От триумфа до разгрома. Русская кампания 1812-го года

Воодушевленный, он продолжал:

«Отныне дети Пястов и Ягеллонов будут с гордостью нести имена своих славных предков. Имена, от которых содрогнутся те, кто, действуя обманом и несправедливостью, за столь короткое время сделал нас своими рабами. Нет сомнения, что эта страна когда-то так богатая героями, восстановит свою славу. Она породит новых Сигизмундов и Собеских. Она расцветет и засияет еще ярче, и окружающие народы будут вынуждены справедливо признать, что процветание на польской земле может быть выращено только заботливыми и свободными руками ее детей».

А затем, обращаясь к почтенному седовласому старику,[52] который в силу своих заслуг и высокой репутации, председательствовал на Сейме, он закончил свою речь следующими прекрасными словами: «О, Нестор польских патриотов, когда вы ушли, с вами ушли и боги, сохранявшие вашу страну от полного разрушения. И сегодня они возвращаются, чтобы быть вечно почитаемыми и жить в ней, как в храме, вокруг которого весь наш народ, закаленный своим несчастьями, и теперь зорко следящий за своим обидчиком, выставит постоянную охрану, которая до последнего вздоха будет развивать и оберегать все лучшие качества польского характера».

После этой горячей речи оратор представил еще один доклад, в котором он объяснил мотивы, побудившие руководство Сейма инициировать создание Генеральной Конфедерации. Он заявил, что нация желает предложить корону королю Саксонии, который слишком мудр и честен, чтобы отказать ей в этой просьбе. Она надеется, что он будет снисходителен, примет ее, и с Божьей помощью восстановит древний герб Литвы во всем его великолепии, чтобы и над плодородными полями Волыни, и бескрайними равнинами Подола и Украины радостно звучало: «Да здравствует Польша! Да здравствует наша страна!»

Затем был составлен Акт Конфедерации, главными положениями которого были объединение всех земель древней Польши и образование нового Королевства Польского, а кроме того, отзыв поляков с российской службы. И, наконец, к императору Наполеону была отправлена делегация с просьбой оказать мощную защиту и покровительство зарождающейся польской независимости.

Делегация встретилась с Наполеоном незадолго до его отъезда из Вильно. Она представила ему Акт Конфедерации, о котором мы только что говорили. Ответ завоевателя был уклончивым. Возможно, его обижало, что благородный польский народ не бросился ему в ноги, чтобы вымолить у него честь стать частью великой империи. Требование свободы, похоже, и удивило, и встревожило его. Он опасался, что эта ассамблея, созванная при его поддержке и, которая, казалось, ныне так активно распространяла его концепции, в будущем может стать менее покорной. Таков уж характер тиранов – быть постоянно подозрительным, даже если они творят добро, обижаться на собственных протеже и опасаться чьей-то независимости, даже если она являлась результатом их собственных поступков. Поэтому Наполеон и не дал никаких четких обещаний. Тем не менее, хоть он продолжал требовать от поляков и полной самоотдачи и преданности его интересам – в которых для поляков не было места – он не осмеливался разрушать надежды поляков на их счастливое будущее. Наполеон потребовал, чтобы принадлежащие России провинции сами выразили свое желание выйти из ее состава еще до его прибытия, и что Галисия не должна войти в состав Конфедерации, поскольку он сам гарантировал Австрии неприкосновенность ее границ.

Если бы все эти грандиозные проекты были задуманы человеком раздумчивым, более озабоченным желанием добра человечеству, а не потакающим собственной алчности, нет никаких сомнений – они могли быть реализованы. Наполеон достиг столь высокого уровня власти, что для достижения какой-либо цели ему не надо было воевать. Если бы он был благоразумным, умелым и, прежде всего, миролюбивым политиком, он бы и царствовал дольше, и не силой оружия, а мирными способами сделал бы еще больше удачных завоеваний. Потомки наши поймут, что его ослепленность небывалым уровнем процветания и бессмысленная растрата неслыханных средств ускорили его падение, хотя вполне возможно, ему удалось бы достичь предела своих желаний, не подвергая риску и не ставя под угрозу никого и ничего. Враг терпения и спокойного размышления, он не знал никаких других способов решения проблем, кроме силы. И небо допустило, чтобы он был раздавлен той самой силой, которая до тех пор была основой его власти.

Храбрые поляки, отчаянно боровшиеся за судьбу своей страны, только тогда и убедились, что их планы никогда не станут реальностью. Они поняли, что Наполеон, несравненно более амбициозный и менее добродетельный, чем Карл XII, лишь жаждет получить польскую корону, и только обещает им свою помощь, а кроме того, он может получить дивиденды и от их конфликта с Россией. Так вот и получилось, что удачливый, хотя и беспокойный император, к тому же занимающий самый роскошный трон Европы, был обманут призрачным успехом своих завоеваний и, как ни странно, вообразил себе, что ему станет везти еще больше, если он завоюет весь мир. Вот потому он и начал на севере ужасные, свойственные разве что эпохе Средневековья, войны, когда науськанные друг на друга народы в результате доводили себя до крайней степени дикости.

КНИГА II. ВИТЕБСК

Пока Наполеон оставался в Вильно, маршал Даву направился в сторону Минска, преследуя князя Багратиона, который намеревался соединиться с армией Барклая-де-Толли. Этим маневром мы заставили русского князя отвернуть от Двины и идти в Могилев, к Днепру. Его преследовал 1-й корпус и кавалерия генерала Груши. Все остальные наши корпуса, формировавшие центр, держали курс на Динабург.[53] Что касается 4-го корпуса, две французские дивизии и Гвардия, двинулись в Парадомин,[54] а далее в Ошмяны, в то время как вице-король, дивизия Пино и вся кавалерия, шли к Рудникам.[55]

Этот последний маневр было необходим, поскольку разведка сообщила, что атаман Платов с четырьмя тысячами казаков стоит на дороге в Лиду, чтобы не дать Багратиону соединиться с русской армией, ушедшей из Вильно. Узнав об этом, вице-король отдал приказ двигаться. Однако дорога в Рудники оказалось такой разбитой, что кавалерия Гвардии была вынуждена следовать другим маршрутом. Просто нет слов, чтобы описать те трудности, с которыми они столкнулись на той дороге. Дорога, собственно, состояла просто из еловых стволов, уложенных в болотистую почву. Лошади часто проваливались в щели между стволами и, в результате, ломали ноги. А сойдя с нее направо или налево, мы рисковали утонуть в болотах, из которых не было никаких шансов выбраться.

Наконец, наш штаб, утратив несколько лошадей и сумев преодолеть этот опасный пассаж, к полуночи прибыл в Рудники. Утром – 8-го июля – мы вышли на Яшуны,[56] и уже оттуда выбрались на главную дорогу. Оттуда мы пошли в Малые Солечники.[57] Тем не менее, принц там не остановился и продолжил путь в Большие Солечники.[58] Там он собирался переночевать и рассчитывал получить новую информацию о преследуемых им казаках. Утром мы продолжили марш, и подошли к замку недалеко от Суботников.[59]

Здесь принцу пришлось задержаться по причине плохих дорог, затруднивших движение 13-ой и 14-ой дивизий и Итальянского корпуса, таким образом, с нами была только легкая кавалерия. Приказ ускорить ход по какой-то ошибке вернулся обратно в штаб. Поэтому эти части, не получив никаких инструкций, сохраняли свои прежние позиции, в то время как мы полагали, что они следуют за нами. В конце концов, видя, что их нет, были отправлены опытные офицеры, которым после долгих поисков удалось их разыскать и вывести дивизию Пино с дороги на Рудники, а также направить Гвардию на Ошмяны. Все это время принц безуспешно искал казаков, потом вернулся и пошел по направлению к Яшунам, где и встретился с 13-ой и 14-ой дивизиями. На следующий день – 12-го июля – они отправились в Сморгонь, где собрался весь 4-й корпус.

Город Сморгонь большой и многолюдный, но все дома, за исключением двух или трех, построены из дерева. Небольшая река, с перекинутым через него мостом, отделяет поместье от города. Большинство жителей – евреи-торговцы. По этой причине, хотя в этом городе и не очень много складов, примечательно, что во время стоянки в нем армия существенно пополнила свои запасы хлеба и пива.

В течение дня, что мы стояли Сморгони, мы возводили мост через Нарочь, позволявший нам прямым путем идти к Вилейке. Но едва работа была закончена, как поступил новый приказ и большая часть войск пошла к Засковичам, где они и остались на ночлег.

Дорога от Засковичей до Вилейки песчаная и проложена через густой лес. Немного ранее по наплавному мосту мы перешли Вилию. Река в этом месте не широкая и не глубокой, но ее берега очень крутые, особенно берег напротив Вилейки. Сразу после входа в город, командир авангарда генерал Кольбер захватил брошенные склады. А поскольку со времени ухода противника прошло совсем немного времени, вице-король приказал удвоить бдительность и с особой тщательностью выбирал наивыгоднейшее положение для размещения армии.

Пока мы шли к Вилейке, король Неаполя (Мюрат), при поддержке 2-го и 3-го корпусов, заставил 1-ю Западную армию сняться с места и отойти за Двину. В конце концов, им пришлось уйти в укрепленный Дрисский лагерь. Находившийся справа от нас князь Экмюльский (Даву) продолжал преследование князя Багратиона и без эксцессов прибыл в г. Борисов на Березине. Находившийся слева герцог Тарентский также одержал ряд побед и полностью овладел Жемайтией.

То, что противник постоянно старался избежать боя и уйти от нас многие расценивали по-разному. Одни думали, что это трусость, другие полагали, что это является частью хорошо продуманного плана.

«Что же произошло с русскими, – спрашивал Наполеон,[60] – которые в течение более чем пятидесяти лет терроризировали Европу и завоевали Азию? Похоже, сила России – фикция, вымысел проплаченных писателей и фантазеров-путешественников. Она существует только в воображении, и призрак этот исчезает в тот момент, когда мы атакуем его. Тем не менее, русские, которых опыт научил быть терпеливыми, своим поведением подтверждают, что неразумно недооценивать врага, с которым мы еще не вступали в открытый бой. И это бегство задумано, чтобы уменьшить наши силы, а дальнейшее продвижение вглубь страны лишит нас возможности подтянуть подкрепления».

«Русские, – продолжал он свои глубокомысленные рассуждения, – в полной мере пользуются преимуществами их сурового климата. Зачем им с нами воевать – так они рассуждают – если понятно, что зима заставит нас отказаться от кампании и всех наших завоеваний?»

В конечном итоге, русские объяснили мотивы своего отступления в листовках, разбрасываемых по берегам Двины:

«Французские солдаты!

Вас заставили участвовать в новой войне. Вам сказали, что это необходимо потому, что русские не оказывают должного уважения вашей доблести. Нет, товарищи, они ценят ее, и вы убедитесь в этом в день битвы. Помните, что в случае необходимости новая армия придет на место предыдущей, а вы находитесь в четырехстах лье от ваших ресурсов. Не обманывайте себя, наблюдая за нашими маневрами. Вы знаете русских слишком хорошо, чтобы предположить, что это бегство. В надлежащее время они вступят в бой, и ваше отступление будет мучительным. По-братски мы просим вас – вернитесь на родину. Не верьте никаким ложным заверениям, что вы воюете за мир. Вы проливали свою кровь, только для удовлетворения ненасытное честолюбие государя, который не желает мира. Он бы давно получил его, но он просто играет с жизнями своих храбрых подданных. Возвращайтесь в свои дома, а если вы останетесь в России, вы навсегда забудете, что такое обязательна воинская повинность, рекрутский набор и тотальная мобилизация – все то, что составляет военную тиранию, которая не дает вам никакой возможности сбросить иго».

Это воззвание содержало такие очевидные истины, что изумила каждого, кто читал ее. Некоторые, однако, считали его подделкой и полагали, что оно было написано, чтобы дать обоснование для подлого «Ответа французского гренадера»,[61] который, несомненно, стал объектом для шуток в армии, и презрения для иностранных солдат, ведь мы давно знали, что беспрекословное подчинение своему начальнику является первым долгом солдата, и что каждый француз, верный своим знаменами, считал делом чести бороться со всеми теми, кого его командиры считали врагами его страны.

Продолжая наш марш, мы прибыли в Костеневичи – жалкую маленькую деревню, где кроме почтового пункта и дома священника, было еще лишь несколько крытых соломой амбаров. Королевская Гвардия расположилась около деревни, а принц устроил свою штаб-квартиру двумя лье дальше.

На следующий день (17-го июля), пройдя около пяти лье по неплохой дороге, мы пришли в город Долгинов,[62] жители которого состояли почти сплошь из евреев, и в силу этого обстоятельства нам удалось купить несколько бутылок водки. Именно наше бесконечное движение и довольно длительный период времени, в течение которого мы не имели никакой возможности достать водки, и побудило меня упомянуть об этом, возможно и незначительном эпизоде. Но именно по важности, которое мы придавали этому событию, читатель может судить о том, в чем мы нуждались, и как трудно было это добыть.

Оттуда мы пошли в Докшицы – это, примерно, семь лье пути. В этом городе, тоже населенном евреями, была красивая центральная площадь, недалеко от нее находилась церковь и довольно убогое, построенное из дерева поместье. Город расположен на двух холмах, между которыми течет небольшая речушка. Однажды, в один из дней нашего пребывания в нем, мы вдруг заметили густой дым, поднимающийся из-за замка, в котором поселился принц. Пламя быстро распространялось во все стороны, в одно мгновение вспыхнули несколько ближайших к замку домов, но благодаря энергичным и эффективным действиям солдат, пожар был быстро потушен.

Около Сморгони мы оставили дорогу, ведущую в Минск, и повернули налево, чтобы подойти к Двине, а также держаться ближе к центру великой армии. Генерал Себастиани, командир авангарда, при поддержке корпуса герцога Реджио (Удино), отразил атаку казаков неподалеку от Друи. Однако, противник, заблокированный в Дрисском укрепленном лагере, получив информацию, что наша кавалерия находится в уязвимом положении, перебросил мост через реку и отправил отряд из 5 000 пехотинцев и 5 000 кавалерии под командованием генерала Кульнева. Вскоре состоялся бой и генерал Сен-Женье, застигнутый врасплох, попал в плен, а его бригада понесла тяжелые потери.

По мере приближения к Березино, где мы намеревались переночевать, дорога постепенно шла под уклон и мы вышли к реке, носящей то же название и протекающей по одной из самых болотистых равнин Европы. Мы убедились в этом, когда увидели, что дома этого города стоят на общем настиле, уложенном прямо на болото. За Березино дорога представляет собой покрытие из еловых веток, уложенных на верхний торфяной слой болота. Таким образом обеспечивается ее твердость. А излишняя вода уходит вниз через небольшие промежутки между ветками.

От Березино до Уллы местность сырая и болотистая. Вся дорога, от реки до реки, около двадцати или двадцати пяти лье непрерывно пролегает либо через болота и огромные леса. Сначала мы прошли Глубокое,[63] а потом Камень. Первый из этих городов примечателен своим красивым деревянным поместьем, второй – тем, что центр города находится на возвышенности, с которого открывается прекрасный вид.

У Бочейково мы вышли на берега Уллы (23-е июля). Эта река соединяется с Березиной Лепельским каналом, с помощью которого облегчаются торговые отношения между соседствующими провинциями.

Этот канал тем более важен, что он связывает Днепр и Двину и, таким образом, объединяет Балтику и Средиземноморье. Благодаря этой связи Литва торговля в Литве процветает, через нее проходят товары из самых разных уголков мира. Берега Уллы очень высокие и крутые. По левой стороне, за мостом, возвышается великолепный особняк, и нам думалось, что самое прекрасное из всего, что мы видели с момента нашего прибытия в Польшу.

Тем не менее, нас очень удивило, что мы имели возможность двигаться так быстро и без всяких приключений. Мы спокойно шагали день за днем, как будто находились в Баварии или Саксонии. Такая манера противника нам была непонятна, и каждый пытался дать этому свое объяснение, впрочем, все эти предположения в большинстве своем были противоречивы и неверны. Однако, будучи в Камне, мы узнали от некоторых офицеров, ездивших с поручениями Ушачи, к Императору, что окопавшийся в Дриссе противник перешел Двину и направился в сторону Полоцка и Витебска, несмотря на риск быть атакованным нашим корпусом, державшим путь на последний. Ознакомившись с приказами, которые они привезли, мы предположили, что в ближайшее время столкнемся с довольно мощным сопротивлением. Эти гипотезы превратились в уверенность, когда разведка участка между устьем Уллы и дорогой в Бешенковичи обнаружила казаков в непосредственной близости от наших флангов. Принц немедленно приказал авангарду и легкой коннице выступить на Бешенковичи, где находился крупный контингент русских войск под командованием генерала Остермана (23-е июля).

Вскоре принц сел на коня и в сопровождении адъютантов последовал за авангардом. По его прибытии в Бешенковичи, противник отступил, его кавалерия и несколько пушек вернулись на тот берег Двины. И все время, пока были в этом городе, русские стрелки-снайперы, спрятавшиеся в домах на противоположном берегу реки, вели по нам постоянный, непрерывный огонь. Полковнику Лакруа, шедшему по главной улице, ведущей к реке, пулей перебило бедро. Этот ужасный случай опечалил всю армию. Все жалели этого достойного офицера и горько сокрушались, что армия лишилась доблестного воина, а мы – доброго товарища, по роковой случайности, когда часто погибают самые лучшие, полные сил и энергии, достойные высших наград за свою доблесть. В усадьбу Бочейково вернулся из разведки вице-король. Вечером он долго совещался с генералом Дессолем, начальником штаба. Мы предполагали, что сейчас будет отдан приказ продолжать марш, но до утра приказ так и не поступил.

24-е июля. После пятичасового марша, перейдя через маленькую речку, которая называется Свеча,[64] наши войска прибыли в Бешенковичи. Этот маленький город был уже заполнен войсками, в частности, здесь уже стояли две кавалерийские дивизии генералов Брюйера и Сен-Жермена, последний направлялся в Уллу. Даже такая масса войск абсолютно не напугала врага, отделенного от нас водами Двины. Его кавалеристы молодцевато гарцевали и стреляли в наших солдат пытавшихся захватить паром для переправы на тот берег.

Однако, вице-король, приняв решение перейти Двину именно в этой точке, выставил батарею из двух пушек, чтобы защитить саперов, вызванных для возведения моста, и моряков Гвардии, которые пытались вплавь добраться до парома. Эти пушки и несколько стрелков так напугали русских, что они покинули свои укрытия, таким образом, дав нам возможность спокойно забрать лодку и завершить строительство моста.

Тем временем дивизия Баварской конницы генерала Прейсинга в двухстах шагах ниже по течению обнаружила брод и воспользовалась им. Не теряя времени, они быстро построились в боевой порядок. Кроме того, им было отправлено в подкрепление две пехотные роты. Они молниеносно атаковали врага – тот бежал, поджигая за собой все брошенное имущество и снаряжение. Мы были в восторге от боевой манеры баварцев! Точность и мастерство, которое они продемонстрировали в этом бою, достойны быть образцом для тех, кому будет приказано выполнить подобную задачу.

Пока все это происходило, пришла новость, что к нам приближается Император. За курьером, принесшим эту весть, вскоре последовал другой, подтвердивший это. Вскоре прибыло множество всадников, офицеров артиллерии и генералов Гвардии. Короче говоря, в городе и так переполненном войсками, стало совсем тесно. В разгар этой суматохи появился Наполеон и сразу же направился к месту строительства моста. В сухой и саркастической манере он раскритиковал его конструкцию, безусловно, весьма несовершенную, но пожелав попасть на ту сторону, он прошел по мосту, сел на лошадь и присоединился к баварцам, устроившим привал на равнине. Потом, вместе с ними он отъехал от Бешенковичей почти на два лье. Без сомнения, Наполеон, выполнил этот маневр с целью привлечения внимания противника к этому месту, чтобы уменьшить сопротивление врага при атаке Витебска. Он постоянно старался раздражать отступающую русскую армию с того момента, когда она покинула Дрисский лагерь.

Невозможно представить себе тот шум и суету, которые царили в Бешенковичах! Но каково стало, когда войск прибыло еще больше! Так вот, в ту ночь суматоха достигла своего апогея. Великое множество солдат разных частей, собравшихся здесь и быстрота, с которой они получали приказы о дальнейшем движении, не оставляли никаких сомнений в том, день битвы близок. Кавалерия под командованием короля Неаполя (Мюрата) пошла в авангарде, а 4-й корпус немедленно последовал за ней.

25-е июля. Мы получили приказ идти к Островно. И штаб был уже совершенно готов к выходу, когда мы услышали сильную канонаду. В этот момент появился адъютант генерала Дельзона, чтобы сообщить вице-королю (Евгению Богарне), что противник был настигнут недалеко от Островно, и что битва только-только началась. Едва он замолк, как снова громыхнули пушки. Его Высочество немедленно приказал оставить багаж и в сопровождении своего штаба, поспешил к Островно, где он присоединился к королю Неаполя – с ними были конные дивизии Брюйера и Сен-Жермена, а также 13-я пехотная дивизия. Но к тому времени, когда они прибыли в Сорицу,[65] сражение уже удачно закончилось. Двадцать пушек, попавших в наши руки и огромное количество убитых, устилавших поле боя, свидетельствовали как о яростном сопротивлении побежденных, так и о доблести 7-го и 8-го гусарских, покрывших себя славой в этом бою.

В три часа утра (26-го июля), принц Евгений прибыл в Островно к королю Неаполя. 4-й корпус расположился лагерем рядом с ними, а кавалерия, помещенная впереди, наблюдала за противником. В шесть часов его величество и принц, сопровождаемые своими штабами, отправились к аванпостам и когда они проходили место битвы, они узнали, что корпус Остермана, состоящий из двух дивизий, получил приказ быть в боевой готовности. Князь тотчас приказал 13-й и 14-й дивизиям идти в качестве подкрепления кавалерии короля Неаполя. Гусары, посланные на разведку, при въезде в лес подверглись нападению, вернулись с сообщением, что неприятель, по-видимому, намерен упорно отстаивать свои позиции. Со всех сторон раздавался ружейный огонь, а пушки, выставленные русскими на дорогу, обстреливали двигавшиеся вперед наши колонны. Генерал д'Антуар велел тотчас же выдвинуть наши орудия, во время этой перестрелки ядром оторвало ногу командиру 8-го гусарского полка капитану Феррари, бывшему адъютанту князя Невшательского.

Тогда король Неаполя, успевавший всюду, где его присутствие могло быть полезно, приказал атаковать со стороны нашего левого крыла, чтобы прогнать неприятельскую кавалерию, находившуюся у кромки леса. Хотя этот маневр был хорошо задуман, он не оправдал возлагавшихся на него надежд: гусары, которым было поручено его выполнение, были недостаточно сильны, они были вынуждены отступить, правда, без потерь, перед многочисленными вражескими эскадронами.

Пока мы были заняты на левом крыле, русские пытались прорвать наш правый фланг. Заметив это, вице-король направил к этому пункту 13-ю дивизию. Она остановила атаку русских. А наша артиллерия, занявшая выгодное положение на холмах, поддерживала нашу уверенность, что эта линия не будет взята.

Наш правый фланг, казалось, был хорошо защищен, но вдруг в центре и слева началась внезапная атака и оттуда раздались страшные крики. Противник явился в огромном количестве и оттеснил наших стрелков, расположенных в лесу, и артиллерию. В то же самое время русская кавалерия прошла по небольшой равнине слева от нас и яростно атаковала хорват и 84-й полк. К счастью, король Неаполя подошел вовремя и остановил их атаку. Два батальона 106-го полка остававшиеся в резерве, поддержали хорватов, а генерал д'Антуар, объединявший в себе и высшую степень талантливости, и неустрашимую отвагу, при поддержке полковника Деме и капитана Бонаделя, поднял дух артиллеристов. Своими умными распоряжениями он заставил их снова возобновить огонь.

Когда дела в центре и на правом фланге поправились, неаполитанский король и принц Евгений направились на правый фланг и призвали его к атаке. Русские, сидевшие в засаде в лесу, оказывали яростное сопротивление 92-му полку, который, несмотря на выгодное положение на возвышенности, практически бездействовал. Вице-король послал к ним своего адъютанта Форестье, которому удалось заставить его двинуться вперед. Это движение показалось, однако, слишком медленным горевшему нетерпением герцогу Абрантесу (Жюно). Этот бесстрашный генерал, привыкший к роли главнокомандующего, покинул принца, чтобы возглавить этот полк. Его присутствие, или вернее сказать, его пример, наэлектризовал все сердца, и в одно мгновение храбрый 92-й полк, возглавляемый генералом Русселем, пошел в атаку, смел все на своем пути, и, наконец, вошел в лес, где окопавшийся противник был практически неприступен.

Взглянув на край нашего правого фланга, мы заметили, что русская колонна, отправленная, чтобы обойти нас, начала отступление. Король Неаполя, с энтузиазмом, свойственным великим умам, приказал коннице атаковать эту колонну и заставить ее сложить оружие. Неровности почвы на мгновение заставили солдат задержаться, но король, желая, чтобы исполнение было таким же быстрым, как и сама мысль, выхватил саблю из ножен, и пылко воскликнул: «Пусть храбрейшие следуют за мной!» Такой героизм наполнил нас восхищением. Все ринулись к нему, но глубокие овраги и густой кустарник воспрепятствовали нам, и неприятель воспользовался этой задержкой, чтобы убежать и вернуться в свой корпус.

Наша победа в этом бою была несомненна, но мы не осмеливались рискнуть пройти большой лес, лежавший перед нами, за ним находились холмы Витебска, где, как мы знали, стояли главные силы противника. Пока обсуждался этот важный переход, позади нас поднялся сильный шум. Никто не знал его причины, беспокойство смешивалось с любопытством. Но когда мы увидели Наполеона в окружении блестящей свиты, наши опасения рассеялись, и энтузиазм, всегда возбуждаемый его присутствием, дал нам понять, что своим появлением он хотел добавить славы этому насыщенному событиями дню. Король Неаполя и принц поспешили к нему навстречу и доложили ему обо всех совершившихся событиях и о предпринятых мерах. Но Наполеон, желая лучше ознакомиться с обстановкой, быстро прошел на наши аванпосты и с холма осмотрел положение противника, а также местность. Благодаря свой проницательности он разгадал планы русских, и тотчас отдал новые распоряжении, исполненные быстро и точно. Таким образом, армия вскоре оказалась середине леса и, следуя в быстром темпе, мы дошли до холмов Витебска в ту самую минуту, когда солнце только начало садиться.

Во время прохождения леса сильное сопротивление испытывала 13-я дивизия. Враг уходил медленно и оспаривал каждый свой шаг, его многочисленные стрелки заставляли нас дорого заплатить за землю, которую мы завоевали. Именно в одной из этих таких несчастных стычек русский драгун подошел к генералу Русселю, выстрелил в него из пистолета и убил его на месте. Поскольку русские редко назначали драгун стрелками, распространился слух, что генерал Руссель погиб от руки одного из наших. Но впоследствии выяснилось, что у нас не было причины упрекать себя за смерть этого храброго генерала, действительно достойного сожаления, в силу его боевых и личных достоинств.

Дивизия Бруссье (14-я) шла по главной дороге и очень поздно пришла в назначенное ей место между дорогой и Двиной. А 15-я дивизия и Итальянская гвардия, составлявшие часть пехоты 4-го корпуса, были оставлены в резерве, немного позади 14-й.

После того, как корпуса заняли свои позиции, Наполеон расположил свою штаб-квартиру в селе Куковячи.[66] Король Неаполя и принц Евгений расположились лагерем в неудобной маленькой усадьбе близ села Добрижка,[67] вокруг них расположились их корпуса.

На рассвете следующего дня (27-го июля) наши войска пошли на Витебск. Русские, отступая к городу, дали несколько пушечных залпов, которые, однако, большого урона нам не нанесли. Затем они развернулись на обширной равнине недалеко от города, откуда можно было контролировать дороги, по которым мы могли бы подойти. С холма хорошо были видны неприятельские войска, в частности, его многочисленная кавалерия.

Дивизия Бруссье, шедшая в авангарде, по маленькому мосту перешла речку, отделявшую нас от равнины, и заняла позиции на противоположной равнине возвышенности. Шестнадцатый егерский полк, сойдя с холма, энергично атаковал несколько эскадронов гвардейских казаков и потерпел бы полное поражение, если бы не был оттеснен от противника подошедшей слева, легкой пехотой 9-го полка под командованием капитанов Гюйара и Савари. Эти храбрые воины привлекли внимание всей армии, которая, стоя на холмах, как на амфитеатре, наблюдала за их подвигами и аплодисментами оказывала уважение их доблести.

16-й егерский полк, отступающий за 14-й дивизией, находился под прикрытием 53-го полка, которым командовал полковник Гробон. Эта дивизия, построенная в каре, была совершенно неприступной преградой для врага, все неоднократные и яростные атаки которого, оказались безрезультатными. Это обстоятельство вызвало небольшое смятение в наших рядах, но Наполеон был рядом, и оно не могло продолжаться долго. Стоя на холме, откуда было все прекрасно видно, он спокойно отдавал приказы, которые, по его мнению, должны были обеспечить победу. Он приказал кавалерийскому полку отступить, чтобы 13-я дивизия могла пройти к мосту. Это отступление вызвало большое волнение у тех, кто шел в обозе – рабочих, маркитантов, интендантов и армейских поставщиков – эти люди очень пугливы, всегда боятся потерять свою добычу. От них армии скорее больше вреда, чем пользы.

13-я дивизия вышла вперед и повернула вправо. Вице-король возглавлял ее. Он повел дивизию, держась позади 14-й, к возвышенности, господствовавшей над равниной, на которой расположился противник.

Поскольку эти высоты никто не охранял, мы продвигались без затруднений и заняли позицию на вершине, напротив российского лагеря. Нас отделяла от них только река Лучоса, крутые берега которой образовали такой глубокий овраг, что генеральное сражение было невозможно. Тем не менее, мы сделали вид, что мы намерены начать боевые действия: послали несколько групп легких войск, которые сумели преодолеть овраг и закрепиться в небольшом лесу. Но не получив поддержки они не пошли дальше и вернулись в свой корпус, как только огонь батарей прекратился и дивизии прекратили свои действия.

Это прекращение военных действий, когда войска были налицо, вызвало всеобщее недоумение, и все спрашивали друг у друга, где же Император и каковы его намерения.

В тот момент мы присоединились к 1-му корпусу и Императорской Гвардии. Одни думали, что Наполеон ждет прихода всех своих сил, прежде чем начать серьезную атаку, другие утверждали, что маршал Ней, и конница генерала Монбрена, наступавшие с другой стороны Двины, обойдут русских со стороны Витебска, тем самым отрезав русским отступление. Но этот маневр был, несомненно, практически невыполним, поскольку он не был реализован.

Вечером войска разбили лагерь на тех местах, где они находились, и солдаты из разных корпусов, смешавшихся друг с другом, общались друг с другом, делясь своими впечатлениями этого славного дня. Общее мнение было таково, что битва была славной, но слишком кровопролитной. Среди небольшого числа погибших был талантливый полковник Лидот, действительно достойный чести принадлежать к своему корпусу. В Египетской кампании он отличился своей храбростью, а во время строительства фортификационных сооружений в Италии, он доказал, что война не является препятствием для развития науки.

Уверенность, с которой русские сохраняли свои позиции и большая концентрация наших войск в одном месте, убеждали нас, на следующий день состоится большая битва. Но, каково же было наше удивление, когда с рассветом (28-го июля) мы увидели, что противник отступил! Вся наша армия тотчас продолжила преследование русских, а Императорская Гвардия осталась в Витебске, где Император, похоже, был склонен задержаться.

Этот город, столица одноименного правительства, расположен на равнине, окруженной холмами и берегом Двины. В нем проживает около 20 000 человек и в силу красоты места, в котором он находится, производит очень приятное впечатление. В течение более двух месяцев и на протяжении более 300 лье в Польше и Литве мы не нашли ничего кроме бесплодной земли и пустых деревень.

Разрушение, казалось, преследовало нас везде. Куда бы мы ни пошли, население, узнав о нашем приходе, бежало, а брошенные ими дома были разграблены ордами казаков. А то, что они не могли унести, они просто уничтожали. После долгого периода лишений мы с завистью смотрели на красивые и ухоженные дома, где как казалось, навсегда поселились мир и изобилие. Но в покое, в который мы так отчаянно нуждались, нам снова было отказано, и мы были вынуждены возобновить наше преследование русских, оставив позади этот город – символ осуществления наших самых горячих желаний и самых дорогих нашим сердцам надежд.

Следуя за авангардом, мы были поражены тому идеальному порядку, в котором граф Барклай-де-Толли оставил свои позиции. Мы прошли через всю равнину и нигде не обнаружили никаких следов его армии. Ни одного фургона, ни одной мертвой лошади, даже самой маленькой повозки, могущей указать врагу, куда ушел противник. Пока мы стояли и никак не могли принять решение, куда идти, полковник Клити, осматривая окрестности в попытке найти какого-нибудь крестьянина, обнаружил спящего под кустом русского солдата. Эта случайная встреча, казалась нам улыбкой Фортуны, но принц допросил пленника и усомнился в достоверности предоставленной им информации относительно маршрута его армии и корпуса, к которому он принадлежал.

Таким образом, принц, сомневаясь в правдивости полученной информации, приказал провести разведку, но, не обнаружив ничего достойного внимания, мы ускоренным маршем направились к большой дороге, ведущей из Витебска к истокам Двины. Вся дорога была покрыта конницей. Вскоре к принцу присоединился король Неаполя и. посовещавшись, они приказали корпусам продолжать движение. Стояла невыносимая жара, а облака пыли, поднимаемые лошадьми, делали наш марш невыносимо утомительным. Вскоре мы сделали привал недалеко от деревянной церквушки. Там король Неаполя и принц повели долгое совещание.

На поиски русской армии послали кавалерию и вскоре мы услышали, что они встретились с ней. Войска немедленно поспешили по их следам и настигли противника. Казаки русского арьергарда отступили перед нашей артиллерией и останавливались, чтобы сделать несколько пушечных выстрелов только тогда, когда имели такую возможность. Они продолжали маневрировать до тех пор, пока не вышли из Агапоновщины,[68] которую заняли наш корпус и конница. Недалеко от этой деревни, на холме, с левой стороны, была небольшая усадьба, построенная из дерева. Император, узнав о том, что мы разгромили русских, немедленно покинул Витебск, подъехал к нам и устроил свою штаб-квартиру.

Ни один бивуак доселе не имел более военного вида, чем наш в Агапоновщине. Наполеон, король Неаполя и принц поселились одной палатке. Генералы, помещенные в жалкие, наскоро сколоченные солдатами сараи, вместе со своими штабами расположились возле маленькой речушки с мутной водой. Эту воду мы берегли и расходовали крайне экономно. В течение трех дней, что мы были на поле боя, вода и различные корни были нашей единственной пищей. Наши дивизии заняли холмы вокруг усадьбы, и противник мог видеть наши многочисленные костры, яркий свет, которых, рассеивал мрак ночи.

Рано утром (29-го июля), мы продолжили поиски русских. Император, однако, вернулся в Витебск, где он предполагал оставаться столько времени, сколько потребуется для реализации планов, касающихся Литвы. Когда король Неаполя прибыл к развилке, от которой дороги ведут на Яновичи и Сураж, он оставил нас, захватив с собой всю тяжелую кавалерию и 14-ю дивизию.

Вице-король, сопровождаемый 13-й и 15-й дивизиями, Гвардией, а также бригадой легкой кавалерии генерала Вилласа продолжал свой путь к Двине.

Мы были уже недалеко от Суража, когда егеря нам сообщили, что вражеский обоз безуспешно пытается перейти реку, чтобы попасть в Великие Луки. Вице-король приказал адъютанту де Сэву, следовать за егерями и захватить обоз. Этот приказ был полностью исполнен: через два часа адъютант вернулся и сообщил, что обоз наш.

Город Сураж, хотя и полностью построенный из дерева, красивее всех, что мы видели. Немалое число жителей, состоящее в основном из евреев, был значительным и, благодаря их торговой деятельности, мы устроились таким долгожданным комфортом. Городские склады не были переполнены, что, в общем, было неплохо. Все указывало на то, что мы еще поживем здесь.

Сураж, не будучи в зоне боевых действий, все же был очень важным пунктом. Он расположен у слияния Каспли и Двины и на перекрестке дорог, ведущих в Москву и Петербург. Кроме того, отсюда можно было прекрасно контролировать дорогу в Витебск. Во время нашего пребывания сюда прибыли несколько инженеров – географов и составили карту реки и окружающей местности.

Шедшая за нами 13-я дивизия стала лагерем позади Суража, 15-я дивизия и пешая Гвардия – в городе. Конная Гвардия генерала Триера перешла Двину и отправила хорошо вооруженный отряд к дороге на Великие Луки. Во время этого марша дворцовый адъютант Бутарель обнаружил, что недалеко от Усвят, дорога пролегает через лес. В окрестностях этого небольшого городка страна была совершенно иной, и характер провизии, которую привезли драгуны, посланные в эту экспедицию, говорил о том, что этот район располагает богатыми ресурсами.

По прибытии в Сураж, вице-королю доложили, что еще один русский обоз с сильным эскортом держит путь на Велиж. Он приказал барону Банко, полковнику 2-го полка итальянских егерей, взять с собой 200 лучших солдат и немедленно отправиться в погоню. Спустя 9 часов этот отряд прибыл в Велиж, и тогда же обоз, покидавший город, по мосту переходил Двину. Егеря тотчас атаковали обоз. Пять раз они были отбиты пехотой, а также многочисленными отрядами кавалерии, гораздо более сильными, чем они сами. Но храбрость итальянцев сломила противника, и они взяли весь обоз, а 500 непобедимых русских сложили оружие. Эта победа стоила нам нескольких раненых, среди них было шесть офицеров, один из них скончался.

В то время как Наполеон в Витебске старался навести порядок в Литве, а центральная группа армии между Днепром и Двиной бездействовала, князь Экмюльский (Даву) был атакован у Могилева. Багратион, воспользовавшись паузой, которую ему предоставил бой у Борисова, пересек Березину у Бобруйска и направился в Новый Быхов. 23-го июля утром нас атаковали 300 казаков и взяли в плен около ста человек из 3-го Егерского, среди которых был и полковник. Поднялась тревога. Барабан бил, а наши солдаты хватали оружие. Атакой руководил русский генерал Сиверс с его двумя отборными дивизиями. Стрельба длилась с восьми утра до пяти вечера, на опушке леса и у моста, который русские стремились захватить. В пять часов князь Экмюльский приказал трем отборным батальонам атаковать. Он возглавил их, сломил сопротивление русских, захватил их позиции и к тому же более лье преследовал. Потери у обеих сторон должны быть приблизительно равны, но князь Багратион, довольный проведенной рекогносцировкой, отступил на Быхов, затем перешел Днепр и направился к Смоленску, где должны были соединиться две русские армии.

Генерал Каменский со своими двумя дивизиями стремился соединиться с князем Багратионом, но не смог. Поэтому он вернулся на Волынь, и объединился с 9-й и 15-й дивизиями графа Маркова, а впоследствии под командованием генерала Тормасова. Эти четыре дивизии, образовав довольно значительную армию, пошли в Кобрин и там вошли в состав 7-го корпуса. Они окружили саксонцев генерала Кленгеля, у которого имелись только два полка пехоты и два кавалерийских эскадрона. Вынужденный уступить превосходящей силе, он не сдавался, надеясь до последнего, что получит поддержку от генерала Ренье, но, как ни старался последний, он не успел – через два часа была подписана капитуляция.

Несмотря на неудачи нашего правого крыла, успехи левого их вполне компенсировали. Герцог Тарентский, командующий Прусским корпусом, выдвинул несколько сильных отрядов на рижскую дорогу и, благодаря верно выбранной дислокации генералов Граверта и Клейста, получил явное преимущество, по сравнению с положением русских. Спустя несколько дней генерал Рикар взял Динабург, а противник покинул его, несмотря на то, что он провел большую работу по обороне города. Однако больше всего славы нашему оружию принес 2-й корпус. Герцог Реджио (Удино) выдвинув авангард в сторону Себежа, встретил князя Витгенштейна, который получив поддержку корпуса князя Репнина, яростно напал на него. Битва состоялась у Якубово.

Дивизия Леграна выдержала тяжелейший бой, продолжавшийся до десяти часов вечера и, благодаря мужеству и отваге 26-го полка легкой пехоты и 56-го линейного, русские отошли, понеся значительные потери. Несмотря на это, они все же отважились попытаться на следующий день форсировать Двину. Герцог Реджио (Удино) приказал генералу Кастексу не препятствовать им. Это была ловушка и 1-го августа, во время марша на Дриссу, русские встретились со 2-м корпусом. Пятнадцать тысяч человек – половина армии Витгенштейна – начала переход через реку, когда замаскированная батарея из сорока пушек открыла по ним огонь и вела его непрерывно в течение получаса. Дивизия Леграна тотчас атаковала – противник запаниковал, а дивизия Вердье начала яростную штыковую атаку. Русских загнали в реку. Было захвачено 14 пушек и 3 000 человек взято в плен. Добивая их отдельные группы вдоль дороги на Себеж, мы насчитали 2 000 погибших, среди которых был генерал Кульнев, очень уважаемый офицер легких войск.

Тогда же пронесся слух, что император Александр был убит в Великих Луках. Его якобы убили те из его придворных, кто был возмущен его намерению вступить с нами в войну. Говорили, что Наполеон радостно воспринял эту новость и ликующе отметил ее как весьма положительное событие на одной из своих аудиенций в Витебске. Потом выяснилось, что эта ложь была распространен в целях противодействия тому невиданному эффекту, который вызвало послание императора Александра к русскому народу. В нем он призывал каждого жителя его огромной империи вооружиться против коварного врага, который после нарушения границ своей страны, пришел, чтобы разрушить их древнюю столицу, и уничтожить славу ее знаменитых основателей. Все эти гнусные выдумки не имели никакого успеха. Они даже не дошли до населения, которое сбежав при приближении французской армии, не могло ни испытать последствий этой выдумки, так сказать, и не было под влиянием наших лестных обещаний. На самом деле, целью каждого обещания, сделанного нашим лживым главнокомандующим, были обман и предательство, старания разжечь конфликт между народом и дворянством и полное уничтожение в сердцах верности и привязанности к своему законному государю.

КНИГА III. СМОЛЕНСК

После битвы при Велиже вице-король чувствуя необходимость подкрепления оставленного в нем отряда егерей, отправил туда бригаду генерала Виллата и батальон далматинцев. Велиж, расположенный на стыке дорог, ведущих в Петербург и Смоленск, часто подвергался нападениям казаков – это была также крайняя точка, до которой дошла французская армия. Население этого небольшого городка, полностью состоящее из евреев, было в состоянии полностью обеспечить все свои насущные потребности. Окрестные деревни являли собой только скопления жалких лачуг. Пока солдаты отдыхали и развлекались – а обстановка способствовала этому – полковник Банко, прекрасно знавший русский язык, получил от шпионов информацию, что противник намерен атаковать бригаду. Узнав об этом, генерал Виллата тайно предпринял необходимые меры для отражения противника, а на публике он делал вид, что все в порядке и дурного не предвидится. Внезапно на рассвете к городу подошли казаки. Они думали, что гарнизон спит, но вооруженные далматинцы, подстерегавшие их, произвели мощный залп, уничтоживший множество казаков. Враг, напуганный этим неожиданным приемом, немедленно обратился в бегство, и оставил надежду взять так умело защищаемый город. Солдаты еще раз доказали, что они достойны награды за доблесть, проявленную ими и в прошедших битвах.

После десятидневного отдыха в Сураже 4-й корпус направился в Яновичи (9-го августа), чтобы соединиться с 14-й дивизией. Накануне вечером полковник Лабедойер, адъютант князя Евгения, был послан к королю Неаполя. По возвращении он подтвердил весть об отчаянной схватке, между неприятелем и войсками под командованием генерала Себастиани близ Инково, в которой мы были побеждены и понесли значительные потери. Доклады различных офицеров сходились в том, что наша кавалерия сильно пострадала, и что, кроме нескольких пушек попала в плен 24-я рота легкой пехоты. Также отмечалось, что если бы не храбрость польских улан, наши потери были бы намного больше. Поэтому многие выражали недовольство генералом Себастиани, но большинство считало, что виноват генерал Монбрен, которые пренебрег полученной информацией и, побуждаемый только личной храбростью, вступил в бой с намного превосходящими силами противника.

Вице-король оставил в Яновичах саперов 4-го корпуса под командованием генерала Пуатвена (10-го августа) и они пытались отремонтировать мост через небольшую реку, протекавшую через город. Однако мост был в таком состоянии, что им это не удалось. Обоз и кавалерия перешли реку вброд. Дно этой реки очень вязкое, а берега чрезвычайно круты.

По пути в Лиозно, мы пересекли равнину, покрытую невысокими округлыми холмами. Потом прошли через несколько небольших лесов, и речушку, протекавшую мимо хутора, расположенного примерно на полпути до усадьбы Велешковичи. Армия прибыла туда 11-го августа, и солдаты расположились на окружавших ее высотах. На следующий день до самого Лиозно мы шли по очень вязкой и топкой дороге – она пролегает через влажные и болотистые луга. Выяснилось, что наш обоз и артиллерия практически не в состоянии по ней двигаться, правда, два дня назад прошел сильный дождь. Должен заметить, что это были самый сильный дождь за всю кампанию, поскольку впоследствии дождей было мало и они нас почти не беспокоили.

Возле Лиозно, большой и грязной деревни, мы перешли по шаткому и ветхому мосту (12-го августа) глубокую и извилистую реку, которая отделяет город от крепости. Мы прошли далее, примерно, три четверти лье на запад – там принц Евгений намеревался устроить лагерь. Но связь была налажена с помощью другого моста. Наши войска воспользовались лагерем герцога Эльхингенского (Ней), который располагался рядом с этим мостом – между городом и крепостью.

Некоторые природные препятствия, характерные для этой страны, не позволили нам идти в Любавичи прямым путем, и даже дорога, которой мы следовали, была не очень хорошая. Нам пришлось преодолеть несколько узких, труднопроходимых мест, пересечь множество заболоченных лугов и просек. Наконец, мы пришли в Любавичи, окрестности которых, такие же топкие, как и в Лиозно.

Этот город состоит из множества деревянных убогих домов. Мы перешли по полуразрушенному мосту. Дорога настолько вязкая и скользкая, что лошади шли с трудом. Эта необычная заболоченность является характерной особенностью Любавичей. Город окружен несколькими реками и благодаря ним образовались обширные и опасные, а также никогда не высыхающие болота.

При въезде в Любавичи мы увидели всю конницу короля Неаполя, возвращающуюся из Рудни и Инково. Но вместо того, чтобы следовать по дороге в Рассасно,[69] они свернули налево, чтобы перейти Днепр выше по течению. 13-я и 14-я дивизии стояли лагерем перед городом, 15-я и кавалерия Итальянской гвардии стояли слева на холмах, а пехота и остальная Гвардия были размещены у штаб-квартиры, в пригороде, недалеко от усадьбы, в которой поселился вице-король.

Повторное объединение всей армии у берегов Днепра четко свидетельствовало о намерении перейти эту реку и атаковать Смоленск на левом берегу. Городские укрепления выходили именно на эту сторону. Приказ, фактически, предписывал идти к Рассасне, где имелись мосты – они облегчали марш на Смоленск.

Места, по которым мы шли, были совершенно безлюдны. Ни одной деревни по дороге, а дома, в которых можно было бы сделать привал, встречались чрезвычайно редко. На полпути нам попалось настолько опасное болото, что пришлось здесь бросить часть багажа. Преодолев множество препятствий, мы вышли на берег Днепра, который греки называли Борисфеном – это название пробуждало в нас романтические чувства. Но когда мы увидели неглубокую и неширокую речушку, все наши романтические иллюзии испарились. Река здесь очень узка, а ее берега настолько круты, что реку видно только, если стоять на самом краю берега, и в то же время их крутизна чрезвычайно затрудняет переход через нее.

Положение Рассасны обусловило то, что здесь соединились различные корпуса Великой Армии, одни прибыли из Орши, другие из Бабиновичей. Это великое множество людей задыхалось здесь от тесноты, а на большой дороге царил невероятный хаос, только прибавившим нам неудобств и страданий. Отставшие безуспешно пытались найти свои собственные полки. Гонцы, обязанные доставлять важные приказы, не могли выполнить свою миссию, поскольку дороги были просто непроездные. Как результат – неразбериха и путаница на мостах, а также многочисленные пробки.

15-го августа 4-й корпус вошел в небольшой городок Ляды, замечательный тем, что это был последний город, где мы встретили евреев. Мы перешли через речку, протекающую очень близко к городу, над ней возвышается господствующий над городом холм. Далее мы прошли через Синяки – жалкий хутор из нескольких домов и находящийся примерно в 200 шагах от дороги. Принц, намереваясь устроить здесь лагерь, отдал приказ остановиться. В то же время другие дивизии Великой Армии продолжали идти к Смоленску и канонада, которую мы слышали, заставила нас предположить, что город мощно атакован.

Весь следующий день (16-го августа) мы оставались на месте, и в течение всего этого дня мимо нас в сторону Смоленска шли войска. Около шести вечера мы покинули Синяки и через три часа пришли в небольшой городок Красное.[70] Некоторые дома в нем построены из камня – принц разместил в них почтовые пункты и армейские интендантские службы. Мы, однако, не остановились, а продолжили наш марш. Дошли до маленькой, возвышающейся на холме деревни Катово,[71] и перешли там через небольшую речку. Принц поставил свою палатку в большой роще, а его войска расположились вокруг нее. На рассвете (17-го августа) мы продолжили наш путь. Прошли три лье от Корытни, и в березовом лесу, недалеко от озера, стали бивуаком. Наш лагерь являл собой очень живописное зрелище. Принц приказал поставить свою палатку подальше в лесу, офицеры ночевали в своих экипажах, а те, у кого ничего не было, собирали ветки и строили шалаши, пока их товарищи разводили костры для приготовления пищи. Что касается солдат, одни занимались поиском фуража, другие стирали одежду в водах ближайшего ручья, а остальные, отдыхая после долгого марша, затеяли войну против гусей и уток, которым удалось избежать алчности казаков.

Тут мы узнали, что после ожесточенной битвы русские подожгли Смоленск и покинули, оставив его завоевателям. Это плохое предзнаменование убедило нас, что русские способны пойти на самые крайние меры, но не покориться захватчикам. На следующий день мы подошли к этому несчастному городу, но принц отдал приказ стать на привал в лесу недалеко от поместья Новый Двор,[72] примерно в трех лье от города, а сам отправился к Императору.

Здесь я встретил одного из своих друзей – он возвращался из Смоленска и подробно рассказал о битве, которую видел собственными глазами.

«Позиции, которые мы занимали до 13-го августа убеждали противника, что мы атакуем Смоленск с правого берега Борисфена, но Император, совершил быстрый и неожиданный маневр и перевел всю армию на левый берег. В тот же день король Неаполя (Мюрат), командующий авангардом, при поддержке герцога Эльхингенского (Ней) прибыл в Красное и, как вы уже знаете, – сказал офицер, – дал бой 25-й русской дивизии, насчитывавшей 5 000 пехоты и 2 000 кавалерии. После этой прекрасной битвы в наших руках оказалось несколько пушек, а также военнопленные. После этого успеха, Наполеон, уже утром 16-го подъехал к Смоленску. Этот город окружен древней стеной, укрепленной башнями. В окружности она имеет около 8 000 шагов, толщина ее около 10 пье,[73] высота – 25 пье. Углы крепостной стены укреплены огромными башнями виде бастионов, большинство из них снабжены крупнокалиберными пушками».