Великий страх в горах

Он нарушил повисшее между ними молчание, но молчание теперь разлилось повсюду: продолжала течь вода, шелестели листья, позванивал бубенчик на шее у козы, когда та встряхивала головой, но людской шум умолк, люди умолкли, они разошлись по домам, сели ужинать.

Жозеф словно нарочно ждал этого момента, чтобы она лучше услышала то, что он собирался ей сказать:

— Знаешь, я тут кое-что подсчитал… Чтобы пожениться осенью, нам не хватает двухсот франков… Или ты уже не хочешь?

Он искоса взглянул на нее, увидел, что она подняла к нему лицо, потом снова опустила голову; он переспросил:

— Так ты все еще хочешь?..

Смеясь, она покачала головой: нет; тогда он еще раз спросил:

— Если ты хочешь…

Потом снова замолчал.

Помолчал еще немного.

— Послушай, Викторин, малышка, надо трезво смотреть на вещи… Я тут подумал… Эти двести франков… Послушай, я решил пойти на Сасснейр. Они набирают людей. Мать справится одна, потому что мы отправим двух коров со мной в горы. Мне надо только поговорить со Старостой… Вот они, недостающие двести франков, ведь мы не богаты; можно будет купить кровать, белье и все, чего нам еще не хватает, можно будет до зимы отремонтировать спальню; и все будет готово к ноябрю, ведь мы с тобой говорили о ноябре… Конечно, если ты не передумала; в таком случае мы можем подождать еще, но я не хочу, мне не хочется ждать… А тебе?

Он произнес все это на одном дыхании, но в какой-то момент ему-таки пришлось замолчать, хотя он совсем этого не хотел, потому что заметил, что девушка опустила голову, сложив ладони, зажала их между коленями и съежилась, словно от холода.

Звон бубенчика приблизился, короткое позвякивание — динь-динь-динь — нарушило тишину; потом снова заговорила река, и теперь уже ее речь будет литься, не умолкая, до самого утра. Жозеф слушал воду, повторявшую вполголоса одну и ту же фразу, и ждал, что скажет девушка, а девушка молчала.

— Викторин? Ты обиделась?… Но ведь это только на три месяца, Викторин; конечно, если ты не хочешь, я еще что-нибудь придумаю… Почему ты молчишь, Викторин?

Он хотел взять ее за руку, но она не позволила.

— Викторин, ты сердишься?

Он сел к ней поближе — она отодвинулась.

— Так ты и правда рассердилась?.. Ну что ж, придется отложить свадьбу. Знаешь, тут негде быстро заработать; честное слово, я хорошо подумал; мне тоже не очень хочется лезть наверх, но это ради тебя, я хочу сказать, ради нас обоих… Понимаешь, когда я говорю о тебе, я говорю и о себе тоже; а когда я говорю о себе, значит, говорю о тебе; ведь мы теперь одно целое, или как? Викторин, мы с тобой…

— Да, — сказала она. — Да… Но… Ох!

Трава была мокрая, совсем мокрая, и ее голос задрожал:

— Только не туда, потому что…

Ее голос сорвался, словно оборвалась истончившаяся нить.

— Почему?

— Сам знаешь.

— Викторин, замолчи…

Пришла его очередь рассердиться:

— Сказки все это! Никто больше в это не верит…

Он положил руку ей на плечо; ласково притянул к себе; сказал:

— Ну же, будь умницей…

В темноте он вытянул руку, положил ее на кофту, на кофту из хлопковой ткани, почувствовал под тканью что-то округлое. Он почувствовал под тканью что-то округлое и теплое, казавшееся еще теплее оттого, что воздух был прохладным, и становился все прохладнее; над горами зажглась первая, пока единственная звезда.

В его руке лежало что-то теплое и округлое; и это теплое и округлое вздрогнуло под его рукой, а потом затихло, а он все говорил:

— Понимаешь, Викторин, надо выбирать, бедная моя малышка… Когда ты не богат, ты не можешь делать только то, что хочется… Я подумал об этом потому, что люблю тебя… А ты меня любишь?… Скажи, что ты тоже хочешь…

Первая звезда появилась, как только стемнело, она была похожа на те желтенькие цветочки, что распускаются в траве, как только сходит снег…

— На другие пастбища работников уже набрали, поэтому я пойду с Криттеном. И у нас будет красивая спальня, новая кровать, дюжина простыней из хорошего полотна, я куплю тебе платье, я посчитал, мне хватит… И потом, ведь это только три месяца, и мы будем видеться иногда, по воскресеньям.

Он говорил, а на небе зажглась вторая звезда, третья, четвертая:

— Все остальное — чепуха, ведь никто не знает, что там случилось на самом деле, потому что все, кто был наверху, рассказывали разное… К тому же все это было давно, двадцать лет назад… Меня тогда еще на свете не было, да и тебя тоже…

Он рассмеялся.

— Ну… правда… смешно же… Скажи… Викторин… Завтра я пойду к Старосте… Викторин, я пойду к Старосте. Завтра. К Старосте. Да или нет? Молчание — знак согласия…

— Один…

Она не ответила. Он минутку помолчал.

— Два…

Помолчал еще.

— Три…

Она так ничего и не сказала.

Тогда он посмотрел на нее долгим взглядом, а потом прошептал:

— Иди ко мне, Викторин.

Он ласково потянул ее за плечо, на котором все еще лежала его рука; на небе появлялись новые и новые звезды, выстраиваясь в квадраты, треугольники и линии; наконец они высыпали все; и если бы кто-нибудь смог их сосчитать, то убедился бы, что все они на месте, на месте все до одной.

Больше они не разговаривали, больше никто не разговаривал, только коза звенела своим бубенчиком.

Только звон. Только низкий, густой шум воды, продолжавшей свой бесконечный монолог; только вода говорила здесь все ночи напролет, всю ночь напролет.

С восьми вечера до пяти утра, до пяти утра, когда открываются двери, и их ржавые петли визжат, как визжат скандалящие женщины.

IV

Казалось, приход Жозефа и решил все дело: в тот же день к Старосте обратилась мать маленького Эрнеста и попросила нанять ее сына, хотя тому едва исполнилось тринадцать (но в горах бывает нужен работник, которого так и зовут — «мальчик», человек для мелких работ, с которыми вполне справится ребенок этого возраста); а потом, после ужина, пришел старый Бартелеми, который тоже вынужден был согласиться.

— Если я вам нужен, то я готов вернуться на Сасснейр. Я был там тогда, двадцать лет назад.

— Вот как! — сказал Староста. — Вы там были?

— Само собой…

Слова шли из глубины короткой бороды цвета сухого мха, из-под волос, свисавших на лоб между полями фетровой шляпы и лбом:

— Разумеется… И, как видите, я оттуда возвратился; и готов, если пожелаете, снова пойти туда.

— Вот как, — сказал Староста, — а как же та история…

— Вот так, — ответил Бартелеми.

Потом продолжил, уже другим тоном:

— Теперь у меня есть защита.

И вынув трубку изо рта, он залез кончиками пальцев под рубаху и достал почерневший от долгой носки засаленный шнурок, висевший у него на шее; он ухватил пальцами что-то вроде маленького мешочка и сказал:

— Это там, внутри. Записка.

Он сказал:

— С этим ничем не рискуешь. Ведь тогда, в тот раз, они сверху вернулись не все, да, не все… Но теперь у меня есть записка…

Староста рассмеялся:

— Ну, раз у вас есть записка…

Назавтра все устроилось, потому что Криттены, дядюшка и племянник, — это уже двое, Жозеф — третий, мальчишка Эрнест — четвертый, и пятый — старик Бартелеми. К тому же заявился еще один тип по имени Ромен Ренье, здоровый малый лет восемнадцати, который тоже захотел отправиться с ними, — и это уже шестеро; оставалось незанятым одно место, на которое претендовал Клу; и перед Старостой снова встал вопрос: нанимать его или нет; он предпочел бы этого не делать, но подумал: «Если его не взять, нам придется, как это не раз бывало, дорого за это заплатить…».

В конце концов, Староста подумал: «Лучше пусть он будет там, чем здесь, потому что наверху будут надежные люди, они сумеют заставить его сидеть смирно».

И он объявил Клу, что его берут.

Клу тотчас же отправился в пивную и заказал себе триста граммов водки; и начал пить, пил в кредит, в счет денег, которые должен был получить в конце сезона.

Он сидел в углу питейного зала перед маленькой рюмочкой белого стекла, самой маленькой рюмкой из тех, что не предназначены для вина, в которой плескалось что-то белое, а не желтое, как у порядочных людей.

Он смотрел в окно на прохожих, усевшись за стол гораздо раньше того времени, когда принято приходить выпить, так что в течение нескольких часов он сидел в углу один и смотрел на улицу, нарочно усевшись так, чтобы его зрячий глаз был обращен к окну.

Он смотрел в окно и курил трубку.

Время от времени он стучал по столу опустевшим графинчиком.

Появлялась толстуха Аполлина.

Он говорил толстухе Аполлине..: «Еще…».

Он говорил толстухе Аполлине:

— Как поживаешь? Все хорошо?

Просить ее не было необходимости: хватило бы и взгляда; просто это был способ завести разговор.

И правда, было слышно, как толстуха Аполлина говорила Клу:

— Он уже приходил к вам со своей бумажкой?

— Кто это?

— Бартелеми.

— Нет.

— Так вы не знаете?

— Нет.

— Он говорит, что для того, чтобы отправиться наверх, нужна записка. Записка святому Маврикию, как он говорит. Что-то пишут на бумажке, обмакивают ее в чашу со святой водой в церкви святого Маврикия, что на Озере, потом зашивают эту записочку в мешочек и вешают мешочек на шею…

Клу сказал:

— Это ж надо! А мне записки не нужны.

Аполлина была простовата, она сказала:

— И Жозеф так считает, и Ромен; а Криттены только посмеялись, посмеялись над Бартелеми, когда он рассказал им свою историю; ну а я сама не знаю, что об этом думать…

— Думай, как они, или думай, как я… — сказал Клу, думай, что хочешь.

Он еще крепче закрыл свой закрытый глаз, чтобы шире открыть другой, и, подняв к Аполлине маленькую половину лица и другую, ту, что побольше, и усы, которые были с одной стороны короче, чем с другой, продолжал:

— Я философ… Понимаешь, что это значит? Это значит, что я знаю, что делать, но никому не говорю.

Вдруг он замолчал, потому что в пивную кто-то вошел.

Зазвонили к вечерней молитве, молитве Пресвятой Деве, и звон колоколов заглушил звук отодвигаемых скамеек, а трое вошедших приподняли шляпы, повернувшись к Клу спиной, так что они не заметили, приподнял он свою шляпу или нет.

Послышался перезвон, потом удары колокола; а потом снова задвигались скамейки.

И в деревне, за окном, снова стало шумно, как всегда, и трое подошли к Клу: это был Староста и Криттены, оба Криттена.

Восхождение было назначено на послезавтра, на 25 июня, на Иванов день; и Староста хотел, чтобы оно было обставлено в соответствии со старинными обычаями, то есть, чтобы был большой праздник, как было заведено в этих краях. По этому вопросу мнения в деревне разделились. Многие говорили: «Поглядим… Если в этом году все обойдется, в следующем устроим праздник»; но Староста продолжал носиться со своей идеей. Уже несколько дней он интриговал и оплачивал выпивку тем, к чьему мнению прислушивались; вот и сегодня вечером он назначил встречу, рассчитывая, что поддержка Криттенов подействует на людей. Вот уже несколько дней Староста с утра до вечера говорил одно и то же, приводил одни и те же доводы, хотя старики были против, и Бартелеми был против, а уж он-то лучше знал… Бартелеми говорил: «В этот раз не надо шуметь, не надо созывать народ». Староста только пожимал плечами. Он говорил: «С вами все ясно. Это вроде вашей записки!…» И смеялся. А потом снова приводил свои доводы, напоминал о понесенных тратах, о том, что отремонтировали хижину, починили дорогу, обо всех трудностях, которые пришлось преодолеть; говорил, что будет жалко и нелогично не отпраздновать восхождение; и несправедливо по отношению к Криттенам (которые тогда еще не приехали), что это их обидит, тогда как в общих интересах было бы принять их как можно лучше, потому что на следующий год они могут быть уже не такими сговорчивыми.

Все было розовым. Небо на западе было розовым. Если стоять у подножья церкви, то ее железный крест на фоне розового неба казался черным.