От триумфа до разгрома. Русская кампания 1812-го года

«Русские по-прежнему ожидали нападения с правого берега Борисфена, и основная часть их армии находилась именно там, но заметив, что мы перешли на левый берег, они развернулись и быстро направились к тому месту крепости, где мы атаковали их. Они сражались упорно и мужественно, поскольку перед тем, как покинуть армию император Александр приказал им держать Смоленск».[74]

«После разведки проведенной 16-м полком, Император доверил левый фланг герцогу Эльхингенскому (Ней), князь Экмюльский (Даву) командовал центром, князь Понятовский – правым флангом, а в качестве подкрепления выступала кавалерия короля Неаполя. Гвардия и 4-й корпус находились в резерве. Кроме того, ожидался 8-й корпус герцога Абрантеса (Жюно), но генерал потерял дорогу и заблудился».[75]

«Половина день была потрачена на рекогносцировку. В Смоленске противник располагал 30 000 человек, остальные находились в резерве, на правом берегу, связываясь с основными силами с помощью мостов. Но Наполеон, заметив, что гарнизон использует любую свободную минуту для укрепления крепости, приказал князю Понятовский двигаться вперед, держа с левой стороны Смоленск, а справа Борисфен. Он посоветовал князю с помощью пушек уничтожить мосты и, тем самым разрушить связь между берегами. Князь Экмюльский (Даву), шедший по центру, атаковал два укрепленных пригорода, каждый из которых защищало около 8 000 пехоты. Генерал Фриан занял позицию между 1-м корпусом и поляками».

«К полудню легкая кавалерия генерала Брюйера отразил русскую, и завладела холмом недалеко от моста. Здесь была установлена батарея из 60-ти пушек. Она открыла такой меткий и мощный огонь по противнику, находящемся на противоположном берегу, что им пришлось отойти. Против нашей батареи стояли две вражеские по 20 пушек каждая. Князь Экмюльский (Даву) доверил атаку на пригороды справа генералу Морану, а те, что находились слева – генералу Гюдену. После мощного ружейного залпа, эти две дивизии сломили противника, преследовали русских солдат до самых укреплений, где они и встретили свою смерть. На левом фланге герцог Эльхингенский (Ней) взял окопы русских, а их самих заставил укрыться в городе, в башнях, или на бастионах, которые они упорно защищали. Генерал Барклай-де-Толли, видя, атака города продолжается, отправил подкрепление, состоявшее из двух дивизий и двух гвардейских полков. Бой продолжался всю ночь, но вскоре после наступления вечера, над городом поднялись толстые столбы дыма. И чем темнее становилось, тем лучше было видно, как с невероятной быстротой распространяется пламя. Город пылал, и в эту прекрасную летнюю ночь он походил на Везувий, каким его видели жители Неаполя».

«В час ночи разрушенный город опустел. Наши первые гренадеры, готовились к решительному штурму, назначенному на два часа, но к своему удивлению обнаружили, что враг ушел и город покинут. Потом мы вошли в Смоленск и обнаружили на стенах множество брошенных неприятелем пушек».

«Вы никогда, – сказал мне этот офицер, – не сможете представить и понять, как страшно выглядел тогда Смоленск, а я до конца своей жизни не смогу забыть этого зрелища. Улицы и площади устилали тела мертвых и умирающих русских. При свете пожаров они выглядели просто кошмарно. Ах! Как дорого должны заплатить те князья, которые способны так запросто, просто для удовлетворения своих амбиций, обрушить на свой народ такие бедствия.

На следующий день (19-го августа) мы вошли в Смоленск, в пригород, раскинувшийся вдоль берега реки. Куда бы мы ни шли, везде были только руины и тела погибших. Дворцы догорали, от них остались только полуразрушенные стены. Среди обломков мы видели обугленные останки их несчастных обитателей. Уцелевшие дома были переполнены солдатами, а у дверей стояли их обездоленные, обреченные на голодную смерть хозяева со своими семьями. Только церкви могли немного утешить и приютить бездомных. Глубоко почитаемый русскими и известный всей Европе кафедральный собор, стал прибежищем для несчастных, сумевших избежать смерти от огня. Туда стекались люди целыми семьями, они располагались просто на полу, и даже в алтарной части. Мы видели умирающего старика, чей последний взгляд был направлен на образ святого, которому он молился всю свою жизнь. И жалобно плачущего младенца, призывающего свою мать, а она, сломленная горем, стараясь убаюкать его, прижимала к своей груди, и ее слезы капали прямо на ребенка.

На фоне этого средоточия горя и разрушений прохождение нашей армии по городу выглядело невероятно контрастно и противоречиво. С одной стороны, униженные и побежденные, с другой – гордые победители. Одни – сломленные и обессиленные, другие – нагруженные трофеями, гордо шагающие по руинам под звуки боевой музыки, вызывающей у несчастных смешанные чувства страха и восхищения.

Огромный мост через Днепр, который соединял эту часть города с другой – полностью выгоревшей – восстановили очень скоро. А кавалерия генерала Груши, 4-й корпус и вся их артиллерия воспользовались бродом на краю пригорода, с его помощью мы и вошли. На этом участке возвели еще несколько мостов, и это так ускорило ход армии, что в тот же день артиллерия и кавалерия короля Неаполя уже вышли на дорогу, ведущую на Москву, и продолжали преследовать неприятеля.

Весь 4-й корпус успешно пересек реку и расположился на окрестных холмах недалеко от почтовой дороги, ведущей из Поречья[76] в Петербург. Эта позиция имеет большое значение, и все были поражены тем, что враг ее не защищал. Если бы они тут были, наш марш был бы значительно замедлен, главная дорога на Москву перекрыта, а мы бы не смогли удержать город, над которым господствуют эти высоты.

В то время как центр армии триумфовал, генерал Гувион Сен-Сир на берегах Двины одержал несколько важных побед. После битвы у Дриссы князь Витгенштейн, получив в подкрепление 12 батальонов, решил атаковать герцога Реджио (Удино). Последний, обнаружив это, присоединил к своим войскам Баварский корпус (16-й). Битва состоялась 16-го и 17-го августа, и в тот момент, когда герцог Реджио отдавал распоряжения, картечью его ранило в плечо, и рана эта была настолько опасна, что ему пришлось выйти из боя и передать командование генералу Гувиону Сен-Сиру.

Последний принял решение перенести атаку на следующий день. А чтобы еще сильнее запутать русских, он приказал весь обоз и большую часть артиллерии и кавалерии переправить на левый берег Двины в поле зрения противника, а сам он собирался идти вдоль реки и незаметно перейти ее снова у Полоцка. Обманутый враг посчитал, что мы отступаем и начал преследование, но мы словно из-под земли появились – построились в боевой порядок, а наша заранее установленная артиллерия открыла мощный и разрушительный огонь. В то же время наша пехота, при поддержке пушек атаковала левый фланг и центр корпуса генерала Витгенштейна. Две дивизии генералов Вреде и Деруа, объединили свои войска и вместе вышли из Спаса. Дивизия Леграна, находившаяся слева от этой деревни вошла в состав войск генерала Вердье. Одна из его бригад контролировала правый фланг противника, а дивизия Мерле перекрыла дорогу на Полоцк.

Противник, хотя и был поражен тем, что мы так хорошо расположились, при поддержке артиллерии решительно пошел вперед, но ближе к вечеру князь Витгенштейн, видя, что его центр и левый фланг ослабели, после яростного сопротивления был вынужден отступить. Именно благодаря этому, ему удалось спасти свою армию, которая, несмотря на мощное подкрепление, тщетно пыталась возобновить атаку. Поскольку рядом не было леса, множество солдат врага попали в наши руки. Многие из них были ранены, а их количество подтверждало, что русские понесли тяжелые потери. Кроме того, в этот славный день мы захватили несколько пушек.

На самом деле, эта победа была куплена дорогой ценой – мы потеряли нескольких храбрых баварских офицеров, в частности, генералов Деруа и Зибейна. О первом жалели особенно. Солдаты потеряли в нем отца, и офицера, полководца, которого за его военный талант и непревзойденный опыт уважала вся баварская армия. Генералы, офицеры и солдаты, наперебой соперничали друг с другом в деле увеличения успеха этого дня. Среди первых был граф Гувион, разделивший славу с генералами Леграном, Вердье (был ранен), Мерле, Фон Вреде и Обри, последний, генерал артиллерии, отличился особенно. Граф завершил свой доклад, призвав Императора щедро вознаградить своих офицеров. Он проявил высшую степень справедливости, упомянув всех кроме себя, но его скромность заметили, и эта добродетель, свойственная только великим умам, спустя несколько дней была вознаграждена на поле боя, равно как и маршальский штаб.

Войска нашего левого крыла одержали эти важные победы на Двине, но центр отличился в не менее славных битвах.

Герцог Эльхингенский (Ней), перешел через Днепр (19-го августа) за Смоленском и вместе с королем Неаполя продолжал преследовать врага. Они прошли примерно лье и внезапно встретили часть русского арьергарда – 6 000 человек. Тотчас состоялась битва, и после мощной штыковой атаки поле боя покрылось трупами неприятельских солдат.

Этот корпус, прикрывавший отступающие русские войска был вынужден поспешно отступить и занять позицию на холме у Валутино. Однако первую линию прорвал 18-й полк, а в четыре часа дня весь арьергард – 15 000 человек – открыл ружейный огонь. Герцог Абрантес (Жюно), который сбился с дороги правее Смоленска, не смог вовремя выйти на московскую дорогу и перекрыть отступление противника.[77] Поэтому первые неприятельские колонны вернулись обратно и последовательно атаковали наши четыре дивизии. Русским было важно удержать эту позицию, поскольку, будучи и в самом деле сильной, она всегда считалась неприступной, в прошлые времена поляки всегда терпели здесь поражение. Русское суеверие, связавшее с этим местом идею верной победы, а потому эта равнина получила громкое название «Священное поле».

Если противник имел весьма веские причины защищать эту позицию, то и мы были не менее заинтересованы захватить ее. Мы бы тогда могли более эффективно затруднить врагу отступление и захватить его обозы и фургоны с эвакуируемыми из Смоленска ранеными.

В шесть часов вечера дивизия Гюдена, отправленная для поддержки 13-го корпуса, атакуемого многочисленными войсками получившего подкрепление неприятеля, вышла в центр – прямо перед противником. При поддержке дивизии Леграна они моментально смели его. 7-й пехотный полк, 12-й, 21-й и 127-й, входившие в состав дивизии Гюдена, атаковали с такой стремительностью, что враг бежал, а его преследованием и добиванием занялась Императорская Гвардия. Но эта отвага стоила нам жизни этого доблестного генерала. Он был одним из самых выдающихся офицеров армии, и в равной степени обладал как выдающимися личными качествами, так и полководческим талантом. За его смерть, однако, отомстили страшно. Его дивизия устроила настоящую бойню, и русские бежали по московской дороге, оставив Священное поле, покрытое трупами их солдат. Среди погибших нашли тела генералов Скалона и Баллы, говорили, что генерал от кавалерии Корф был смертельно ранен и русские считали эти потери столь же значимыми, что и мы свои.

На следующий день, в три часа утра, Император награждал отличившиеся полки. Новому, 127-му полку, Наполеон дал право ношения «орла» – привилегия, которой этот полк доселе не обладал, поскольку не участвовал ни в одном сражении. Вручение этих наград на месте славной победы, среди мертвых и умирающих и мертвых, представляло собой величественное зрелище, уподоблявшее наши подвиги подвигам героев древности.

В Смоленске, у 4-го корпуса изменился начальник штаба. Генералу Дессолю, занимавшему этот пост, очень не нравилось, что работа его штаба никак не отмечается и подал рапорт об уходе. Армия, помня о его славе и позоре при Моро, одобрила его выбор, прекрасно понимая какие препятствия ему приходится преодолевать, чтобы достичь уровня, который был бы сопоставим с уровнем тех, кто обогнал его в карьере, и был популярнее, чем он. Император, поддавшись уговорам этого опытного и искусного генерала, принял его почетную отставку и передал штаб барону Гильемино. Вице-король согласился с этим, поскольку барон уже занимал этот пост некоторое время после битвы при Ваграме.

В течение всех четырех дней своего пребывания в Смоленске Наполеон устраивал смотры всем корпусам, отличившимся с момента начала кампании. В этом отношении никто не был более достойным справедливой награды и почета, чем 4-й корпус. Наградили и нас тоже, и командиров всех дивизий, за исключением генерала Пино, который вместе с 15-й дивизией был отправлен в Витебск с приказом принять под командование войска. (22-го августа.)

Вся наша армия, в полной парадной форме, была построена на обширной равнине, недалеко от лагеря. Это было прекрасное зрелище. И, прежде всего, благодаря воспоминаниям о блестящей победе под Витебском, за которую наш корпус был награжден, и щедрости полководца, вручавшего нам эти награды.

До сих пор все были уверены, что Наполеон, желая лишь восстановить Польское королевство, собирался прекратить свои завоевания после захвата Витебска и Смоленска, которые в силу их расположения, полностью контролировали небольшую территорию между Днепром и Двиной. Каждый думал, что в этих городах мы проведем зиму. И, если амбиции нашего предводителя позволят ему закончить кампанию взятием Риги, укреплением и восстановлением Витебска и Смоленска, а кроме того, устройством полностью завоеванной Польши, он бы, несомненно, следующей весной заставил русских подписать мир на его условиях, или подверг бы себя риску быть уничтоженным русскими войсками, присланными из Москвы и Петербурга. Но проигнорировав такой разумный план, ослепленный Наполеон, находясь в шести сотнях лье от Франции, без свежих лошадей, без провизии, складов и госпиталей, решил идти на Москву. Последним доказательством его неосмотрительности явилось то, что он оставил в тылу русскую армию, расквартированную в Молдавии. Она в любой момент была готова к походу против нас, ведь русские уже заключили мирный договор с турками.

Этой армией командовал адмирал Чичагов, и он постоянно посылал подкрепления армии на Волыни, которая противостояла корпусу князя Шварценберга. Наполеон льстил себя мыслью, что австрийцы, повинуясь его приказу, разгромят корпуса Тормасова, Эртеля и Эссена так же успешно, как мы разбили Барклая-де-Толли, а это значит, что наши союзники, опустошив Украину и захватив Киев и Калугу, могут присоединиться к нам у Москвы. Но русские генералы сорвали этот великий план. Побеждая и проигрывая, шаг за шагом, постепенно, стараясь удержать каждую позицию, используя преимущества партизанской войны, постоянно возвращаясь на только что оставленные земли. Именно поэтому до сих пор крепость Бобруйска продолжала держаться, а австрийцы никогда не видели берегов Днепра.

Покинув Смоленск (23-го августа), мы направились во Владимирово,[78] деревне, расположенной на главной дороге. Справа, на холме, окруженном болотами, находится усадьба, построенная из дерева. На этом холме, отойдя на 5 лье от Смоленска, мы и остановились. Именно там принц принял решение идти на Духовщину, а оттуда отступить на Дорогобуж, где квартировал центр Великой Армии, но генерал Груши, который со своей конницей шел перед нами, сообщил, что в 20-ти лье он был атакован и разгромил врага. Вице-король (24-го августа), понимая, что теперь он не может идти дальше, начал искать другой путь, который вывел бы его прямо на дорогу в Дорогобуж. И ему удалось реализовать этот маневр, следуя по отличной дороге, проложенной самими отступающими русскими.

Мы шли по цветущей и плодородной стране. Впервые за все время пребывания в России мы видели пасущийся скот, нетронутые и неразграбленные деревни и их жителей. Когда солдат видит такое благополучие и изобилие, он забывает об усталости и не считает каждый лье долгого и многочасового марша. Наконец, к вечеру мы прибыли в Пологи[79] – это село находилось чуть в стороне от нашей дороги. На следующее утро (25-го августа), мы пересекли небольшую речку Вопь. И мы бы обратили на нее гораздо больше внимания, если бы заранее знали, какую впоследствии фатальную роль она сыграет в нашей судьбе. Мы могли бы, конечно, попробовать предположить, как выглядит эта река зимой, если учесть, как трудно нам было переходить ее в самый разгар лета. Она очень глубока, а ее берега настолько круты, что артиллерия пересекла ее с большим трудом, и только за счет того, что количество лошадей, выделенных для каждой пушки, пришлось удвоить.

Продолжая наш путь, мы снова вышли к лесистым и болотистым окрестностям Днепра и продолжали так идти до самого пункта нашего назначения. Примерно через лье мы увидели украшенное башенками очаровательное поместье Заселье,[80] которое издалека было похоже на большой город. Неподалеку было небольшое озеро, и мы видели, как кавалеристы Груши, прибывшие раньше нас, освежают и поят своих лошадей. Тут же был и их лагерь.

Вице-король отправил несколько офицеров к Наполеону в Дорогобуж. Генерал Груши отправил разведывательный авангард, но мы не были уверены, что до самого города дорога свободна. Поэтому ординарцы принца перешли через Днепр чуть ниже Заселья и, следуя по почтовой дороге из Смоленска, благополучно прибыли в Дорогобуж, где располагалась штаб-квартира всей армии.

Этот город, расположенный на возвышенности, с которой можно было уверенно контролировать две большие дороги, ведущие из Смоленска в Москву. Но, несмотря на эти преимущества, он была очень слабо защищен вследствие больших потерь, понесенных русскими в боях под Смоленском и Валутино. Наш корпус выступил на Дорогобуж после того как адъютант Наполеона привез принцу соответствующие распоряжения. Прочитав их, вице-король приказал, выбрать наиболее выгодное положение в этом районе и стать лагерем. Недостаток воды вынудил нас отойти в Михайловское,[81] мы входили в нее колонной: кавалерия – в арьергарде, пешая Королевская Гвардия в центре, две французские дивизии – на флангах.

В лье от Михайловского (27-е августа) мы прошли через две деревни, расположенные в болотистой долине. Вскоре мы вышли на равнину, простирающуюся до самого Днепра, и по дороге направились в Благово,[82] где собирались пересечь реку. Справа мы видели ухоженные поля и несколько деревень. Судя по дыму из печных труб, они были обитаемы. Вдалеке, на холмах мы видели мирных жителей, с беспокойством наблюдающих за нами, не зная, причиним мы им вред, или нет.

Отсюда рукой подать до истоков Днепра, река здесь чуть больше ручья. Мы переправились его с легкостью, и у артиллерии тоже не было особых трудностей, разве что крутые и обрывистые берега, так характерные для русских рек, и способные накапливать огромные массы воды, образующиеся в результате таяния снега.

Вице-король постоянно был поблизости и наблюдал за переправой. 4-й корпус занимал крайнее положение левого крыла армии и потому мы шли по местам, где почти не было никаких дорог. Чтобы не заблудиться, принц приказал генералу Триеру, командиру авангарда, отправить на разведку драгун. Это мудрое и предусмотрительное решение было очень кстати и для войск и особенно для отставших, которые отныне могли быть уверены, что они благополучно доберутся до Агопощины.[83] А до того, как появился этот приказ, эти несчастные существа, оставшиеся позади либо из-за ранения, либо из-за усталости, и в результате оказывались либо в лесной чаще, либо на огромной равнине, пересеченной множеством дорог. Они не знали языка страны, не могли встретить того, кто мог бы помочь им выбраться – так они и скитались по этим бесконечным просторам и, рано или поздно погибали от голода, усталости, или вражеской руки.

Деревня Агопощина, где мы остановились, примечательна большим поместьем и красивой церковью, построенной из камня. Храм этот построен в соответствии с греческим обрядом, очень богат, и украшен несколькими картинами, которые напоминали нам о тех, которые греки привезли из Константинополя, когда в четырнадцатом веке они создавали свои первые школы в Италии. Отсюда к королю Неаполя с важным пакетом был отправлен недавно назначенный в наш штаб майор Севеланж. До короля эти бумаги не дошли, майор тоже не вернулся, нас еще долго терзала горькая мысль, что, возможно, он попал в руки казаков.

На следующий день (28-го августа) мы продолжали идти слева от большой дороги, стараясь держаться вровень с центральной группой нашей армии. Наш путь пролегал через местность, по которой армия до сих пор не проходила. Тропинки, по которым мы шли, часто прерывались оврагами, а иногда так сужались, что их почти не было видно. Наконец, мы пришли в деревню, названия которого я не знаю. Здесь мы вышли на перекресток трех дорог. Мы свернули налево и спустя три часа подошли к заброшенной усадьбе, примерно в одном лье от деревни Березки.[84] Рано утром (29-го августа) мы покинули эту усадьбу, стоял густой туман. Судя по частым привалам и разведочным отрядам, направляемым в сторону дороги с целью узнать, стреляют ли пушки, мы поняли, что принц очень беспокоится и хочет знать, не встретил ли Наполеон какие-либо препятствия на своем пути.

Мы подошли к Вязьме. Этот город, который, по российским меркам считается одним из самых больших, имел для противника большое военное значение, располагаясь среди многочисленных притоков реки Вязьмы. Он окружен оврагами занимает вершину красивого холма, доминирующего над равнинами и узкой ложбиной, через которую проходит дорога в сторону Смоленска. Русские не использовали все эти выгоды, город они практически не защищали, после нескольких стычек подожгли главнейшие здания города и ушли. В момент нашего прихода Вязьма уже пылала. Хотя мы уже и привыкли к виду горящих городов, но мы не могли подавить чувство жалости к этому несчастному городу, население которого в последнее время составляло около 10 000 человек. Несмотря на свою недолгую историю, Вязьма имеет более шестнадцати церквей. Дома, – все новые и красивые – были окутаны облаками дыма, и их гибель нас очень опечалила, поскольку после Смоленска ничего более прекрасного мы не видели.

Принц разбил наш лагерь на равнине, в двух часах ходьбы от города. Со своего холма мы прекрасно видели горящий город и слышали отдаленные звуки пушечного боя. Недалеко от нас расположилась многочисленная кавалерия. Принц Евгений получил приказ Императора, перешел реку Вязьму, которая протекает через одноименный город, затем повернул налево и догнал свой авангард, который шел перед ним, и чей марш был несколько задержан из-за перехода через Вязьму. Потом мы наткнулись еще один приток Вязьмы с такими вязкими и топкими берегами, что вброд его нигде нельзя было перейти. Поэтому мы пошли вдоль, нашли небольшой и жалкий мост, по которому и перешли реку. Таким образом, мы пришли к небольшой горе, на вершине которой находилось красивое поместье. Оно состояло из четырех зданий и очаровательной церквушки. Деревня называлась Новое,[85] а усадьбу уже разграбили отряды легкой кавалерии.

Мы сделали привал в этой деревне. (30-го августа). Слева расположилась Королевская Гвардия и 14-я дивизия, а 13-я – впереди. Артиллерия этих дивизий была сформирована в батареи, которые были установлены для контроля тех дорог, которыми мог воспользоваться противник.

Продолжив наш марш (31-го августа) мы воссоединились с баварской кавалерией генерала Прейсинга. С нами был вице-король и его штаб. Далее по дороге мы видели две красивые, полностью разграбленные усадьбы. Для привала мы выбрали вторую и прошли через прекрасный парк с красивыми, со вкусом распланированными аллеями. Все постройки были недавно отремонтированы, но теперь всюду царил дух самого страшного запустения. Разбитая мебель, разбросанные по всему саду осколки китайских ваз, множество вырванных из рам прекрасных картин, а некоторые просто изодранные в клочья.

Наместник хотел продвинуться далее усадьбы Покров,[86] но заметив, что пехота отстала, вернулся туда и обнаружил в нем немного провизии, особенно много было овса, соломы и корма для лошадей.

С самого Витебска 4-й корпус не встречал врага, и даже не видел ни одного отряда казаков, которые в 1-й Польской кампании постоянно беспокоили наши войска и старались захватить наши обозы, но после Вязьмы нам следовало быть намного бдительнее.

Хотя противник и не появлялся, мы, тем не менее, были уверены, что скоро встретимся с ним. И на следующий день (1-ое сентября), пройдя примерно половину нашего предыдущего марша, наша конница наткнулась на казаков. Сигналом к битве послужили два или три пушечных выстрела. Вице-король немедленно построил конную Итальянскую Гвардию, а вперед вышло множество стрелков. Все они двигались вперед, а эскадроны противника, держа дистанцию, точно так же отступали, не предпринимая никаких действий. Так они отступали до самого Гжатска,[87] в который совсем недавно вошел Император. Чуть далее этого города протекает небольшая река, они пересекли ее и тотчас заняли господствующие высоты. Вице-король послал разведывательный отряд, чтобы найти брод, а затем приказал баварцам перейти ее – как раз посередине между двумя занятыми казаками небольшими деревнями. Однако противник оставил свои позиции только тогда, когда баварская кавалерия, а потом и артиллерия, вошли в деревни и заняли высоты. Прибыв туда, мы увидели убегающего во всех направлениях врага. Преследовали их упорно и успешно, но к ночи, наш корпус уже расположился в маленькой деревушке Павлово,[88] на расстоянии полулье от Гжатска.

В Гжатске Император провел три дня, а мы столько же дней простояли в Павлово и Воробьево,[89] (2-е и 3-е сентября). Здесь император отдал несколько важных распоряжений, дал армии отдохнуть. Кроме того он, приказал организовать поиск провизии, осмотреть и вычистить оружие, поскольку казалось, что теперь противник был склонен принять бой. И, наконец, мародерским отрядам было приказано вернуться из экспедиции к утру следующего дня, если они желают участвовать в сражении.

КНИГА IV. МОСКВА

После взятия Смоленска император Наполеон не мог не понимать, что Россия, заключив с турками мир, тем самым получит в свое свободное распоряжение всю молдавскую армию. Тем не менее, опьяненный своими успехами, он не напрягал себя мыслями о будущем. Но в Гжатске он узнал, что знаменитый покоритель Османской империи генерал Кутузов прибыл с берегов Дуная и принял командование русской армией, заменив графа Барклая-де-Толли. Эта новость должна была убедить его, что скоро он подвергнется нападению.

Этого генерала московиты считали надеждой и опорой своей страны, 29-го августа он прибыл в Царево-Займище. Офицеры и солдаты приветствовали его как своего главнокомандующего, этого уважаемого воина, уже вошедшего в анналы российской истории. Жители Гжатска рассказывали нам, что его вид вдохновил армию. И, в самом деле, он сразу заявил, что русская армия прекращает отступление. Чтобы лучше защитить Москву, за четыре дня до нашего прихода, он выбрал очень удачную позицию между Гжатском и Можайском. Там он мог дать одно из таких решающих сражений, какие часто определяют судьбу империи. Обе стороны пребывали в сладостном предвкушении победы. Московиты боролись за свою страну, свои дома, и своих детей. Наши солдаты, привыкли завоевывать и, наполненные идеями величия и героизма, которые, естественно, поддерживают и укрепляют успех, нетерпеливо требовали битвы. А поскольку большинство считало, что мужество всегда сильнее количества, то накануне битвы мы были уверены, что завтра мы непременно победим.

Пока Наполеон находился в Гжатске наши штабы переехали из Павлово в Воробьево – это очаровательное имение принадлежало князю Кутузову.[90] Едва штабы вошли в деревню, как вице-король в сопровождении нескольких офицеров отправился на осмотр его окрестностей. Но не прошло и четверти часа, когда он обнаружил, что на равнине множество казаков. Они двинулись вперед, словно намереваясь напасть на свиту принца Евгения, но увидев, что в составе охраны есть драгуны, тотчас обратились в бегство и более в тех местах впредь не появлялись.

В то время, пока мы жили в этой деревне, отправленная на поиски фуража группа солдат из 106-го полка захватила почтовую карету – в ней ехал русский офицер-хирург. На допросе в штабе он сообщил, что он приехал из Риги, своего родного города, и направлялся в штаб-квартиру Кутузова, который должен был на днях принять дела у Барклая-де-Толли. Хотя этот офицер происходил из хорошей ливонской семьи и был награжден несколькими крестами и медалями, принц не пожелал встретиться с ним, справедливо подозревая, что тот намеренно дал себя захватить, чтобы изучить наши маневры. Несколько крестьян, случайно встреченных на редко посещаемой дороге в непосредственной близости от Можайска, где окопался противник, подтвердили обоснованность этих подозрений.

Через два дня мы покинули Воробьево (4-е сентября) и некоторую часть пути шли по лесам, где как нас проинформировали, видели казаков. Авангард подтвердил эту информацию, поэтому вице-король решил сделать привал на обширной равнине и заодно собрать весь корпус. Принц возглавил кавалерию, пехота получила приказать следовать за ним, а Гвардия шла в арьергарде. Именно в таком порядке мы продвигались навстречу врагу. У деревни Лузос[91] путь нам преградила небольшая речка. Казаки, собравшиеся на противоположном берегу, готовились напасть на нас, но вице-король приказал двигаться через овраг, и русские, испугавшись, что будут атакованы с тыла, стремительно сбежали.

Далее мы увидели несколько пылающих деревень и, услышав оживленную канонаду, подумали, что мы уже недалеко от дороги, по которой шел Наполеон. Недалеко от почтового пункта Гриднево еще один огромный овраг пересек главную дорогу, а на противоположной стороне, на высоком холме русские установили несколько батарей. Но, после упорного боя, продолжавшегося до конца дня, мы захватили эту позицию.

Когда противник понял, что 4-й корпус атакует их справа, они послали кавалерию, чтобы она уточнила нашу позицию, но она тотчас вернулась после того как была обстреляна нашей артиллерией. Потом они остановились у кромки леса и, похоже, собирались защищаться, поэтому принц приказал полковнику Рамбургу, командиру 3-го Итальянского егерского, тотчас идти и уничтожить их. Казаки спокойно наблюдали за этим маневром, а когда егеря подошли ближе, они выскочили из леса с криками «Ура! Ура!» – крик этот общеизвестен и варвары всегда используют его, когда атакуют своих врагов. Итальянские егеря действовали четко и хладнокровно. Битва была жесткой и недолгой, и лишь заметив авангард легкой баварской кавалерии, казаки покинули поле, оставив в наших руках нескольких своих товарищей.

Русские, тем не менее, удержали свои позиции на вершине холма, откуда они вели огонь и препятствовали нашему прохождению. Пули долетали и до группы офицеров, окружавших принца. Однако нам удалось пересечь овраг, и вперед выдвинулся авангард Великой Армии, под командованием короля Неаполя. Монарх выделялся своим пышным белым султаном и, находясь в передних рядах авангарда, своим мужеством вдохновлял своих солдат.

Как только вице-король узнал о том, что король Неаполя там, он отправился к нему, чтобы обсудить дальнейшие действия. Они не ушли оттуда и хладнокровно провели совещание, несмотря на огонь вражеских батарей и дождь неприятельских пуль и снарядов.

Вечером мы вернулись в Лузос и ночевали в каких-то жалких, крытых соломой амбарах – другого жилья не было. Очень хотелось есть, но у нас ничего не было. Все ближайшие деревни были разграблены казаками. В то же самое время мы находились недалеко от укрепленного лагеря русских под Можайском, где Кутузов надеялся окончательно добить нас. И это, конечно, произошло бы, если бы он смог задержать нас там еще на несколько дней.

В ночь с 4-го на 5-е сентября русские покинули Гриднево. Продолжая преследование, король Неаполя быстро продвигался вперед (5-е сентября). 4-й корпус, который по-прежнему шел с левой стороны, всегда старался держаться на расстоянии около лье от главной дороги. При выходе из леса, где мы встречались с казаками, мы прошли через одну из разграбленных этими варварами деревень. Их путь всегда был отмечен страшным опустошением, и мы легко могли следовать за ними по этим следам. Чуть позже, проходя рядом с одним из холмов, мы увидели на его вершине красивую усадьбу, а возле нее несколько эскадронов выстраивающихся в боевой порядок казаков. Вице-король тотчас приказал баварцам атаковать их и, несмотря на неровности рельефа, баварцы, сохранив порядок, достигли вершины. По мере продвижения наших союзников, противник отступал, а когда они спустились вниз по ту сторону холма, наши канониры открыли по ним огонь из установленных возле усадьбы пушек. Мы гнали казаков через лес, а потом, выйдя из него, увидели длинную колонну русских, которые заняли позицию на обширной равнине примерно в полулье от нас. Говорили, что князь Кутузов именно там намеревался дать решающую битву. Справа от нас находился Колоцский монастырь. Его массивные башни придавали ему вид города. Глянцевая черепица, покрывавшая его крыши, ярко блестела сквозь тучи пыли, поднятые нашей многочисленной кавалерией, и этот блеск еще больше усиливал мрачное впечатление от всей окружающей местности. Русские, намереваясь остановить нас здесь, полностью уничтожили все, что нам могло бы пригодиться. Еще зеленая рожь была срезана, леса вырублены, а деревни сожжены. В общем, не было ничего – ни корма для лошадей, ни крыши для ночлега для нас.

Мы остановились на вершине холма. Тем временем, центр нашей армии продолжал преследовать противника, и ему пришлось отступить и закрепиться на холме. Мы же бездействовали почти до 2-х часов дня, а потом вице-король, взяв с собой только свой штаб, решил произвести разведку и осмотреть подходы к русским позициям. Едва он начал, как наши караульные драгуны сообщили о прибытии Наполеона. Тотчас его имя разнеслось повсюду, и каждый ждал его прибытия с величайшим нетерпением. Вскоре он появился и, сопровождаемый своими старшими офицерами, взошел на возвышенность, откуда был хорошо виден весь лагерь противника. Он долго и внимательно рассматривал его позиции, потом окрестности, напевая при этом какую-то мелодию. Затем, буквально минуту посовещался с принцем, сел на лошадь и отправился к князю Экмюльскому (Даву).

Затем вице-король приказал 13-й и 14-й дивизии выдвинуться вперед. Итальянская Гвардия была в арьергарде и оставалась в резерве. Едва наши дивизии дошли до холма, того места, откуда бы они могли атаковать русских, как на правом фланге началась мощная ружейная перестрелка между стрелками Жерара (3-я дивизия, 3-й корпус) и русскими. Наши войска сумели вплотную подойти к оврагу, отделяющему нас от врага, но численное превосходство последнего заставило их отступить.

У русских около нашего правого фланга был редут,[92] его разрушительный огонь нес ужас в наши ряды. Они построили его для укрепления своего левого крыла, являвшегося самым слабым звеном их укрепленного лагеря. Наполеон понимал, что крайне важно захватить этот редут. Честь его захвата была оказана дивизии Компана (4-я дивизия, 1-й корпус), и эти храбрецы бросились в атаку с отвагой, которая и обеспечила успех всего этого предприятия. Тем временем Князь Понятовский со своей кавалерией пытался обойти противника и, когда он дошел до нужной точки, дивизия Компана атаковала редут и через час захватила его. Полностью разгромленный неприятель покинул соседний лес и в беспорядке бежал на главную возвышенность, чтобы вернуться к центру своей армии.

Дивизия Компана, с честью выполнив такое тяжелое задание, понесла тяжелые потери. Этот редут унес жизни 1200 наших солдат, из которых более половины полегли в тех самых окопах, которые они захватили с такой славой. На следующий день, делая смотр 61-му полку, пострадавшему больше всех, Наполеон спросил полковника, где один из его батальонов. «Сир, – отвечал полковник, – он здесь, в редуте».

Овладение редутом ни в коей мере не означало успешное завершение битвы. Перед началом генерального сражения Наполеон хотел занять место на противоположном берегу отделяющей нас от врага реки. В густом подлеске скрывались многочисленные вражеские стрелки и еще больше осложнили эту задачу. Однако наши храбрецы с удвоенной энергией пошли в атаку и, хотя солнце уже почти зашло, бой продолжался. Яркое зарево нескольких подожженных деревень справа освещало все вокруг. Крики сражающихся и огонь, изрыгаемый сотнями пушечных жерл, несущие смерть и разрушение довершали эту ужасную сцену. Наш корпус, построенный в боевой порядок, бесстрашно встречал удары противника и без паники смыкал ряды, как только ядро уносило кого-нибудь из наших товарищей.

Наступил вечер, перестрелка несколько ослабла, но пыл наш не уменьшился. И каждый, не будучи уверен эффективности своей стрельбы, решил, что сохранить свои силы и боеприпасы на завтра. Едва мы прекратили стрельбу, русские, расположившись амфитеатром, развели множество костров. Весь их лагерь был одним сплошным сияющим сгустком света, грандиозным и величественным. И он так сильно контрастировал с нашими бивуаками, где лишенные дров солдаты отдыхали в полной темноте, слыша лишь стоны раненых.

Вице-король решил поставить свою палатку там, где будет находиться резерв – Итальянская Гвардия. Укрывшись в небольшом подлеске, мы крепко спали после утомительного дня, несмотря на порывистый ветер, и холодный дождь. Около двух часов меня разбудил начальник нашего штаба и сообщил, что Император желает иметь карту местности, которой мы сегодня владели. Я передал ее принцу Евгению, а он тотчас послал ее Наполеону. Утром (6-го сентября) вице-король приказал мне завершить план – все проверить и, подойдя как можно ближе к противнику, уточнить характер рельефа того места, где располагался их лагерь. А главное – попытаться выяснить, есть ли у них замаскированные батареи, а также отметить неизвестные нам овраги.

Получив эти инструкции, я приступил к выполнению задания и обнаружил, что русские расположились на противоположном берегу реки Колоча, на небольшом холме, и что их левый фланг был очень сильно ослаблен из-за потери взятого нами накануне редута. Перед лагерем и напротив нас, была деревня Бородино – чрезвычайно сильная позиция[93] – она располагалась у места слияния маленькой речушки с Колочей. Далее находились два огромных редута, их разделяло около 200 туазов.[94] С правого нас обстреливали накануне вечером, а левый был построен на месте специально разрушенной для этой цели деревни. С помощью трех мостов, переброшенных через Колочу, этот редут был связан с Бородино. Так выглядела первая линия русских.

Итальянская конница, находясь на оконечности нашего левого фланга, перешла речку около Бородино, но эта деревня, расположенная на возвышенности, была хорошо защищена многочисленными русскими войсками. Все пространство простреливалось из этих огромных редутов, а также несколькими небольшими замаскированными батареями, установленными вдоль берега реки. Что же касается нашего правого фланга, они знали, что благодаря нашим вчерашним, мы можем перейти Колочу и обойти сзади главный редут.

Остаток дня был посвящен рекогносцировке русских позиций. Генерал д'Антуар выяснил, что самые дальние редуты русских реконструированы, а с левой стороны построено несколько земляных укреплений для размещения артиллерийских батарей. Фактически, для решающей битвы все было готово. Ближе к вечеру Император разослал послание к армии, а командирам корпусов приказал не зачитывать его солдатам до завтрашнего дня. Ведь, хотя позиции врага были весьма сильны и выгодны, он так часто отказывался от боя, что существовало опасение, что и в этот раз неприятель поступит так же, как под Витебском или Валутино. Здесь, однако, они были вынуждены принять бой, если хотели спасти Москву, до которой оставалось три дня пути. Кроме того, усталость наших солдат и лошадей, казалось, гарантировали русским легкую победу. Но с другой стороны, мы твердо знали, что мы должны либо победить, либо погибнуть, и эта мысль вселила в нас столько мужества, что, несмотря на многочисленность русской армии и неприступность их укреплений, мы считали, что непременно войдем в Москву.

Хоть мы и были крайне измучены, мы понимали, что поспать крайне необходимо, но множество тех, кто был так опьянен надеждой на успех и славу завтрашнего дня, абсолютно не могли заснуть. В течение долгих бессонных часов, в тишине и мраке ночи, когда затухающие костры бросали последние отблески света на оружие, лежащее рядом со спящими солдатами, они предавались глубоким размышлениям. Они вспоминали самые чудесные эпизоды нашей странной экспедиции, размышляли о результате битвы, которая должна была решить судьбы двух могущественных империй. Они сравнивали тишину ночи с грохотом завтрашнего дня. Им казалось, что смерть уже витает над их тесными рядами, и лишь мрак ночи мешал им увидеть, кто же эти несчастные жертвы, они думали о своих родителях, о своей стране, и, не имея никакого представления, увидят ли они все это, погружались в самую глубокую меланхолию. Но вдруг, на рассвете раздался барабанный бой, офицеры призвали к оружию, солдаты бросились по своим взводам. Все ждали сигнала к действию. Полковники, возглавляющие свои подразделения, приказали трубачам трубить, и каждый капитан, окруженный своей ротой, зачел вслух следующее воззвание:

«Солдаты!

Вот сражение, которого вы так желали. Победа в ваших руках. Она нам так необходима. Она даст нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение домой! Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, при Фридланде, Витебске и Смоленске, и потомки с гордостью вспомнят о ваших подвигах в этот день и скажут о вас: «Он был в великой битве под стенами Москвы».

Точность и истинность этих слов охватили всех, мы приветствовали их восторженными криками. Одних переполняла жажда славы, другие надеялись на щедрую награду, но все понимали, что сейчас мы или победим, или умрем. К естественному чувству самосохранения добавились идеи долга и отваги. Сердца пылали, все рвались вперед, и каждый думал, что этот важный день изменит его жизнь, и он станет одним из тех избранных, рожденных для того, чтобы вызывать зависть своих современников, и восхищение потомков.

Таковы были чувства, переполнявшие нашу армию, а яркие лучи ослепительного солнца, пробились через густой туман, в последний раз осветило многих из нас. Говорят, что в этот момент Наполеон воскликнул: «Это солнце Аустерлица!». Битва вот-вот должна была начаться, армии прекрасно видели друг друга, канониры стояли у своих пушек. Зависла тревожная тишина – все ждали сигнал к атаке. Наконец (7-го сентября), ровно в 6 часов утра, выстрел одной из пешек нашей главной батареи, объявил о начале битвы. Наша 13-я дивизия тотчас двинулась на Бородино, которое противник уже поджег. Наши войска перешли реку и вошли в село. Приказ гласил, что им следует закрепиться здесь, но в порыве свойственного истинным французам энтузиазма, они переправились через Колочу и завладели одним из мостов, связывающих деревню с возвышенностью. Именно тогда генерал Плозонн, желая умерить пыл солдат из 106-го, побежал к мосту, чтобы отозвать их, но тут его сразила пуля. Он был любимцем армии, смерть его вызвала искреннюю печаль. И в связи с этим, храбрость 92-го полка заслуживает особой похвалы. Видя, что 106-й слишком далеко, полк перешел мост и устремился на выручку к 106-му, который бы и в самом деле, не получив поддержки, неизбежно погиб.

В то время как 13-я дивизия вела бой у Бородино, 14-я четырнадцатого, перешла Колочу и вошла в ров у главного редута, откуда противник вил страшный и разрушительный огонь. В этот день вице-король помимо своего собственного корпуса получил под свое командование дивизии Жерара и Морана, (1-я и 3-я дивизии 1-го корпуса). В восемь часов, вступившая в бой и занимавшая правый фланг 4-го корпуса дивизия Морана, была яростно атакована в момент подготовки к маршу на редут, и этот маневр предполагался при поддержке дивизии Жерара. Тем не менее, в то время как генерал Моран сдерживал натиск противника, его отдельно стоящий слева 13-полк атаковал редут. Атака удалась, наша артиллерия тотчас заняла высоту и получила то преимущество, каким до того более двух часов владели русские. Те пушки, которые до сих пор наносили нам страшный урон, теперь были направлены на врага, и бой, который, по мнению русских уже подходил к концу, на самом деле только начался. Часть их пушек мы использовали, а остальные отправили в тыл. Князь Кутузов понял, что все кончено. Тем не менее, он решил сделать еще одно усилие и, во имя поддержания своей полувековой военной репутации, он возобновил бой и направил все силы, чтобы отбить захваченные высоты. Триста пушек, установленных на этих высотах, сеяли смерть и хаос в его рядах, его солдаты массово гибли у подножия этих редутов, которые были построены их руками, и которые они считали оплотом Москвы, их древнего и священного города.

13-му полку, атакованному со всех сторон не удалось сохранить редут, поскольку он не получил поддержки 3-й дивизии, ведь та только-только получила приказ вступить в бой. Таким образом, этот храбрый полк, возглавляемый генералом Бонами, вынужден был уступить превосходящей силе противника и отойти. А дивизия генерала Жерара продолжала удерживать высоту, несмотря на мощные атаки русских.

Враг, вдохновленный таким успехом, подтянул резерв, надеясь нанести решающий удар – частично он состоял из императорской Гвардии. Собрав все силы, он напал на наш центр, на который сейчас опирался наш правый фланг. Был момент, когда мы боялись, что в этом месте наша линия будет прорвана, и мы потеряем захваченный накануне редут. Но генерал Фриан, выставив 24 пушки, остановил их атаки – он два часа картечным огнем косил ряды неприятеля, а тот не мог идти вперед, но и не желал отступать. Пока они оставались в состоянии такой неопределенности, мы воспользовались ею, чтобы вырвать у них победу, которую, как они считали уже у них в руках.

Вице-король, воспользовавшись этим удобным моментом, летит на правый фланг и приказывает одновременно начать атаку большого редута силами 1-й, 3-й и 14-й дивизий. Построенные в боевой порядок, они спокойно двинулись вперед. Они уже подошли к вражеским окопам, когда внезапный картечный залп из всех пушек батареи посеял ужас и опустошение. Сначала наши солдаты пришли в замешательство от такого страшного отпора, но принц знал, как поднять их дух и призвал все полки вспомнить о заслуженной ими при разных обстоятельствах славе. Одному он сказал: «Сохраните ту смелость, за которую вы получили прозвище «Непобедимые». Другому говорил: «Помните, что ваша слава зависит от этого дня». Затем, обращаясь к 9-му полку он воскликнул, волнуясь: «Храбрецы, вспомните, что вы были со мной при Ваграме, когда мы разбили центр противника». Этими словами, а еще больше своим примером, он так вдохновил своих солдат, что с радостным криком они снова атаковали редут. Его Высочество, верхом на коне объезжал ряды и хладнокровно руководил атакой. Он вел ее лично, находясь в первых рядах дивизии Бруссье. В тот же миг дивизия кирасир центра армии, бросилась на редут, и перед нашим удивленным взором предстало потрясающее зрелище. Вся возвышенность, господствующая над нами, в одно мгновение превратилась в движущуюся железную гору: блеск оружия, шлемов и кирас, освещенных солнечными лучами, смешивался с огнем пушек, которые, неся смерть во все стороны, делали редут похожим на вулкан посреди армии.

Стоявшая вблизи за оврагом неприятельская пехота встретила таким ужасным залпом наших кирасир, что вынудила их отступить, наша пехота заняла их место. И, обойдя редут справа и слева, вступила в бешеный бой с русскими, которые своими силами намного превосходили наши.

Принц Евгений и его штаб, несмотря на ужасающий огонь противника, шли впереди дивизии Бруссье, за которой следовали 13-й и 30-й полки. Добежав до редута, они через бруствер ворвались внутрь и перебили всех находившихся там артиллеристов. Князь Кутузов, видевший эту атаку, немедленно приказал гвардейским кирасирам атаковать и попытаться вернуть эту позицию. Это была лучшая часть его кавалерии. Стычка между их кирасирами и нашей была страшной, об ожесточенности этого боя можно было судить потому, что когда противник отошел, все место боя оказалось полностью покрыто мертвыми. В самый разгар этой самой страшной и славной для 4-го корпуса битвы был ранен молодой Сен-Марселлен де Фонтэн. Он одним из первых ворвался в редут и получил удар саблей по затылочной части головы. Эта рана обеспечила ему крест Почетного легиона, врученный ему просто на поле боя. И эта награда была тем более лестной ему, поскольку он уже достиг того возраста, когда можно рассчитывать на получение заслуженной награды.

Внутренность редута была ужасна. Трупы наваливались друг на друга. Жалобные стоны раненых были едва слышны на фоне общего шума и суматохи. Оружие всех видов было разбросано по земле. Брустверы наполовину разрушены, их амбразуры уничтожены полностью, и их места можно было определить только по пушкам, большинство из которых были опрокинуты и сорваны со своих лафетов. В самом центре этой бойни, я обнаружил труп русского артиллериста, его украшали три креста. В одной руке он держал сломанную саблю, а другой крепко схватился за край лафет той пушки, у которой он так доблестно сражался.

Все русские солдаты этого редута предпочли погибнуть, но не сдаться. Генерал, командовавший ими, тоже разделил их судьбу, но его доблесть сохранила ему жизнь. Этот храбрый солдат поклялся умереть на своем посту, и он бы сдержал свою клятву. Видя, что все вокруг него погибли, он пытался умереть от наших сабель, и он бы неизбежно встретил свою смерть, если бы честь взять такого пленника не остановила жестокость наших солдат. Вице-король ласково принял его и поручил его полковнику Асселену, который отвел его к Императору.

Внимание вице-короля было полностью сосредоточено на центре, когда мощное наступление вражеской кавалерии на его левый фланг, заставило его переключиться на эту точку. Генерал Дельзон, которому уже с самого утра угрожала эта кавалерия, построил свою 1-ю бригаду в каре слева от Бородино. Несколько раз он был там атакован, но враг, видя, что это не приносит результатов, отошел к оконечности нашего левого фланга и энергично атаковал легкую баварскую кавалерию и на мгновение ошеломил ее. Принц, будучи недалеко оттуда, бросился в середину каре, образованного 84-м полком, и уже приготовился двигать его, но тут казаки отступили и ушли влево – вот тогда был восстановлен полный порядок.

Князь успевал быть везде, напоминая каждому офицеру о его долге, и что от этого дня зависит слава Франции. Его видели на каждой батарее, он приказал им продвигаться вперед по мере отступления врага и, пренебрегая опасностью, сам показывал канонирам куда стрелять. Именно так, во время посещений всех опасных мест с самого утра, его адъютант Морис Межан получил ранение в бедро, а под его шталмейстером Беллисоми убили лошадь. Стоя на бруствере большого редута, окруженный своими офицерами, его Высочество через амбразуры наблюдал за всеми маневрами противника, не обращая никакого внимания на летающие вокруг него пули. Среди лиц, составлявших его свиту, был полковник де Бурмон, чьи огромные заслуги могли соперничать только с его редкостной скромностью. Он спешился, как и другие офицеры и стоял, прислонясь к седлу, когда генерал Гильемино уронил бумаги. Полковник наклонился поднять их. Это движение спасло ему жизнь, ведь именно в тот самый момент прилетевшее пушечное ядро убило его лошадь.

В этот памятный день Император постоянно оставался позади центра своей армии. На самом краю правого фланга герцог Эльхингенский (Ней) безуспешно пытался захватить позиции русских, поэтому Император послал туда в качестве подкрепления вестфальцев и поляков и русские отступили, понеся большие потери.

Хотя мы и взяли два редута, у противника имелся еще третий, расположенный на другой возвышенности, за оврагом. Именно оттуда, установив там несколько хорошо действующих батарей, они вели постоянный, непрекращающийся огонь по нашим полкам, часть которых укрылась в лесу, а часть находилась за большим редутом. Несколько часов прошло в бездействии и только пушки изрыгали огонь, сея смерть во все стороны. Картечью убило генерала Юара, командующего 2-й бригадой 13-й дивизии. В тот же день погиб и генерал Плозонн. Они вместе шли по жизни, но смерть не разделила их – они оба были похоронены на этом поле, ставшем свидетелем их доблести и мужества.

4-й корпус, который, с десяти часов утра бесстрашно отражал атаки противника, не был единственным, понесшим тяжелые потери. В течение всей битвы каждый корпус оплакивал смерть одного или нескольких своих командиров. Мне пришлось бы сильно отклониться от рассказа и долго перечислять имена всех генералы, отдавших свои жизни во имя победы в этой кровавой битве, но были такие, которых за их мужество и воинский дух уважала вся армия. Именно такое качество, как исключительная храбрость, привлекало к ним всеобщее внимание. Они были предметом общего внимания и восхищения, а их жизнь, и обстоятельства, при которых они погибли, будут изучаться с живейшим интересом. Я хочу упомянуть генерала Огюста Коленкура, который был убит у входа в главный редут во главе 5-го кирасирского. Он погиб в расцвете сил, а количество битв, в которых он участвовал, превышало число его лет. Воинская доблесть в нем объединялась с исключительной галантностью. Он был прекрасно образован, элегантен, энергичен, благороден и щедр. Короче говоря, он был наделен всеми качествами и всеми достоинствами, которые являются отличительными чертами истинного французского солдата. Кроме имен генералов Плозонна и Юара, о которых я уже говорил, мы очень скорбели о гибели бригадных генералов Компера и Мариона, а также генерала графа Лепеля – адъютанта короля Вестфалии, не забыв при этом отдать дань уважения бесстрашному Монбрену. При виде его невероятной отваги нас уже давно терзало печальное предчувствие, что такой воин непременно падет на поле боя. Достойный преемник генерала Лассаля – тоже погибшего – он был воплощением чести нашей легкой кавалерии. Число раненых генералов составило тридцать, среди них дивизионные генералы Груши, Рапп, Компан, Моран, Дезе, де Ля Уссе, и др.

День продолжался, а число жертв все росло. Пушки ревели с неослабевающей яростью, и продолжали свое кровавое дело. Вице-король без устали, и не обращая внимания на опасность, под градом картечи и пуль объезжал поле боя. Стрельба продолжалась, а к вечеру так активизировалась, что позади большого редута пришлось поставить Висленский легион генерала Клапареда. Более часа мы оставались в таком неудобном положении, когда князь Невшательский (Бертье) и вице-король начали совещание, продолжавшееся до ночи. По его окончании принц Евгений отдал распоряжения своим войскам и стрельба прекратилась. Враг тоже немного поуспокоился, он дал только несколько залпов, а поскольку его последний редут молчал, это убедило нас, что, что русские начали подготовку к отступлению на Можайск.

Прекрасная в течение всего дня погода, к вечеру испортилась, стало холодно и сыро. Армия поставила бивуаки прямо на поле боя. Вице-король, который с четырех часов утра не сходил с коня, отправился на холм, где стала Королевская Гвардия. Там он ожидал, когда поставят его палатку, но поскольку его слуги заблудились, Его Высочество и его свиту гостеприимно принял генерал Лекки, хотя он мог предложить нам только ужин без хлеба и двуколку вместо постели. Ею принц и воспользовался. Это был самый суровый лагерь – людям и лошадям нечего было есть, а отсутствие дров предвещало нам холодную ночь.

Рано утром (8-го сентября) мы вернулись на поле боя. Все наши предположения, сделанные накануне, сталь явью. Противник, видя то бесстрашие, с которым мы захватили его редуты, решили оставить свои позиции и уйти. Проходя по тем местам, где они стояли, мы имели возможность судить о том, что русские понесли колоссальные потери. Все пространство, площадью примерно в один лье, вся земля была усеяна мертвыми и ранеными. В воронках от разорвавшихся снарядов останки людей и лошадей лежали просто вперемешку. Огонь наших гаубиц был настолько разрушительным, что по всей равнине высились горы трупов, а оставшееся пространство было покрыто либо обломками пик, ружей, касок и кирас, либо картечью и пулями, коих было так много, что это напоминало выпавший после сильной бури град. Но самым ужасным были овраги – почти все раненые, способные передвигаться, прятались там от огня. Эти несчастные, горами лежали друг на друге, истекая кровью, испуская страшные стоны и, громкими криками призывая смерть, страстно умоляли нас положить конец их мучениям.

В то время как конница преследовала противника, вице-король приказал своим инженерам уничтожить редут, и поскольку 4-й корпус уже разбил здесь лагерь, предполагалось, что мы должны провести здесь ночь. Также, Его Высочество приказал своему штабу разместиться в церкви деревни Бородино, единственном уцелевшем после битвы здании, но он было полностью наполнено ранеными, а хирурги занимались их лечением. Тогда штаб принял решение поселиться в деревне Новое,[95] недалеко от дороги на Можайск, на берегу Колочи. Там, недалеко от усадьбы были замечены несколько отрядов казаков, но им пришлось отступить.

Тогда же вице-королю сообщили о том, что из Витебска прибыла 15-я дивизия и присоединилась к корпусу. Выйдя из деревни, рядом с которой находился брошенный противником редут, мы взяли правее дороги, ведущей на Можайск – по ней шла центральная группа нашей армии – и продолжили марш вдоль Колочи. На этом марше мы выяснили, почему накануне вечером мы бы не смогли обойти русские позиции с правого фланга. Во-первых, здесь у них размещались многочисленные резервные части, а во-вторых, вдоль реки стояли несколько замаскированных батарей. В полулье от села Красное мы обнаружили еще четыре больших редута, построенных в виде квадрата. В их задачу входило защищать дорогу, а кроме того, они были недостроены.

Покидая поле битвы, мы оставили отряд для сбора всех отставших и охраны этой позиции. Командиром был назначен полковник Бурмон. Он прекрасно справился с этой задачей и, после того как все укрепления, возведенные противником, были уничтожены, через несколько дней вернулся в корпус. Все это время он жил среди мертвых и умирающих, а за провизией ему приходилось посылать отряды на расстояние более пяти лье.

Мы устраивали лагерь в поместье Красное,[96] и тут пронесся слух о прибытии Наполеона. Новость эта, однако, не подтвердилась. В районе возвышенности, расположенной дальше по дороге, наши стрелки столкнулись с казаками. Во время атаки был ранен полковник Марбеф, командир кавалерийского полка.

Поместье Красное и одноименная деревня расположены недалеко от Москвы-реки. На следующее утро мы пересекли эту реку и, держась левой стороны, готовились атаковать Можайск, но вице-король со своей охраной вошел только в пригороды. Здесь мы увидели, что этот несчастный город объят пламенем. Жители бежали, и наши драгуны взяли в плен лишь нескольких из них, обнаруженных в домах по эту сторону реки. Несколько батарей, установленных за Можайском на холмах, свидетельствовали о том, что город наш. Мы узнали, что Наполеон взял его после упорного боя. Противник, находясь в горящем городе, не пожелал оставить его просто так, и после битвы весь город был усеян мертвыми и умирающими.

Пока 4-й корпус продолжал идти, держась левее главной дороги, наш штаб, исследуя окрестности, прошел через густой лес и обнаружил большую деревню, а пройдя дальше, еще одну, называемую Введенское.[97]

Это – восхитительное место. Здесь находилась усадьба, роскошь мебели и убранства интерьеров которой гармонировала с красотой фасадов, но тогда она была полностью разграблена. Наши солдаты нашли только несколько тысяч бутылок вина.

От Введенского, повернув направо, мы пересекли речку, прошли мимо небольшой деревни и, держа путь по дороге, проложенной через густой подлесок и заросли терновника, мы прибыли в деревню, которая называется Врыньково,[98] где, как мы предполагали, должен был разместиться штаб. Еще издали мы видели очень аккуратные дома, и четыре красивых колокольни. Едва мы собрались остановиться в этой деревне, где, казалось, царили изобилие и достаток, как нам сообщили, что 4-й корпус идет в Рузу. Уходя из Врыньково, мы заметили множество крестьян на телегах, груженных мебелью и другим ценным имуществом. Это зрелище настолько удивило нас, что мы попросили полковника Асселина объяснить, что, по его мнению, может быть причиной такого массового скопления людей, и он ответил так:

– По мере того, как наши войска продвигались вглубь России, император Александр захотел, учитывая желания дворянства и следуя примеру Испании, превратить эту войну в национально-освободительную. В соответствии с этой идеей, дворянам и духовенству предписывалось с помощью денег и агитации поднимать против нас крестьян. Из всех поддержавших этот план уездов, Рузский оказался самым активным. Все население, воодушевленное их помещиком, организовалось по-военному, а он объявил себя главнокомандующим и был готов по первому приказу присоединиться к регулярной русской армии.

– Поскольку Руза лежит в пяти или шести лье от главной дороги, жители надеялись, что мы не пройдем через их город, и он будет в безопасности и спокойствии. Каково же было их удивление, или, вернее, страх, – продолжал полковник, – когда посланный принцем я явился перед Рузой десятком баварской кавалерии? Напуганные крестьяне повыскакивали из своих домов, спешно запрягли лошадей и, как вы можете убедиться, бегут что есть силы.

– Однако те, кто был призван в ополчение, организованное их помещиком, вооружившись кольями, пиками и косами, собрались на площади и пошли на нас, но эти простые крестьяне не могли оказать сопротивление закаленным в боях солдатам, и сразу же кинулись бежать. Однако их вождь проявил больше мужества. Он ждал нас на площади и, вооруженный кинжалом, грозил всем, кто призывал его сдаться.

– Как мне пережить бесчестье своей страны, – воскликнул он, задыхаясь от бешенства, – наши храмы разрушены! Наша империя обесчещена! Убейте меня, я не желаю больше жить!

Мы хотели успокоить его, попытались отнять кинжал, но он рассвирепел еще больше и ранил несколько наших солдат, а те, чтобы отплатить, просто закололи его штыками.

Сейчас же вслед за этим наш авангард вошел в Рузу. «После моего рассказа о том, что случилось, – продолжал полковник, – солдаты сразу же пустились в погоню за крестьянами, бежавшими со своим имуществом и скотом. Их вскоре настигли, а те, кого вы видите здесь, тоже являются частью толпы беглецов. Идите в город – там вы увидите еще больше».