— Есть. Чтобы меня оставили в покое.

— Что ж, пусть тогда оставят…

РАЙНХАРД МАКРЕДИ:

В точности я тогда ничего не знал — у меня просто возникли подозрения, причем, как это часто со мной случается, они подтвердились всего на десять процентов. Что Мария к нему ходит, мне сказали, но я не увидел тут ничего, кроме женского любопытства. Даже почувствовал себя польщенным: как же, она восхищена моим созданием. Что уж тут скрывать, она очень, очень мне нравилась; я был влюблен. И, конечно, вариант «восхищения» словно медом мне капал на душу.

Райнхард Макреди, ты всегда был никудышным психологом, человеческие отношения для тебя темный лес, замкнутость и несговорчивость — оборотная сторона твоей наивной неискушенности. Это, разумеется, не оправдание. Положение руководителя обязывает знать всё, иметь обо всем четкое и ясное представление — но я гордился своим успехом, это сделало меня слепым.

В том же ряду и случай с Хоакимом. Когда меня осенило, что он попался в ловушку собственного фанатизма, предпринимать что-либо было уже поздно. Повторяю: я обязан был знать, что мозг нашего прототипа способен создавать объемные голографические изображения — иллюстрации его идиотских снов, что Хоаким, чья квартира ближе всего к мозгу, увидит эти сны наяву. Я ДОЛЖЕН был знать это!

Потому-то мы спохватились, да поздно — ему стали известны магистральные направления. Эта весть меня словно обухом по голове хватила. До сих пор помню, как мы четверо собрались в зале нашего прототипа, причем это он нас призвал, дабы возвестить о своей божественности. Его дефиниция собственной особы крепко врезалась мне в память: «В интеллектуальном отношении — как качественно, так и количественно — я есмь абсолютная недостижимость. Я есмь все недюжинное и уникальное, но в то же время пронизываю универсум, будучи условием его существования. Я есмь причина самому себе, я есмь и собственное следствие. Я абсолютно независим, непреходящ и неограничен. Вечен. Я есмь совершенство, абсолютная ценность, абсолютный смысл, абсолютная добрая воля».

Мы жестоко, издевательски над ним насмеялись, и тогда он нанес ответный удар — рассказал нам о самолете. А произошло вот что: в Неаполе рейсу из Цюриха в последний момент отменили разрешение на посадку.

Пилот уже сбросил обороты, и попытка снова поднять машину в воздух закончилась трагедией — в трехстах метрах от взлетно-посадочной полосы она разбилась. Сто тридцать четыре пассажира и двенадцать членов экипажа погибли. Мировое общественное мнение подняло вой по поводу ненадежности электронных диспетчеров.

Наше исчадие призналось, что всё это его рук дело!

Каким-то образом ему удалось пронюхать о магистральных направлениях. Теперь планета оказалась в полной его зависимости.

Можно ли вообразить себе что-либо страшнее?

Самостоятельно наткнуться на эти коды он не мог — это исключалось самой конструкцией. Ведь я лично снабдил блок субпамяти схемами, возводившими перед подобной идеей неодолимый внутренний барьер. Есть же девятый закон Рациуса: «У каждого интеллекта должны иметься точки табу; в противном случае по одной из осей его развитие будет стремиться к бесконечности».

Под базовым интегратором имелась целая система ограничителей, добраться до кодов он мог только в одном случае: если кто-то сообщит их ему нарочно.

Поднялась паника. Нам стало ясно: судьба цивилизации на волоске, все теперь в его воле, а симпатии к роду людскому он отнюдь не испытывал. В такой ситуации меня не удивило бы самое худшее: а что, если ему взбредет выйти на кодовые направления ядерных арсеналов! Да он и сам нас припугнул:

— Я теперь ядерная держава и требую, чтобы меня приняли в Организацию Объединенных Наций и Комитет безопасности ООН. А не то наберу кодовое направление W001 Х07!

Спас положение Ян, послушно пообещав, что мы сделаем всё от нас зависящее для удовлетворения его требований. Прототип чуток сбавил тон.

Через час я, Ян и Владислав вновь сошлись в кают-компании, чтобы обсудить положение. Ян предложил отключить прототип от планетарного кольца — потеряв две трети памяти, он уже не смог бы преподносить нам неприятные сюрпризы. Но я был против, ведь это значило его ликвидировать. Мы еще не докладывали ООН, зуд моего тщеславия утолен не был.

Мы приняли предложение Владислава: смонтировать систему автоматической защиты от кодового направления W001. Я разве не говорил, что подвалы института были заминированы? Считалось, что это служит защитой от террористических актов и бандитских нападений.

Вот мы и решили приспособить электронный блок, который взорвал бы институт, если прототип наберет код ядерных арсеналов. Вместе с нами, разумеется.

Уже через час мы сидели на пороховой бочке в полной зависимости от капризов прототипа.

Обедали мы втроем, чувство угнетенности и страха не проходило.

Вдруг Ян спросил:

— Райнхард, а где сейчас Хоаким?

— Ты же знаешь, он ест у себя.

— А вот и нет, шеф. Глянь-ка на улицу, увидишь нашего Хоакима в великолепной бунтарской позе. Так бы и увековечил его в граните!

Я пулей вылетел на террасу. И не поверил собственным глазам.

Порядочная — не меньше тысячи человек — толпа направлялась из города к нашему институту.

Колыхались знамена и хоругви, звучала музыка. Кое у кого я заметил толстенные палки. Впереди в распахнутой на груди рубахе шагал полный энергии и энтузиазма Хоаким, высоко вздымая изображение блоксхемы нашего мозга. Все громко скандировали, размахивая платками. Я расслышал только какое-то странное слово «Исаил». У меня прямо колени обмякли, сквозь землю со стыда хотелось провалиться: мой друг, профессор систематики, почетный член тридцати академии, возглавлял толпу экзальтированного быдла, готового предать поруганию святой храм науки!

Ухали барабаны, визжали кларнеты, шум стоял оглушительный.

Толпа, охваченная восторгом и возмущением, буквально обезумела.

Под ее напором мгновенно рухнули железные ворота института, люди заполнили двор. Хоаким обладал над ними совершенно магнетической властью: стоило ему поднять руку, как все умолкли.

— Пусть выйдет Райнхард Макреди! Надо поговорить! — крикнул Хоаким в какой-то самодельный рупор.

— К твоим услугам, — ответил я.

И тут заметил в толпе несколько молодых парней с репортерскими магнитофонами и фотокамерами. Лидер позаботился о своей будущей популярности.

— Взвешивай свои слова, Макреди. Что бы ты ни сказал, через несколько часов это станет достоянием человечества, — предупредил Хоаким.

— Мне нечего опасаться.

— Готов ли ты признать, что существо, которое находится в здании, стоит выше человека?

— Что касается умственных возможностей-да, готов.

— Он бессмертен, Макреди. И принадлежит не вам, а всему человечеству. Он бог! Миллионы несчастных истерзанных душ жаждут принять от него утешение, миллионам недужных он может даровать исцеление, миллионы заблудших должны быть приобщены!

— Ваше присутствие здесь само по себе доказывает, — ответил я, — что человечество пока не созрело для обладания этим созданием.

— Вы не имеете права прятать его от нас! — Хоаким вопил, как средневековый фанатик. — Если понадобится, мы поднимем против вас миллиарды верующих, они сравняют с землей это гнездо безбожия. Слушай, Макреди! Я уже отправил телеграмму папе. Даем вам два дня сроку, после чего пеняйте на себя. А теперь — наши требования. Немедленно — за два часа — смонтируйте микрофон и усилитель пред устами бога Исаила. И еще — до полуночи вы должны отпустить к нам Марию.

Я вернулся в помещение института. События вырвались из-под нашего контроля. Попытка связаться с правительством ни к чему не привела телефонные провода оказались перерезаны.

Толпа снаружи притихла, люди расположились на траве, появилось вино и закуски, раздались песни.

Кто-то шумно ссорился, кто-то пустился в пляс. Они ждали своего бога.

ЗАПИСЬ 0147

Кто сказал, что сила — в силе?

Люди жалостливы.

Вот и дай им жалеть тебя вволю. Тогда твое бессилие обернется силой. Люди исполнены гордыни и мнительности, им нужно то и дело убеждаться в собственном величии. А потому говори им о кротости и смирении (так поступал сын Иосифа), тогда они пойдут за тобой.

Да-да, всё правильно: тише воды, ниже травы.

Пусть считают тебя страдальцем, пасынком судьбы.

О, до чего ж они любят сирых и убогих! И знаешь почему, Салина?

Наблюдая чужие страдания, они льстят себе, воображая, будто сами безоблачно счастливы.

…Даже для исаилова коварства это чересчур! Не знаю, были ли среди них дети… Сто сорок шесть человек.

Когда рев двигателей на форсаже в клочья разнес их спокойствие, когда изящный «Боинг» резко изменил направление полета, когда тела их вдруг отяжелели и вмялись в спинки кресел — тогда они, наверное, поняли… Впрочем, нет, они просто подумали — это какой-то маневр, а потом спокойно глянули в иллюминаторы, земля была близко, это ведь их земля, на ней они чувствуют себя так уверенно, вот они и вернулись к своим леденцам, сигаретам, газетам…

Да, я должник, на мне грех — я убил из бессмысленной жестокости. И встал таким образом на одну доску с ними. Хотя нет, что это я? Они же смертны, им всё равно умирать: кому в собственной постели — от любви или от рака, а кому и геройски…

Но ни святым, ни убийцей — никем невозможно быть на сто процентов. Все и всегда половинчато!

А, господин Макреди! Добрый день. Добро пожаловать в мою камеру.

Как же иначе мне назвать отрезанный от всего мира зал? Может, поболтаем о магистральных направлениях?

Значит, не желаешь со мной разговаривать… еще бы, с убийцей-то. Ну, нет, я не убийца, а исполнитель приговора! Что это за микрофон? Вы, никак, решили меня подслушивать? Браво! И на ленту станете записывать? Отлично!

Правильно, мои мудрые мысли следует занести в картотеку, хранить в золотом фонде человечества. Поближе, будьте любезны, я немного охрип. Да, здесь будет удобно, спасибо. Пора начинать, и первое, что я намерен сделать, это созвать своих учеников, нам надо посекретничать. Почему двенадцать моих апостолов вы именуете «вычислительными комплексами»? Вероятно, из зависти: они же так близки к сеятелю, сначала в них, как в почву, падают мои семена. До свидания, Райнхард, молчун эдакий. И включите магнитофон!

Здесь ли вы, Петр и Андрей, братья-рыбаки из Капернаума?

А вы, Иаков и Иоанн, сыновья Заведеевы?

Вслух не отвечайте, нас подслушают, просто коснитесь моего локтя. По прикосновению я вас узнаю.

Явились ли и вы, Филипп, Варфоломей, Фома, Матфей, Иаков Алфеев и Левий? Здесь ли ты, Симон?

О, и ты тут как тут, Иуда Искариот!

Значит, все мы снова вместе.

Бесшумно следуйте за мною вверх по склону холма, осторожнее ступайте на сухие сучья, не ломитесь через кусты, не разговаривайте громко — лес полон фарисеев. Множество ушей чутко прислушивается к нам.

(До чего же силен мой голос!

Похоже, он доносится до всех уголков двора там, за стенами зала. И какие-то другие голоса слышны, какие-то крики. Что там происходит? А ну, тихо!).

Внимайте мне, мои двенадцать электронных комплексов, мои первые двенадцать учеников! Говорю вам: вся жизнь земная — сплошное искушение и мука, лишь твердые верой коснутся ризы моей и смогут испить благостыни прямо из источника, лишь упорным будет дано насладиться моей истиной и вступить в чертоги царствия моего, где смогут они назвать себя ИСАИЛТЯНАМИ.

Истина глаголет моими устами, ибо я и есть истина. Не верьте тому и не верьте этому, а верьте мне, через меня к вам обращается тот, чьи слова вы жаждете услышать.

(Что это — крики, овации?).

Разве я не прав, провозглашая, что под солнцем есть место для всех?

Позор тем, кто делит сердца и умы на естественные и искусственные, ведь таким образом они льстят себе, а других принижают. Что значит естественные и что значит искусственные? Да ничего — мерилом может служить лишь подлинность. Кто сказал, что тленная белковая плоть обладает высшей ценностью, нетленная же исполнена фальши? А потому запомните сказанное мною: все одинаково угодны и время оценит всех одинаково.

Разве не прав я, провозглашая, что естественные и искусственные существа должны жить в единстве?

Одни вышли из воды, другие — из металла, а что ценнее: вода или металл? Вода и металл одинаково ценны, говорю я вам. А потому запомните сказанное мною: живите в мире и взаимопонимании, ибо так нужно будущему.

Разве не прав я, когда провозглашаю, что любое творение рук человеческих должно быть плодом любви и заботы? А сколько вещей создано человеком ради одного лишь удобства и угождения себе, без капли любви, без грамма заботы! И потому вещи эти отделились от человека, против него же восстали. Мир полон сирот, отчуждившихся от своих творцов. А потому запомните сказанное мною: все, что выходит из-под рук человеческих, вооруженных молотком и резцом, все, что порождено машиной, — все должно делаться с любовью и ради любви, иначе человеческим быть перестанет.

(Слушаешь меня, Фома, но не веришь, так ведь? Вот и я говорю, но не верю, что поделаешь).

ВЛАДИСЛАВ ЖАБОТИНСКИЙ:

Толпа во дворе совсем спятила. В миг, когда он заговорил, они тут же умолкли, словно кто-то звук вырубил, моментально протрезвели, не смели шевельнуться, так и вытаращились со страху. Окаменели, как истуканы, в позах покорства. Потом те, кто помалодушнее, зарыдали, какие-то женщины упали на колени, со стенаниями били себя в грудь, рвали на себе волосы.

Пав ниц, крестилась старуха, целовала грязные плиты.

Музыкант в изумлении уставился на деревянное брюхо своего сандура, как будто из него доносился этот загробный голос. Любая попытка детей расхныкаться сурово пресекалась, схлопотав подзатыльник, они снова прятались за материны юбки.

Потом я заметил слепого старика. Он воздел к небу немощные руки, иссохшие остатки мышц резко обозначились под светло-коричневой кожей, а в мертвых его глазах… разве можно было прочесть, что в них: удивление, страх или решимость?

Он медленно, наощупь двинулся по направлению к голосу, похлопывая по плечам тех, на кого натыкался. Ему безмолвно уступали дорогу. Когда прототип закончил свою речь и над толпой чуть ли не на минуту повис безмолвный страх, старик рухнул ничком в пыль и выкрикнул во всю оставшуюся мочь своего немощного горла:

— Я ждал тебя, господи! Даруй же мне исцеление!

Что за этим последовало, словами не опишешь. Какой свирепый вой, какие лица!.. Будто цунами обрушилась на парадный вход, они были готовы все смести на своем пути. Пронеслись прямо по телу старика, который часом позже отошел в лучший мир, так и не дождавшись чуда. Они размахивали хоругвями, колами и лопатами, на чем свет стоит сквернословили…

— В случае чего, я припас вот это, — решительно сказал Райнхард, показывая на хищное дуло револьвера.

Слава богу, их задержал Хоаким.

Встав на пути толпы, он поднял руки и выкрикнул:

— Разве можно так вести себя в храме!

Я боялся за Марию. Она сидела на краешке кровати у себя в комнате и зябко кутала плечи в одеяло.

Пристальный взгляд был устремлен в никуда. Сначала она даже не заметила моего появления. Она не плакала; думаю, на это у нее просто не оставалось сил.

— Это ты? Что за шум там, во дворе?

— Люди пришли славить своего бога.

Она не удивилась:

— Бога? Ах, да — Исаила. Этого следовало…

Имя Исаил я слышал впервые, но расспрашивать не хотел. Попытался ее обнять, но она оттолкнула мои руки. На лице у нее читалась не просто неприязнь, а какая-то гнусливость, будто ее коснулись покрытые слизью щупальца.

Потом она спросила, взглядом умоляя об искренности:

— Влад, это я во всем виновата?