Великий страх в горах

На верхушке высокой каменной колокольни был железный крест; сначала он был черным на розовом, и его было хорошо видно, а потом он начал спускаться.

Видно было, как крест спускается все ниже по мере того, как они поднимались; сначала он вырисовывался на фоне скал, по которым скользил сверху вниз; потом оказался на фоне леса, черного, как и он сам, и его совсем не стало видно.

Они снова были вдвоем; они снова сидели у изгороди. Маленькие красные и черные улитки выползли из своих укрытий на траву, и он говорил:

— Спасибо, Викторин, ты такая милая; я сделаю тебе подарок.

— Я сделаю тебе еще один подарок, — говорил он; — и потом, я спущусь разок, ты разок поднимешься ко мне; мы разделим эти три месяца на части, так они пройдут быстрее.

Этим вечером в пивной было много народа; — и Жозеф этим вечером много говорил:

— А послезавтра ты пойдешь с нами, решено, мы поднимемся вместе. Какое платье ты наденешь?

До этой минуты она была грустна, но при этих словах ее настроение изменилось.

Она сказала:

— А какое тебе больше нравится?

Все они такие; она говорила:

— Хочешь, я надену голубое?

— Да, голубое. И косыночку, знаешь, ту, розовую с зеленым.

Она сказала:

— Как хочешь.

— И шляпку, которую я тебе подарил, и цепочку, и крестик.

Она сказала:

— Послушай, я сплету венки вашим двум коровам, и нашим тоже; когда мы завтра выходим?..

А потом:

— Только обещай, что спустишься разок.

Он ответил.

А она:

— Я нарву цветов и положу их в воду, чтобы не завяли; жаль, что в саду пока цветов мало, придется идти за ними на луг.

Он сказал: «Я пойду с тобой».

— Или лучше сначала сплести венки, а потом положить их в воду… Большая миска с цветами: думаешь, будет хорошо?

Рано утром зазвонили к обедне, на которой они были вместе, он и она, потом они пошли за венками и веревкой. Староста в конце концов убедил людей, и они пришли почти все. Девушки плетут венки, которые привязывают к рогам коров, а Викторин сплела целых четыре, это были самые красивые венки, венки из полевых и первых садовых цветов.

Была хорошая погода, и это был добрый знак.

Солнце появилось рано, несмотря на высокие горы вокруг; это был один из самых долгих дней в году.

Была очень хорошая погода, было солнце, и было три мула.

Было стадо в семьдесят голов, в основном молодые животные. Впереди шел Криттен с племянником, они шли впереди всех.

У Криттена за плечами была корзина, у его племянника тоже, а у первого мула на спине возвышалось что-то вроде башни из деревянной утвари и инструментов.

Коровы с венками на рогах, мужчины в воскресных костюмах, девушки в своих самых нарядных платьях с шелковыми косынками, треугольником свисавших им на спины.

По дороге рядом с первым мулом шагал Ромен; за ним двигалось стадо, группами по две-три коровы; и солнечный свет играл на их пятнистых шкурах, на их черных, черно-белых, бурых и рыжих шкурах, а люди шли по обочинам.

Молодые люди шли вместе с девушками; потом шел второй мул, его вел Бартелеми.

На спине второго мула громоздились одеяла, соломенные тюфяки, мешок с солью для коров, чтобы коровы ее лизали, и маленькая девочка, которую посадили между тюфяком и мешком, с этого мешка свешивались ее ноги в чулках из грубой шерсти цвета граната и ботинках с обитым медью мыском.

Было тепло и светло, было почти жарко, несмотря на то, что на такой высоте по утрам обычно довольно прохладно. Первые мухи трубно жужжали в ушах. Было тепло, было хорошо; у каждой коровы на шее висел колокольчик или большой кованый бубенец. За коровами шел третий мул, груженный провизией, то есть сыром, вяленым мясом и хлебом на три недели; с третьим мулом шел Жозеф, а рядом с Жозефом шла Викторин. Они замыкали процессию, потому что Жозеф сказал: «Так нам будет спокойнее», а потом он сказал: «Садись на него, он крепкий». Это был рыжий четырехлетний мул. Она сказала: «Ты знаешь, сколько я вешу?» — «Неважно, садись…»

Она села на мула, и они немного отстали от всех, так что между ними и колонной образовалось свободное пространство; то есть между ними и стадом был кусок дороги, на котором не было никого, а потом шли они и рыжий мул, они замыкали шествие. Стадо вошло в лес. Там постепенно животные и люди выстроились друг за другом в цепочку, в длинную цепочку, вившуюся между сосновыми стволами. Снова стал слышен шум реки. Они дошли до места, где казалось, что у коров на шее висят колокольцы без языка, процессия пошла медленнее. Шедший впереди арендатор первым замедлил ход, задавая темп остальным. Уже нельзя было идти рядом, даже по двое, и юноши шли впереди и подавали руку девушкам, чтобы помочь тем перешагивать через камни и взбираться по уступам, как ступени выраставшим поперек дороги. Жозеф и Викторин и тут держались чуть позади: она слезла с мула, но по-прежнему пользовалась его силой, потому что Жозеф одной рукой держался за хвост животного, а другой тянул Викторин. Она была ленива, а их путь, путь наверх, был длинным.

Они проделали долгий путь, долгий путь по горам; сначала шли по траве, усеянной цветами, большими пятнами цветов; потом среди сосен, по ковру из хвои, покрытому круглыми шитыми золотом пятнами; луга, лес, солнце, солнце и тень; потом длинное ущелье и тень, только тень; потом началось каменистое нагорье, осыпи и снова показалось солнце; — и там, наверху, было видно, как вьется по громадному серому склону длинная цепочка людей, которая снизу смотрится совсем маленькой; цепочка, которая совсем не движется. Если ненадолго отвести от нее взгляд, а потом посмотреть снова, то покажется, что она стоит на месте: но если прислушаться, ухо уловит едва различимый шум, похожий на журчанье ручейка на перекате или на шорох листьев на живой изгороди, которые колышет легкий ветерок…

Это был хороший денек. Все мужчины, поднявшиеся наверх, согласились, что трава хороша. Они нашли, что пастбище богато травой, чему в этот год способствовало необычно жаркое солнце, что было большой удачей, потому что со всех склонов, окружавших пастбище, стекала вода.

Воды хватало, хватало и вина, привезенного в двух бочонках на муле с провизией. Сначала все немного отдохнули, поели, попили, а коровы тотчас же стали щипать траву; потом мужчины группками пошли посмотреть, как отремонтировали сыроварню и комнату для ночлега; потом осмотрели укрытие для скота, укрытие, где скот будет спасаться от непогоды; все было сделано, как надо; придраться было не к чему, это снова была крепкая хорошая хижина, очень хорошая; потом одни пошли осматривать пастбище, а другие принялись разгружать мулов и раскладывать по местам инвентарь.

Парни и девушки сидели группами на траве; еще выпили, потом начали танцевать. Танцевали, пили между танцами; парни и девушки танцевали и пили, мужчины просто пили. Жозеф и Викторин тоже пили и танцевали, все танцы танцевали вместе. Пили и танцевали дольше, чем надо, забыв о благоразумии. И не заметили, как большое круглое солнце закатилось за гору, а маленькая стрелка часов подползла к пяти; маленькая стрелка давно показывала пять, а никто так и не вытащил часы из кармана, чтобы на них взглянуть. Поэтому пришлось спешить. Жозеф проводил Викторин до первого поворота дороги; там он сел, следя за ней глазами, а она торопилась спуститься, поднимая к нему лицо на каждом витке.

Она тоже искала его глазами: каждый раз ему приходилось опускать глаза немного ниже, а ей поднимать голову все выше.

Она спускалась, а он все сидел, она сбегала вниз, потом останавливалась, поворачивалась к нему и махала платком.

Она становилась все меньше и меньше, а потом дошла до места, где дорога становится прямой и устремляется вниз по склону; там он увидел ее еще раз, и больше не видел.

Там он увидел ее в последний раз; там она в последний раз обернулась; а потом ее стало видно только до пояса, потом остались только плечи; потом поднятая рука и голова, а потом одна ладонь.

А потом и ладонь превратилась в маленькое белое пятнышко…

Напрасно он продолжал смотреть: там, где только что была она, ничего больше не было. Как это так?

Он сидел неподвижно и думал: «Где она?». Как будто, исчезнув из виду, она исчезла и из жизни тоже.

Он не мог удержаться и все искал ее глазами, высматривал внизу, под собой; но видел только, как подступает тьма, одна только тьма виднелась там, где только что была она, серая полоска над пустотой. Потому что ее больше не было, ничего больше не было. Все было пусто, пустынно, холодно и тихо.

Высоко вверху еще кружили на фоне отвесных скал несколько ворон, собираясь забиться на ночь в расселины, где они свили себе гнезда; наверное, они кричали, но кричали недостаточно громко для того, чтобы их крики могли долететь до того места, где он стоял, долететь до нас. Слышен был только шум воды — но он не в счет, а вокруг Жозефа была одна глубокая тишина, глубокая пустота. И Жозеф, наконец, поднялся, потому что замерз.

Он шел широким шагом, застегнул куртку, а пастбище вокруг него сжималось, исчезало в темноте. Видны были только окружавшие его скалы, окружавшие его скалы, покрытые черными пятнами.

Жозеф не хотел оборачиваться назад, но все равно оборачивался, а потом переводил взгляд на горные склоны. Было по-прежнему тихо, а потом упал камень.

И еще один камень сорвался, скатился с ледника. Тогда Жозеф поднял голову и увидел ледник прямо перед собой, розовый ледник на вершине, и этот розовый свет погас в тот самый момент, когда Жозеф взглянул на него.

Когда Жозеф поднял голову, розовый свет погас на леднике, и ледник стал тусклым, совсем тусклым, и казалось, что он движется вам навстречу.

Казалось, он движется вам навстречу, мрачный, тусклый, зеленоватый; Жозеф больше не решался на него смотреть, пошел быстрее, низко опустив голову; к счастью вскоре показался свет, добрый желтый свет очага возник перед ним в дверном проеме; и Жозеф шел вперед, не сводя глаз с огня.

V

Люди на горе тотчас же зажили той жизнью, которую собирались вести ближайшие три месяца.

Утром — еще до пяти — доили коров; это они делали все вместе. Потом хозяин с племянником разводили огонь под большим медным котлом, подвешенным на подвижном кронштейне, а Жозеф, Ромен и мальчишка втроем уходили со стадом, погоняя животных длинными палками.

Хозяин с племянником оставались в хижине и занимались хозяйством, а эти трое уходили с коровами, потому что коровам нельзя давать пастись там, где им вздумается, на их собственное усмотрение; надо каждый день менять место, чтобы использовать всю имеющуюся траву. Так и повелось: двое оставались в доме, трое уходили со стадом; а Бартелеми с Клу находили себе дело рядом с хижиной. В то утро Бартелеми сновал взад-вперед с тачкой, а Клу, взяв инструмент, расположился чуть ниже по склону. Там было место, где стекавшая со скалы вода застаивалась на лугу и портила траву; надо было прокопать ей путь, чтобы она уходила вниз, туда, где ее не хватало. В горах очень много мелких дел; более, чем достаточно для того, чтобы занять вас в течение всего дня, если, конечно, делать все как следует; но Клу не делал ничего. Небольшой пригорок скрывал его от посторонних глаз, поэтому он спокойно сел, раскурил трубку и стал пристально вглядываться в скалы напротив, пробегая их взглядом от одного края до другого в поисках тайных сокровищ, которые там, без сомнения, были. Но сначала надо было понять, где их искать. Так он сидел и смотрел, сидел и смотрел, пока Бартелеми суетился подле хижины, а хозяин с племянником варили сыр.

Прошло немного времени. Это случилось чуть позже, правда, хозяин с племянником все еще стояли возле очага. Они все еще стояли у котла, как вдруг им показалось, что в комнате стало меньше света, словно кто-то стоял в дверном проеме; в дверном проеме и в самом деле кто-то стоял, но они даже не обернулись.

Услышав голос у себя за спиной они поняли, что это Бартелеми, они узнали Бартелеми по голосу.

Он спросил:

— Вы ничего не слышали сегодня ночью?

Хозяин молча продолжал размешивать деревянной лопаткой творожную массу, и, помедлив, ответил:

— Нет.

Было непонятно, к кому обращался Бартелеми, но хозяин ответил, потому что был старшим:

— Нет, не слышали.

Он так и не обернулся, а Бартелеми сказал: «Ну и ладно… Раз вы ничего не слышали…»

Его плечи и бороду освещал дневной свет; а лицо — огонь; он стоял в дверном проеме и говорил:

— Просто в тот раз все именно так и началось… Поэтому я подумал, не слышали ли вы, как кто-то ходил этой ночью, потому что в тот раз мы слышали, как кто-то ходил, но вы ничего не слышали, может, мне показалось…

Он тихо бормотал все это себе в бороду, но терпение мастера иссякло, и он спросил, обернувшись к Бартелеми:

— У вас же есть эта ваша записка?

— Есть.

— И вы сами говорили, что с этой бумажкой вам ничего не грозит?

— Мне — нет.

— Ну, так оставьте нас в покое…

Хозяин говорил раздраженно, потому что ему надо было следить за котлом, что было делом тонким и требующим внимания:

— Мы как-нибудь сами разберемся.

Он пожал плечами; Бартелеми не стал настаивать и вернулся к своей тачке; время шло своим чередом, и солнце уже добралось до середины той полоски неба, которая только и была видна над узким коридором ущелья, в котором мы должны были провести три месяца, не видя никого, не видя ничего, кроме солнца, проходящего каждый день над нами по одному и тому же пути, по прямой линии, словно по канату.

Этот первый день оказался коротким, потому что солнце быстро от нас спряталось. Еще не было пяти, когда мы увидели, как что-то набросилось на него, стало вгрызаться в него снизу. В тот день это был рог, венчавший один из хребтов; этот рог вонзился в нижнюю часть солнечного диска, как клин, которым раскалывают деревянный чурбан.

Солнце действительно разрубили пополам, от нижнего края и до верхнего; и эти половины там, наверху, расходились друг от друга все дальше, а потом упали вниз, каждая в свою сторону, и покатились прямо на вас. В небе остались висеть две большие темно-красные головешки, быстро уменьшавшиеся в размерах. А потом рог и удерживающий его откос стали наклоняться, наклоняться все ниже и сбросили с себя свою тень, словно одежду. Солнца больше не было. Осталась только большая тень, лежавшая на нас; потом мы увидели, как она побежала позади нас, быстро взбираясь сначала по травянистым склонам, потом, чуть замедлив свой бег, по первым скалам; а в это время все вокруг меняло свой вид, меняло цвет, и даже погода изменилась.

В один миг вы переместились из одного времени года в другое, из середины лета в конец осени, переместились внезапно, без подготовки, едва только день сменился ночью. День здесь заканчивается, когда заходит солнце: вот почему дни здесь такие короткие.

Жозеф и Ромен стали собираться идти за стадом.

Никто не знал, где Клу, никто никогда не знал, где он. Старый Бартелеми все еще сновал туда-сюда со своей тачкой.

Хозяин с племянником присели у сухой каменной стены хижины, еще хранившей солнечное тепло, которое грело спину, потому что стена была теплой, как протопленная печь.

Они сидели и ждали возвращения стада и встали, когда все пришли, потому что надо было снова доить коров, чем и занялись все семеро. Теперь казалось, что ночь не наступит никогда, потому что вокруг вас царил неизменный полумрак, освещенный розовыми лампами, горящими на снегах, на самых высоких пиках, на самой вершине ледника.

Подоили, закончили доить, а лампы все еще горели там, наверху.

Ромен уже начал варить суп, а они все горели и горели.

Прошло еще немного времени прежде, чем первая лампа начала бледнеть, и, наконец, погасла; угли покраснели и покрылись тонким слоем серой золы, сквозь которую пытались еще светить, но не могли; тогда мужчины вернулись в дом, один за другим, шаркая ногами, вошли в хижину и закрыли за собой дверь.

Все случилось чуть позже, у огня: они ведь все сидели вокруг огня. Они сидели кружком. Рядом с хозяином сидел его племянник, потом Жозеф, дальше Бартелеми. Бартелеми сидел лицом к дальней стене, а стена эта была не такой, как стены в обычных домах, сделанные руками человека из поставленных друг на друга камней: это был горный склон, то есть творение природы, не человеческое творение, но Божье. Это было основание большого горного хребта, основание природной стены из природного камня; на ней видны были большие влажные пятна, блестевшие в свете очага. Была эта стена; напротив стены — освещенное огнем лицо Бартелеми. По лицу скользили тени, потому что огонь то разгорался, то угасал, пламя описывало круги и заставляло двигаться и меняться местами предметы в комнате. Морщинистое лицо, лицо цвета копченой свиной кожи; борода, похожая на пучок сухой травы, в ширину была больше, чем в длину, маленький нос, рот, который никто никогда не видел (но место которого можно было определить по направлению мундштука трубки, воткнутого куда-то под усы). Бартелеми сидел лицом к стене, положив руки на колени и наклонив голову вперед, он сидел между Жозефом и Роменом, справа от которого сидели Клу и мальчишка, а хозяин с племянником сидели слева. Бартелеми сидел лицом к стене, и когда они смотрели на Бартелеми, то видели, как двигается его пышная борода, но он ничего не говорил. Остальные тоже молчали, потому что наступил момент, когда, набив после еды трубку, дают желудку время выполнить свою работу. Снаружи было совсем темно, и может быть, светили звезды, а может, их и не было, кто знает? Стояла тишина. Напрасно они прислушивались — они ничего не могли услышать, потому что все вокруг было так, как в начале мира, прежде еще, чем появились люди; или так, как будет в конце мира, когда людей уберут с лица земли: нигде нет никакого движения и нет никого; только воздух, камень и вода: то, что не чувствует, то, что не думает, то, что не говорит. Они прислушивались и ждали, но ничего не происходило; это была тихая ночь без ветра; послушали еще, но ничего не случилось. И треск огня в хижине, звук передвигаемой ноги, покашливания и плевки — по контрасту — казались им шумом. И тихий голос Бартелеми показался им неожиданно громким: «Да, да», — а потом Бартелеми снова покачал головой и пробормотал себе в бороду: «Да, да», — словно продолжая свой внутренний разговор с самим собою. Мужчины повернулись в его сторону. Тогда он еще раз качнул головой, выставил вперед руки и бороду, а хозяин спросил:

— Ну, что там еще? Вас это все еще беспокоит?

Голос хозяина прозвучал неожиданно, он напугал, но в то же время и успокоил. Он вернул в хижину жизнь. Все зашевелились, переменили позу, задвигали коленями, локтями, руками, нарушив неподвижность своих тел; огонь стал гореть ярче, и пламя снова осветило их, а на земляном полу рядом с предметами бежали их тени, и показалось, что лицо Бартелеми выдвинулось вперед.

Он сказал:

— Я там был.

Его лицо увеличилось, и весь он словно вырос, но вдруг подался назад.

Круг света уменьшился, почти совсем исчез, а тени вернулись в предметы, которые их отбрасывали: осталась только темнота, и голос в темноте:

— Да… Я там был.