главная фишка психиатров, «шизофрения», буквально означает расщепление (ума, души, личности). Но душа, ум и личность не цельны, расщеплены, лоскутны и у так называемых нормальных людей, только не явно – привычно. Самую что ни на есть железобетонную норму чаще всего и сокрушает и обращает в руины, как землетрясение, прорыв темных глубинных сил патологии – звериный бунт подсознания…

Быть нормальным – ужасная психическая нагрузка, не все ее выдерживают. То, что мы называем психозом – только наружность непонимаемой нами внутренней жизни. А некоторых людей считают психически больными лишь потому, что они не принимают господствующих в социуме стандартов.

Помню, как поразило меня на первом году работы, когда один из опытных, тертых психиатров, моих старших коллег, сказал по поводу пациента:

– У него шизофреническая честность.

– Это как – «шизофреническая честность»? – опешил я.

– Ну так, шизофреническая. Только шизофреники могут быть такими… Патологически честными.

Он смотрел на меня так, что мне захотелось спрятаться…

Работая в психиатрических клиниках и диспансерах, не переставал удивляться, как много среди пациентов людей добрых, отзывчивых, совестливых. И это притом, что многие из них страдают от своей подозрительности, от ревности, от навязчивостей и страхов, бывают одержимы приступами ярости, бредом преследования и так далее.

Выходя из больничных стен, острее чувствовал, как много среди людей, казалось бы, реалистичных, трезвомыслящих и успешных, ограниченных тупарей и жлобов, равнодушных эгоистов и сволочей, разрушающих жизни других, собственных детей в том числе…

Нет, – говорил я себе, – я не поклонник этой нормальненькой публики. Я на стороне сумасшедших, моих милых, хороших, искренних сумасшедших…

Дорогие мои сумасшедшие, под другие крыши забредшие, собирайтесь ко мне домой, как заждался я, Боже мой. Я зову вас не на лечение, не готовлю вам развлечение, нет, не пить и не морды бить, а уметь сумасшедшим быть. Да, искусство быть сумасшедшим, как подсолнух зимой расцветшим, никому не сделав бо-бо – это, братцы, жлобам слабо. Если кто-то с собой не справляется, пусть отрада в него вселяется. Да поможет нам Благодать с темной силищей совладать! Настоящий Живой Сумасшедший, в подземелье звезду нашедший, как вода побеждает сталь, как травинка пробьет асфальт. Он и с Богом затеет шуточки, он займет у Него три минуточки. Он прорвется к Нему в кабинет, а Его там и вовсе нет – Богу сиднем сидеть не нравится! И тогда он домой отправится и заботиться станет о том, чтобы кактус раскрыл бутон, чтобы котик на солнце жмурился, чтобы хмурый чудак расхмурился, чтобы, смерти чихнув в оскал, одуванчик пробил асфальт…

Понимание душевных страданий и необычных переживаний лишь как «отклонения» и ничего сверх того – есть знак тяжкой духовной болезни общества: невменяемой ограниченности, присвоившей себе звание нормы.

В отличие от стоматологов и хирургов, осуществляющих свое ремесло в рамках установленной предсказуемости результатов, психиатры узаконенно ловят рыбку в мутной воде.

Диагнозы – «шизофрения», «невроз» и прочая – разные способы обзывания неизвестного, загораживающие от заинтригованной публики, словно мантия фокусника, простое, как мычание, непонимание.

Профессиональные обыватели от психиатрии, наделенные экспертными полномочиями, привыкают врать не только пациентам и их родным, но и самим себе…

Вы так строго судите свою профессию и коллег, что впору спросить, а не лучше ли вообще упразднить психиатрию, закрыть больницы, отпустить всех больных…

– Это был бы воистину акт сумасшествия. Разумеется, и больницы нужны, и психиатрия нужна – и нуждается, как и все общественные институции, в развитии и преобразовании. Довольно обширен разряд случаев, когда нет пока что иного способа спасти человека от самого себя или спастись от него, кроме как поместить в дурдом и кормить химией. Обычно на химии крыша, съехавшая набекрень, перемещается на другой бекрень, в так называемую ремиссию. Случается и так, словами Толстого, что, несмотря на лечение, больной выздоравливает.

Среди психиатров, конечно же, есть люди добросовестные и искусные, люди понимающие и помогающие. Добро не оставляет без попечительства ни одного уголка на земле, приставники его работают как в правительстве и в церквах, так и в тюрьмах и общественных туалетах. Настоящие Психиатры встречаются – но Настоящей Психиатрии как системы и традиции в нашем большом земном дурдоме еще нет – она только посверкивает как обещание то в лице какого-нибудь духовно одаренного человека, то в хорошем театре или кино, то в хорошей музыке и поэзии…

Вам не кажется, что в последнее время наулицах, в транспорте и общественных местах все чаще встречаются люди странные, неадекватные, а иногда и явно больные?

– Да, пожалуй, такого народа прибавилось.

Чем вы это объясняете?

– Могу лишь предполагать. Прежде всего, состав этой странной публики не однороден. Наметанным глазом вижу что большая часть – не больные, просто люди, не вписывающиеся в жизнь или опустившиеся. Вносит свою лепту и алкоголь, и наркотики. А некоторые психически нездоровы. Таких раньше силком распихивали по больницам и колониям, теперь относятся к ним терпимее.

Это хорошо или плохо?

– Хорошо до определенных пределов. В государственных учреждениях и в правоохранительных органах психолого-психиатрическая строгость в подходе к кадрам должна быть повышена.

Тех, кто «не вписывается в жизнь», стало больше?

– Пожалуй, не столько больше, сколько заметнее по виду. Их всегда было немало, людей неправильных, странных и трудных для других и себя самих. Некоторые являют собой золотой фонд человечества, богато и оригинально одарены – вспоминаются сразу великие поэты Данте и Хлебников, гениальный пианист Гленн Гульд…

Многие непонятные и неприятные для других внешние проявления таких людей, кажущиеся симптомами болезни, на самом деле суть поиски способа жить и выжить. С одной стороны – жить «правильно». С другой стороны – жить по-своему, сохранить свое. Вот откуда неожиданные выпады и взрывы неадекватности…