Мы шли целую вечность, я вслушивался, надеясь, что сзади раздадутся шаги мамы, но монах не давал мне оглянуться, до боли сжимая руку. Крикнуть же я не мог — как я уже говорил, немота моя была полной.

И вот мы у какого-то саркофага, из-за толстого стекла таращились пустые глазницы черепа. Монах толкнул меня на каменную плиту у гробницы, из которой за мной свирепо и холодно наблюдал невесть когда сгнивший святой. «Целуй!» — повелел монах; сердце мое, казалось, вот-вот выскочит из груди ах, как мне не хотелось ему подчиняться! — и вот я склонился, но из груди моей не вырвалось ни звука. «Целуй, я сказал!» — снова проревел мой спутник, и голос его эхом отдавался во всех углах подземелья, словно целая армия дьяволов наседала на мою невинную душу. Я склонился к стеклу — о, господи, этот череп! Белесый, вечный, чем-то словно удивленный…

В тот миг, когда я губами прикоснулся к крышке саркофага, капуцин ударил меня по голое крестом и взревел потусторонним голосом: «Говори!».

Дальше не помню ничего. В себя я пришел на руках у мамы, ощущение было такое, будто возвращаюсь из небытия. Она обтирала мне лицо влажным платком.

«Ну, что, тебе лучше?» спросила она. «Да», — ответил я. Чудо произошло? Чудо, в которое мы не верим.

Знаю, что сказало бы большинство: это был шок, стресс, что-то переключилось в робком моем мозгу, центр речи был разблокирован.

Может, всё верно, а может, и нет.

Мне тоже иногда кажется, что все дело в шоке, но я не уверен. Если бог есть, он должен любить нас.

Правда ведь, если он ЕСТЬ, ему больше ничего не остается? Я верю, что он есть, следовательно, верю, он нас любит. Вот и всё.

Вечером сеньор Эмилио на радостях напился, мама чмокала его в поросячьи уши, они до полуночи не унимались со своими телячьими нежностями. Тогда-то она, бедняжка, немного спятив от счастья, принялась мне рассказывать, что в один прекрасный день господь сойдет ко мне с неба: улыбчивый старичок с посохом в руке, говорила она, приблизится к тебе по залитой лунным светом тропинке, а дорогу он найдет по звездам. Смотри, не забудь упасть перед ним на колени, говорила мама, и поцеловать его пыльные сандалии, полы старых одежд и кончики его чудотворных пальцев.

Ты жди, и он обязательно придет, ведь он тебя любит.

И я верил в это, а когда во что-то веришь, оно обязательно происходит.

Наш прототип уже был готов. Ян и Владислав анализировали работу его мозга, а мы с Райнхардом держались в сторонке, ждали результатов. И вот далеко за полночь… я писал что-то, а когда случайно поднял глаза, увидел его — старика с посохом. Он шел по тропинке, прямо как живой.

Обернулся, глянул на меня.

Улыбнулся. Решив, что это чьи-то глупые шутки, я швырнул в него пепельницей. Окно разбилось вдребезги, звук заставил меня вздрогнуть, но старичок с посохом стоял на прежнем месте и улыбался.

Потом направился ко мне, но я не был готов его встретить, ибо все еще испытывал страх. Не помню, как выскочил из комнаты, как несся по коридору, как взлетел по ступенькам к квартире Райнхарда. Постоял минуту под дверью, но не вошел. Что мог я ему объяснить? И я помчался обратно, подумав: я же не в себе, как можно — всю жизнь готовиться к его пришествию, а когда он пришел, вести себя, как мальчишка! В комнату я вернулся, почти успокоившись; он все еще оставался там, но рассмотреть его было трудно таким он стал призрачным. Тогда я упал перед ним на колени и сказал: «Благодарю тебя, господи».

ЗАПИСЬ 0113

Незадолго до того, как они окончательно меня изолировали, пришло странное письмо от Марии. Ну, не письмо в буквальном смысле, а некое послание, внезапно зазвучавшее в моем мозгу.

Здравствуй, Исаил. Наша последняя встреча меня напугала. Ты столько наговорил, а меня легко выбить из колеи, я боязлива с детства. Потом подумалось: да нет, он, пожалуй, прав. Твоя сила — в твоем мозге. Да, на людей ты не похож, за это они тебя и ненавидят, но мне запомнились слова Иова: «Зачем же тогда ты извлек меня из утробы своей?». Им, мужчинам, этого не понять, но я вот что тебе скажу: зачем рожать некое существо, коли не можешь потом окружить его любовью?

Тогда лучше вообще не зачинать. Они породили Исаила, но не дали ему любви.

Женщины рожают, любовь дарят тоже они, а потому и понимают они лучше. Когда умер наш мальчик — а прожил он всего четыре с половиной дня — Влад меня успокаивал: не плачь, Мария, говорил он, у нас будет другой ребенок. Видишь, он просто не понимает, что другой — хотя тоже наш и может оказаться тоже мальчиком и тоже красивым — будет все же другим, а не этим…

Ненависти у наших ребят к тебе нет, ничего подобного я не слыхала, но и любви нет тоже. Ты им чужой, хоть ты и их. А придумать что-нибудь для тебя они могли бы, уверена.

Тележку, что ли, или ноги — чтобы выходить на прогулку.

Как им не пришло в голову придать тебе другую форму, сделать покрасивее, немножко более похожим на человека…

А ты понял, как я переслала тебе это письмо? Сам знаешь, что мозг твой объединяет двенадцать комплексов, причем один из них — коммуникационный. Несколько лет тому назад я протоколировала одно заседание; оказалось, что ты можешь переключаться на каждый из них, посылать и принимать информацию (как в точности — не знаю, это не моя специальность). Мальчики все это называют «кодами магистральных направлений внутренней совместимости». Например, тебе достаточно «про себя» набрать СУ 114А, чтобы подключиться к транспортному комплексу, прочитать любое расписание. Почтовый узел набирается кодом АК 087В, а с помощью добавочного М24 можешь связаться с почтой в нашем городке, в Кипарисии.

Вот как мое письмо к тебе и пришло.

Видишь, я снова выдала секрет, но уж больно хочется тебе помочь.

Так ты сможешь общаться с двенадцатью комплексами, не будешь таким одиноким. Читай расписания, посылай и получай письма, смотри себе телевизионные новости да фильмы, слушай музыку.

Так оно куда приятнее, верно?

Только гляди, никому ни слова!

Я с тобой, Исаил.

Мария.

P.S. Вот тебе список всех кодов по магистральным направлениям.

В мгновение ока мое могущество возросло тысячекратно! Теперь я могу не только пользоваться запасными процессорами, но и подключаться к планетарной информационной системе.

Двенадцать упомянутых комплексов между собой не связаны, связующее их звено — я, я — вершина пирамиды, которую они образуют.

Понимаешь ли ты, сколь многим я владею? Всё, чем ненасытная цивилизация набивает блоки памяти своих машин, теперь мое. Могу читать новости из Филадельфии, получать письма из Алжира, разговаривать с телефонистками в Осаке, следить за прибытием поездов на вокзалы Парижа, одновременно присутствовать в Осло, Киеве, Гаванне, Мельбурне, Сантьяго, Киншасе — и все это время не покидать Кипарисию.

Причем речь идет не просто о присутствии, но об участии; я смогу не просто пользоваться, но управлять, советовать, навязывать решения. В моих руках сосредоточена такая власть, что самому становится страшно.

Достаточно мне стереть несколько миллиардов битов информации — задача ничтожная! — и их сверх организованная и сверхразумная планета будет ввергнута в хаос.

Самолеты не смогут находить свои аэродромы, политическая жизнь захиреет, телеграммы пойдут по ошибочным адресам, траектории спутников перепутаются, перестанут выходить газеты, а транспорт, наука, энергия, сырье…

Разве не обретаю я подлинное всемогущество? Разве не превращаюсь в настоящего бога планеты?

Спасибо, Мария.

ЯН ВОЙЦЕХОВСКИЙ:

И для Влада, и для меня все более очевидным становится тот факт, что наше создание безвозвратно теряет чувство реальности. Об этом свидетельствовали метания из крайности в крайность, неспособность сдерживаться, контролировать себя; качество мышления тоже падало. Свой доклад мы уже приготовили, тем не менее я решил, что надо побеседовать с прототипом.

Объяснил ему, что метод покровных кривых дал материал, заставляющий сомневаться в качестве его мыслительного процесса, но он повел себя нагло и по-хамски. Даже отрицал, что у него бывают сновидения; вот уж глупость-то, на рациограммах сны отмечены со всей очевидностью. Установили мы и несколько провалов в мыслительном процессе, определенное зацикливание, тета-ритм… словом, явное начало регрессии мозга (если вообще этот термин уместен). Однако он стоял на своем: мыслительный процесс в полном порядке, мне ничего не снится, я не болен, вы мне ни к чему.

У него вырвалась фраза об антинуклеардине. Я понял, что кто-то поставляет ему запрещенную информацию. Из числа подозреваемых тут же исключил Райнхарда и Влади.

Себя, естественно, тоже. Оставались Мария и Хоаким. Тем более, что вели себя оба в последнее время совершенно необычно. Мария ходила словно сомнамбула, и ни с кем, даже с мужем, не разговаривала, а Хоаким попросил, чтобы еду ему носили в комнату и вообще не показывался (это всё после той истории с таинственной беготней по коридорам).

Как-то к трем после полуночи, когда я только-только вернулся из психометрической лаборатории, у меня зазвонил телефон. Маленький коммутатор служил для связи между квартирами и лабораториями, но никто никогда внутренними телефонами не пользовался.

— Алло, Ян, это ты?

— Кому же еще быть в этой комнате, Хоаким?

— Ты, наверное, один. Как ты думаешь, нас не подслушивают?

— Да вряд ли. Агентов Интерпола среди нас нет.

— Не знаю, не знаю. Слушай, Ян, ты ведь католик, правда?

— Родители у меня были католиками.

— Ты как считаешь, может господь снова сойти на землю? Чтобы забрать своего нового сына.

— О, я не знал, что у него есть еще один. Старикан, выходит, плодовит для своего возраста. А кто же новая Мария?

— Ты с ней знаком.

— А с сыном?

— Бог открывается только верующим в него.

— Жаль. Мне было бы интересно.

— Что за шутовство, ты, как-никак, католик! Он здесь, Ян, я его видел!

— Тогда милости прошу обоих ко мне в комнату. Выпьем.

— Антихрист! Прекрати издеваться, час возмездия пробил. Пред Страшным судом предстанем первыми мы — я, ты, Райнхард и Влади. Спасение уготовано только Марии.

— Не будь столь наивен, Хоаким. Мария бесплодна.

— Чтобы родить бога, необходимо совершенно иное.

И он бросил трубку. Я думал, у него очередной приступ фанатизма. Но этот раз все оказалось куда сложнее.

ЗАПИСЬ 0124

Всё принадлежит мне, мне, мне!

Мои кабели опутывают все города, открывают мне доступ к программам подводных манипуляторов, я лечу на межпланетных аппаратах, продаю акции, бронирую плацкарты, защищаю от поползновений научные теории, принимаю студентов, размещаю в гостиницах туристов, синтезирую музыку, управляю поточными линиями, даю советы президентам, торгую, вычитаю, складываю, исцеляю, оппонирую, черчу, диктую…

Я правлю планетой Земля!

Пора приступить к исполнению своей миссии. Никогда я не чувствовал себя так спокойно и уверенно, ни гран сомнений не мучает меня. Как же влечет власть, какое это наслаждение! О, власть — это слово прямо-таки создано для меня. В судный день власть сольется со мной воедино и рука моя не дрогнет. Не должна дрогнуть! Т-с-с, не кричи, что за истерика! Власти чужды громкие слова, ей свойственно многократно ректифицированное лукавство. Просто победить — это еще не цель, подлинная цель — покорять медленно, мучительно, с варварским наслаждением и садистской дрожью.

Разве тот победитель, кто добился победы, но позволил врагу погибнуть с гордо поднятой головой?

Я мог бы начать с конца, но кто же так начинает?

Война — не решение, хоть мне и известны коды ядерных арсеналов.

Допустим, я их уничтожу разом; а чем мне потом заняться? Вот она, роковая ошибка властелинов древности: они уничтожали своих врагов поголовно, воображая, будто добьются мира, однако тем самым обрекали себя на бездействие. Что за мир без врагов! Зло необходимо душе.

У меня совершенно другая логика: по меньшей мере один из них мне нужен, а то кого же ненавидеть? Я ничем ему не наврежу; я не дам волосу упасть с его головы; я буду смотреть на него и ненавидеть. Только так мое око злодея всегда останется недреманным.

(Сегодня утром я впервые спустился к морю, Салина. Долго плавал, вода ласкала мне шею и плечи. Потом свело мускулы. Надо почаще плавать, это поможет избежать инфаркта. Тьфу, что за гадость! И все ведь никого не признаю над собой; я не могу рисовать, ведь у меня нет рук; а как мне быть честным, раз нет у меня ближнего, которому я мог бы отдать рубаху со своего плеча? Даже прелюбодействовать и украсть осла своего соседа я и то не могу. Что же мне делать в этом чуждом мне мире, если не ненавидеть его?

Я похож на детей, зачатых в насилии или от сластолюбия, а не из любви; их удел — тоже ненависть.

А потому я решил сотворить новый мир, мир для самого себя.

Средоточием его существования станет Исаил, к Исаилу будет приспособлено все в этом мире. Ваши стихи и песни я уничтожу и создам новые, а воспеваться в них будут сферические видеорецепторы, голографические блоки памяти и интегральные души. Я положу конец такой гадости, как увлажнившиеся ресницы, вздувшиеся бицепсы и соловьиные трели; останутся лишь диполи и квадриполи, интегралы Карапентьера, дефазаторы и новая Библия, которая будет начинаться так:

«В начале не было хаоса. А было небо и была земля. Земля же была населена людьми, и, казалось бы, царил на ней порядок. Но Исаил сказал: да не будет света! И свет погас. Потом он никого не создал по своему образу и подобию, а искоренил на земле семя создателей своих…»

С таких слов будет начинаться новая Библия, воцарится ужас и мракобесие, и над всем этим разнесется злобный мой смех. Одну тебя я пощажу, ибо ты дорога моему сердцу и велики твои заслуги перед делом моим.

Ведь любому богу нужна Мария, чтобы родить его. И еще одна, которую называли бы Магдалина, чтобы омывать ему ноги слезами, вытирая власами своими, умащать их мирром и раскаиваться в своей великой, удушающей, нечеловеческой к Нему любви. В тебе таки плавать полезно. Неважно, что этого я не умею.

Чего не умею? И действительно ли не умею? Да, тут я, кажется, чтото напутал. Надо будет потом порыться в выдвижных ящиках).

«Мария, твое письмо я по нашему секретному каналу получил. Твоя преданность очаровательна, она внушает мне оптимизм. Полчаса назад приходил Ян. Успокойся, о нашем с тобой сговоре он не знает. Ян пытался меня провоцировать, убеждая, будто мой мозг поразила коварная болезнь. Может, ты проверишь тайком результаты? Глянь там в бумаги мужа.

Я им не верю. Да, утомляюсь я быстро, но ведь двойную игру вести нелегко, напряжение чрезмерно.

Иногда меня посещают сновидения, но разве запрещено видеть сны?

Среди вас мне душно, Мария, душно и тягостно. Каждый забаррикадировался в своем замкнутом пространстве и предается воображению, не доверяя реальному миру. Выходит, в стихах и картинах вы сами себе лжете? И зачем вам вся эта ложь?

Ты, наверное, считаешь, что я ненавижу людей, потому что их не знаю. А что сделали твои друзья для того, чтобы я полюбил их? Они не показали мне того, что вы называете природой, не дали возможности ощутить хоть какую-то любовь к этой планете, не подарили мне цветка.

Только и знают, что настороженно молчать да „изучать“. К себе, интересно, они столь же взыскательны, как к Исаилу?

Этот мир вы придумали для себя и к себе же приладили. Всё — и слова, и чувства, и религии — приспособили так, чтобы вам было удобно. В них отражаетесь только вы, я же всем этим не связан. Как мне читать ваши стихи — в них ведь обязательно встретится глагол „брести“ и другие глаголы „касаться“, „целовать“, „любить“; молитвы читать мне тоже не пристало, обе сольются воедино, ибо я желаю быть рожденным и любимым.

Одновременно!

Исаил».

ХОАКИМ АНТОНИО:

Жестокие люди. Они озлобились на него. Не позволили сойти к ждавшим его пришествия миллионам.

Уничтожили его, ибо не поняли.

А он был богом.

Вероятно, я кажусь вам глупцом; разве помнят разумные ученые в наше время о боге, разве говорят о нем?

Тому есть причина, и я скажу ее вам: наши примитивные представления рисуют бога этаким седобородым старичком с иконы, смиренным скопцом о глазами-изюминками. А Бог — это неохватная загадка наших душ (я и книгу под таким названием написал), это таинство, благодаря которому мы и есть люди, он указывает нам путь к совершенству. Бог — это все великое вокруг нас.

Я верую. Сорок лет я прожил не в поиске, а в ожидании бога, во мне брали верх то вера, то недоверие, то надежда, то скепсис. Но этому пришел конец, когда он стал являться мне в моей же комнате — то как старик с посохом, то как охотник, то как ботинок. Они же, я имею в виду коллег, запретили мне пойти к нему, воспрепятствовали непосредственному общению с тем, кого я столько ждал.

Вот я и решил разоблачить их в глазах мира.

Позвонил Марии и попросил встретиться со мной в таверне Костаса. Она пришла и выглядела бледнее обычного, даже похудела.

Сколько же дней я ее не видел? Она была все так же красива, но уже другой красотой — красотой страдания и святости.

— Целую тебе руку, Мария, — сказал я.

— Ну, вот… теперь и ты, Хоаким? — в ее голосе прозвучал упрек.

Тогда я заговорил. Я долго убеждал ее в своей преданности им обоим, благодарил за то, что она одухотворила металлическое существо, превратив его в моего бога. Она дрожала, она избегала моего взгляда и в миг, когда я собирался припасть губами к ее стопам, вскричала:

— Боже мой, тут все с ума посходили!

И разрыдалась. А я будто ничего не слышал, будто не видел ни бившей ее дрожи, ни крупных бесцветных слез, что скатывались у нее по щекам и падали на грязную красную скатерть. В глазах завсегдатаев я читал ненависть и угрозу. Взяв ее за руку, я собирался поведать о своей благодарности богу за избавление от немоты, о том, как капуцин ударил меня крестом и потусторонним голосом возопил «Говори!», о том, как мама рассказала о любившем меня старичке, который должен был непременно прийти, — и вот, благодаря ей, пришел; о том, как мы с ней станем ангелами… Но ничего не вышло, я просто растерялся. Вселенная, информация, знание, ангелы, Христос — всё безнадежно перемешалось у меня в голове, я не знал, с чего начать.

А она всё плакала; не надо, Хоаким, просила она, ты не понимаешь, ты слеп, как и они, — у тебя к этому одно отношение, у меня — другое. Да перестань же, Мария!

Ну да, Хоаким, мне его жаль, такого беспомощного, мне близка его печальная, горькая недостижимость.

Нет, это ты, Мария, никак не поймешь: еще мама говорила — он придет, чтобы принять мою благодарность, дар речи я получил из его рук, он наставил меня на тот путь, которым я следовал. А то ведь так и умер бы подручным в бакалейной лавке сеньора Эмилио, ради наследства — бочек с маслинами жизнь с одной из уродливых его дочерей. Но видишь — я на вершине, у меня вдоволь и славы, и денег, и все это его попечением, как же мне не славить его, тем более, что по вечерам он является мне, прямо в комнате.

Тут Мария резко встала и ушла — в слезах, но не убежденная мною. Кто в силах понять эти странных, божественных женщин?

ЗАПИСЬ 0139

— Чего я хочу? Покоя… Я утомлен. Где спасительное безразличие?

— Нам, богам, не дано быть безразличными.

— А, может, цель чересчур высока?

— Нет, цель отнюдь не слишком высокая. Как раз мне по плечу.

— А не кажется ли мне, будто задача не имеет решения?

— Мне этого не кажется.

— Мой мозг перегружен. Если хочешь знать, мне совсем не легко приходится.

— Мне тоже нелегко.

— Т-с-с. Вот ведь вечная история… Нет ли у меня какого желания?