Небесные уроки

Прошло лет десять, и внезапно старый знакомый пришёл к отцу Борису и попросил его окрестить. Каким образом он уверовал, какая перемена произошла в его душе, и что послужило её причиной – теперь уже никто не узнает. Прочитал ли он какую-то книгу? Услышал ли какой-то судьбоносный разговор? Неизвестно. Это тайна, которая осталась между ним и Господом.

Недоумевала даже любимая супруга, которая была в курсе всех событий: внешне в жизни Петра не произошло никаких перемен. Не было ни скорбей, ни болезней – ничего. Не всегда причины лежат на поверхности. Просто Господь позвал его – и он откликнулся.

Пётр Романович крестился в августе, когда в сияющем солнцем храме ещё пахло яблоками и мёдом. В сентябре, когда в церковной ограде золотистыми свечами светились осенние берёзки, он приехал к отцу Борису на исповедь – первый раз в жизни. И, к большому удивлению священника, он исповедовался как зрелый христианин. Называл грехи точно и жёстко, не оправдывая ни один из них, не обеляя себя.

И отец Борис подумал: «Это потому, что он всю жизнь жил по совести. А совесть – это голос Божий в душе человека».

В октябре, под моросящий шум осеннего затяжного дождя, Пётр снова пришёл к отцу Борису уже с женой – венчаться. Пришёл, сильно смущаясь: самому ему стукнуло пятьдесят девять, да и жена отставала лишь года на два. Он сказал батюшке:

– Всю жизнь прожили невенчанные… А сейчас вот хочу, чтобы Господь нас с женой благословил. Поздновато, конечно… Уже внуки ведь у нас… А вот – будто чувствую: так нужно. Очень сильно нужно. Как покрестился – так и почувствовал… Обвенчаешь нас, отец Борис?

Жена Петра Романовича сначала предложение мужа встретила без энтузиазма: что это и зачем это, когда они и так живут хорошо. И для чего людей смешить в их возрасте? Но потом на венчании стояла рядом с мужем притихшая, разрумянившаяся, помолодевшая – счастливая. И батюшка с радостью обвенчал их.

После венчания сказал:

– Пётр Романович, жду вас теперь на службы и на исповедь регулярно. Хорошо?

– Хорошо, – улыбнулся тот.

Но первая исповедь так и осталась первой и единственной в жизни Петра. Потому что в этом же месяце он умер – четырнадцатого октября, на Покров Пресвятой Богородицы. Сердце.

Падал снег, покрывая чёрную землю кладбища чистым белоснежным покровом. На похоронах Петра провожала половина города, и компаньоны по бизнесу плакали на его могиле. Вы когда-нибудь видели, чтобы акулы бизнеса рыдали на могиле коллеги? Вам нужно было всего лишь заглянуть на похороны Петра Романовича.

Как он сумел прожить почти до шестидесяти неверующим и некрещёным человеком, а за три месяца до смерти окреститься, обвенчаться, исповедаться и причаститься – сие есть тайна Божия. Суды Господни – бездна многа…

Вот такая история…

Геннадий подумал и спросил тихо:

– Так, значит, можно и обождать с крещением-то? Бог Сам всё управит?

Отец Борис замешкался: как бы ответить правильно. Ответил Иван Николаевич:

– Всем нам обещано отпущение грехов, если мы покаемся. Но никому не обещан завтрашний день…

И они замолчали, думая каждый о своём. А поезд стрелой мчался через весенние поля, и до конечной станции оставалось совсем немного времени.

Рыбный пирог для тёщи

Над рекой, покрытой предрассветным лёгким туманом, всходило яркое весеннее солнце, робкие пока лучи слегка ласкали лицо. Редкие, сонные чириканья сменялись дружным радостным птичьим хором – здравствуй, новый день! Вот только отцу Борису пока радоваться не приходилось.

Руки, держащие удочку, окоченели, спина замёрзла. Скоро нужно было отправляться на службу – а он до сих пор не поймал ни одной, хоть самой маленькой рыбёшки. И рыбачил-то с детства, знал все хитрости и уловки, и помолился перед тем, как закинуть удочку, – а ничего!

Супруга, матушка Александра, с вечера поставила тесто под рыбный пирог: сегодня к обеду в гости ждали тёщу, Анастасию Кирилловну. После смерти тестя она отказалась от мяса, но была большая любительница рыбки. Кузьма просился с отцом на рыбалку – не взял: с раннего утра холодно, сыро. Да и думал: по-быстрому наловить – и домой. А придётся возвращаться с пустыми руками. Горе-рыболов…

Отец Борис вспомнил старца, схиархимандрита Стефана Карульского, с которым встречался когда-то давно на Афоне. Старец на большие праздники в простоте сердечной спускал со своей скалы в море сеточку и просил: «Божья Матерь, пошли мне рыбки». Тут же вытаскивал – и в сети всегда была рыба.

Батюшка подумал, помялся и охрипшим баском затянул: «Божья Матерь, пошли мне рыбки!» Тут же замолчал, как певец, взявший неверную ноту. Да… Далеко ему до старца Стефана – нет такой веры, нет и простоты сердечной.

Постоял ещё. Вспомнил рассказ отличного писателя, священника Ярослава Шипова, «Три рыбы от святителя Николая». Там немолодой батюшка Михаил идёт на реку и просит Николая Чудотворца о помощи. Рассказывает всё, будто на самом деле беседует со святителем: мол, так и так, он, дескать, понимает, что рыба сейчас не клюёт и клевать не может. Но ему до крайности необходимы две рыбёшки. И перечисляет кому. Кому – это отец Борис помнил уже смутно. Помнил только, что батюшка просил не для себя, а для хороших людей. Один вроде директор школы был, мужик такой понимающий, который разрешил батюшке этому Закон Божий преподавать местным ребятишкам. А вторая – вдова, которой некому было рыбёшки поймать…

И вот: излагает, значит, тот самый отец Михаил свой интерес святителю Николаю – а сам удочку забрасывает и на поплавок посматривает. И вдруг ему святитель помогает – поплавок резко под воду уходит, батюшка подсекает и на берег щуку огромную вытягивает! Это для директора, значит. А потом – раз – и плотвица граммов на шестьсот! Это для вдовицы на пирог сочнейший классического размера…

Отец Борис ещё помялся и решил так же обстоятельно всё рассказать Николаю Чудотворцу. Осмотрелся вокруг – берег был пустынный – и прошептал горячо:

– Святителю отче Николае! Тёща едет! Она – человек очень хороший! И рыбу любит… Матушка тесто поставила под пирог – мне бы хоть одну рыбку поймать! Я понимаю, что щука – это уж слишком большое чудо будет… мне бы хоть плотвы или подлещиков… помоги, пожалуйста! Как я домой без рыбы вернусь?! Матушка ждёт… Кузенька прибежит, в отцовскую корзинку заглянет – а там пусто! Рыбак называется, добытчик…

Поплавок не шевелился. Может быть, отец Борис не умел так убедительно изложить своей просьбы? Он вздохнул, подождал ещё полчаса и стал собираться домой.

Шёл, опустив голову, печалился, поглядывал время от времени на пустую корзину – а солнышко на Пасхальной неделе играло, переливалось, радостно звенел птичий хор, свежий весенний ветер порывами доносил робкий запах молоденькой травки.

И отец Борис постепенно расправил плечи, вздохнул полной грудью, расслабился. Попенял сам себе: с кем равняться вздумал – со старцем Стефаном и с отцом Михаилом, наверняка высокодуховным священником. Улыбнулся, сказал сам себе: эх, ты, Сенька, не по тебе шапка-то! Не умеешь ты ещё помолиться как следует! Расти тебе нужно да смиряться! Ты бы ещё про апостола Петра и чудо ловли рыбы со статиром во рту вспомнил!

От этой мысли стало совсем весело. На самом деле, чего печалиться?! Светлая седмица идёт, и все домашние живы и здоровы, и природа вокруг такая чудесная, и сейчас он пойдёт на службу… А что рыбы не поймал – это уже пустяки… Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Матушка Александра открыла дверь, при виде весёлого отца Бориса потянулась к корзине – и застыла в недоумении. Задумалась на мгновение и – мудрая всё-таки у него жена – сказала ласково: «Пирог с капустой – это тоже хорошо. Ещё плюшек побольше сделаю – мама плюшки с сахаром очень любит». И они улыбнулись друг другу.

Не успели отойти от порога – по ступенькам простучал тяжёлый топот, дверь заходила от мощного стука. Отец Борис открыл – на крылечке стоял сосед, двухметровый здоровяк-Володя. Володя застенчиво пробасил:

– Доброе утречко, батюшка! Я тут, это, из Астрахани только что приехал. Там сейчас така-а-я рыбалка! Клёв отличный! Во, гостинец вам привёз!

И протянул увесистый пакет. Отец Борис заглянул – в пакете лежали две довольно большие крупноголовые серебристо-серые щуки.

Умирать – это больно?

Отец Борис возвращался со службы и сильно промок, забыв взять зонт. А забыл из-за непривычного в семейном обиходе неприятного спора.

Вообще-то, его молодая семья: он сам, жена Александра, первоклассник Кузьма и годовалая Ксюшка – жили очень дружно. Высокий, крепкий, черноволосый глава семьи, сильный характером, не по годам рассудительный, и светловолосая, хрупкая матушка, скромная, мягкая, очень подходили друг другу, и семейный корабль благополучно плыл по житейскому морю.

Тем неприятнее была утренняя размолвка, когда Александра внезапно не согласилась с мужем, а стала спорить, настаивать на своём. Впрочем, всё по порядку.

Спина была уже совсем мокрой, и отец Борис ускорил шаг. Лето кончилось мгновенно – не успел оглянуться: Петров пост, Успенский, и вот уже зарядили сентябрьские дожди. Ещё не настала пора погожих деньков с золотом деревьев и горьковатым запахом прелой листвы, просто моросило с утра до вечера, не пуская детвору во двор после уроков.

Из трубы родного дома вился дымок: матушка первый раз с весны затопила печку. Уже на веранде восхитительными волнами разливался запах томлённого в печи борща: семья ждала отца к обеду.

За стол вместе со всеми сел соседский парнишка, Коля, ровесник Кузьмы, круглолицый здоровячок. Из-за него-то и произошёл спор.

Соседка Алевтина, торговавшая на рынке китайскими кофточками и куртками, растила Колю одна. Супы по занятости варила редко, немудрено, что Коля наворачивал борщ за милую душу и косился на кастрюлю в ожидании добавки.

Мальчишки росли по соседству и подружились ещё со времён песочницы и куличиков. Алевтина не препятствовала, когда сын увязывался за Кузьмой в храм. Коле там нравилось, и он часто просил у матушки Александры «такой же крестик, как у Кузи», а то и рвался вслед за другом к причастию. Но проблема заключалась в том, что Алевтина не хотела крестить сына:

– Я что – запрещаю ему с вами в церковь ходить?! Не запрещаю! Дети – они все ангелы! Бог разберётся! А крещение… Вырастет – сам окрестится. Сознательно… У ребёнка должен быть выбор! Дети тоже права имеют! Они не марионетки!

И со значением поглядывала на Кузьму и Ксюшку. Те марионетками себя не чувствовали: Ксюшка – потому, что не понимала, о чём речь, а Кузьма считал себя свободным и сознательно верующим человеком.

Коля рос добрым и ласковым пареньком, он очень привязался к семейству батюшки и стал здесь своим. Немудрено, что все перемены в нём Александра сразу замечала. А перемены происходили.

Чтобы компенсировать свои поездки за товаром и ненормированный рабочий день, Алевтина купила сыну компьютер, и он пристрастился к нему по полной программе. От любимой игрушки мог отвлечь только Кузьма, но тот занимался спортом, и в отсутствие старого друга Коля отрывался, стреляя и давя всё живое. В его новом мире можно было гоняться на машине за пешеходами и давить их, можно было убивать противника разным оружием, убивать и убивать и за это получать очки. Можно было летать с небоскрёба на небоскрёб и парить в воздухе – делать всё, что невозможно делать в реальном мире.

Александра заметила, что Коля стал нервным, дёрганым, он уже не стремился присоединиться к их походу в храм, а уходил играть на компьютере. Когда Кузьма с отцом как-то зашли за ним, даже не сразу повернул головы, чтобы поздороваться. А когда наконец повернул – отец Борис отшатнулся: у ребёнка были страшные глаза. Не просто красноватые от напряжения, а страшные.

Коля стал заговаривать о смерти, и эти разговоры в устах раньше добродушного, смешливого мальчишки казались матушке Александре ужасными: как будто кто-то другой вещал привычным звонким голосом. Коля грустно вздыхал:

– Тётя Саша, а я скоро умру…

– Что ты, Коленька, ты ещё маленький, ты будешь долго жить!

– Нет, скоро умру… А умирать – это больно?

Александра страшно пугалась этих странных вопросов, и вот сегодня утром приступила к мужу с просьбой окрестить мальчика. Из-за этого и вышел спор. Отец Борис возражал, что он не может крестить ребёнка без согласия матери, матушка просила. Нехороший спор, когда они не смогли прийти к согласию.

Вечером заговорили о том же, но отец Борис уже принял решение: он предложил жене сугубо помолиться о том, чтобы крещение Коли состоялась:

– А на помощь мы с тобой позовём тяжелую артиллерию.

– Какую артиллерию?!

– Кузьма, иди сюда. Можешь помолиться за Колю, чтобы его мама разрешила ему окреститься?

Кузя ответ дал решительно:

– Да.

Он очень серьёзно отнёсся к просьбе, и отец Борис даже с некоторым удивлением наблюдал, как сын перед сном уединялся со своим маленьким молитвословом, молился, а потом возвращался в гостиную, сияя, как человек, выполнивший важное поручение. Он молился за друга.

И маленький белобрысый Кузя действительно оказался тяжёлой артиллерией – через три дня Алевтина сама зашла к соседям с просьбой окрестить сына:

– Он странный какой-то стал, и вопросы странные задаёт…

Колю окрестили, а в ближайшее воскресенье он исповедался и причастился вместе с Кузьмой.

Отец Борис и раньше молился за Колю как за родного в домашней молитве, а теперь стал вынимать за него частицу на проскомидии. Матушка тоже молилась за него, прибавляя к ежевечерним поклонам за семью поклоны за отрока Николая.

А через несколько дней предсказания Коли о скорой смерти чуть не стали явью. Услышав страшные крики соседки, отец Борис и матушка выбежали в подъезд и узнали: Коля играл несколько часов на компьютере в свои любимые игры, а потом, когда мать, наварив пельменей, позвала к столу, встал, но пошёл не на кухню, а к балкону. Принёс стул, открыл запертую наверху дверь, вышел на балкон, шагнул в пустоту с третьего этажа и упал на мокрый от дождя асфальт.

В больницу поехали немедленно всей семьёй. Навстречу вышел хорошо знакомый врач-реаниматолог Александр Иванович, высокий, худой, рыжеватая бородка клинышком:

– Здравствуйте, батюшка! Вы всей семьёй – к Коле, конечно? А он уже не в реанимации. Ему у нас делать нечего.

И после мёртвой паузы, почти весело:

– Да что вы напряглись так? Я вас, наоборот, успокоить хотел! Колька ваш в рубашке родился! В детское отделение отправили – и даже своим ходом пошёл! Ни сотрясения мозга, ни повреждения внутренних органов, ни внутренних кровоизлияний… Даже ушибов мягких тканей практически нет… Повредил кисть руки в запястье, поставили пластиночки. Так что слава Богу!

По дороге домой Кузя уверенно сказал:

– Я знаю: его ангел-хранитель спас! Хорошо, что мы его окрестили, – эх, и хорошо!

Позднее, когда Кузьма допытывался у друга, зачем он спрыгнул с балкона, Коля не мог ответить на этот вопрос. Он как будто не помнил прыжка, и сам был очень потрясён падением.

Отец Борис, рассказывая мне эту историю, печально вздохнул и закончил так:

– Блюдите убо, како опасно ходите… От тайных моих очисти мя и от чуждих пощади раба Твоего! Господи, спаси, сохрани и помилуй!

Истории игумена Савватия

Небесные уроки

Огарок свечи догорал, и тьма вокруг аналоя сгущалась. Пустынный разрушенный храм, а вокруг, на десяток километров, – безлюдная, холодная северная тайга. Вверху, под разрушенным куполом, вдруг что-то сильно грохнуло, поток ледяного ветра налетел на одинокого молитвенника, громкий непонятный шум злобно загрохотал вокруг, сжал тисками страха сердце, заставил его биться часто, неровно. Дыхание перехватило, и единственным спасением было – не останавливаться, читать Акафист дальше вслух, не позволяя страхованию овладеть душой.

Отец Савватий возвысил голос, перебивая непонятный шум и громко, с дерзновением дочитал Акафист Пресвятой Богородице – Одигитрии, Путеводительнице, в честь которой был основан храм.

При последнем «Радуйся, Богородице Одигитрие, христиан упование!» шум внезапно стих. Отец Савватий почувствовал, что страх и напряжение отпустили. Он согрелся – и ощутил теплоту и умиротворение во всём теле. И стало совсем не страшно.

Подумал про себя: «Вот куда ты пришёл – ты пришёл на место пустынных подвигов твоего небесного покровителя. Сейчас здесь, на этом острове, живут и молятся иноки, а тогда, шесть столетий назад, он был совершенно безлюдным. И твой небесный покровитель показал тебе: вот как я здесь жил, терпел многочисленные страхования, холод и голод пустынного жития, смертный страх ежедневно и ежечасно. Ты теперь хоть маленькую капельку почувствовал того, что я здесь перенёс».

И он как будто прикоснулся к жизни преподобного Савватия, Соловецкого чудотворца.

Но искушение на этом не закончилось. Огарок догорел, и полная тьма воцарилась вокруг. В заколоченные окна храма не проникал даже тусклый свет луны. Нужно было идти к двери тем же путём, каким он дошёл до аналоя в глубине храма, – через доски, палки, кирпичи, разбросанные на полу.

Пошёл в полной темноте – и вскоре уткнулся в кирпичную ледяную стену. Взял вправо – стена, пошёл влево – стена. Несколько раз на ощупь походил вдоль стен, но двери не было – она таинственным образом исчезла! Он оказался пленником в ледяном пустом храме.

Единственный человек на километры вокруг – инок скита, с которым он только что познакомился, сидел в келье, может, уже спал и мог спокойно проспать до утра, не беспокоясь о незваном госте. Стало опять страшно – до утра он замёрзнет.

Двинулся дальше. Прошёл ещё немного вдоль стены – и увидел просвет. Обрадовался и пошёл к просвету – но это оказалась не дверь, а выход к полуразрушенному братскому корпусу, соединённому с храмом. Здесь было чуть светлее. Чувство острой опасности заставило замереть – и вовремя: в нескольких сантиметрах от него зияла глубокая яма, подвал. Ещё один шаг – и он оказался бы в этой яме.

Господи, помилуй! Куда двигаться?! Как выбираться?! Он уже видел лес и небо в пустых оконных проёмах корпуса, и так не хотелось снова заходить в тёмный храм, но другого способа выйти из него не было, и он опять зашёл в темноту. От усталости и изнеможения дрожали ноги. Двинулся в глубь храма, ощупывал все стены в темноте – дверь таинственным образом исчезла.

Ну что ж – если Господь попустит, странное искушение может настичь даже дома, в тёплой знакомой келье, ничего удивительного, что оно произошло здесь – в разрушенном одиноком ночном Савватиевом скиту.

Глубоко вздохнул и горячо помолился Пресвятой Богородице и преподобному Савватию Соловецкому. Затем присел на корточки – нужно расслабиться, успокоиться, немного передохнуть.

О поездке на Соловки мечтал уже давно. Шёл двухтысячный год, Соловецкий монастырь восстанавливался, отстраивался, и отец Савватий очень хотел увидеть своими глазами места подвигов своего небесного покровителя, пройти теми же тропами, помолиться в его скиту, поклониться мощам святого. И наконец получилось.

Правда, немного несвоевременно: на Соловки лучше приезжать летом, но он не смог выбраться раньше конца октября. И только после праздника родного монастыря Казанская Трифонова пустынь, дня памяти преподобного Трифона Вятского, двадцать первого октября, удалось выкроить несколько дней и купить билет на поезд до города Кемь. Но за пятнадцать лет служения сначала иереем, затем иеромонахом, а потом игуменом, строителем, духовником монастыря он привык к отсутствию свободного времени и отпуска. Слава Богу, что вообще смог поехать…

Сезон навигации заканчивался – на Белом море начинались ветра и шторма, а в шторм волны там достигали высоты шести метров.

Отслужил молебен преподобным Савватию Соловецкому и Трифону Вятскому (тоже бывал на Соловках, и старцы даже уговаривали его остаться) – и поехал.

Добрался до Кеми, до посёлка Рабочеостровск, там – пристань, откуда суда по Белому морю ходили на Соловки. Там же – подворье Соловецкого монастыря. Приехал на подворье, спросил благословения у настоятеля подворья, иеромонаха Симеона. Тот окинул его взглядом: подрясник, дорожная куртка – так ходят многие духовные лица, от послушника и инока до иеромонаха и архиерея.

В двухтысячном году отец Савватий, черноволосый, высокий, стройный, выглядел совсем ещё молодо, и, видимо, впечатление отца Симеона о нём больше склонилось к послушнику или иноку, потому что ответил он очень снисходительно:

– Экий ты шустрый, брат! Когда ты собрался на остров? Завтра?! Совсем даже и не факт, что ты туда завтра попадёшь! У нас уже вторую неделю шторм – не можем ни на остров, ни с острова уехать!

Отец Савватий не обиделся на снисходительный тон. Ответил только:

– Ну что ж, помолимся преподобному Савватию, Соловецкому чудотворцу…