Мы снова уходим в бой… [Рассказы писателей Вьетнама]

Мы снова уходим в бой…

Рассказы писателей Вьетнама

Перевод с вьетнамского

И. Зимониной

Под редакцией М. Ткачева

Ву Ту Нам

Дом у дороги

У каждого есть воспоминания, связанные с каким-нибудь домом, который — мало ли почему — стал нам дорог. Я вот всегда вспоминаю дом под соломенной крышей, где прошло мое детство. Скаты ее, как два широких надежных крыла, бережно укрывавшие нас от дождя и зноя, я до сих пор еще вижу во сне.

Но не о нем я поведу речь. Мне хочется рассказать о доме, что стоит у дороги, в общем-то не отличающемся ничем от других таких же домов, в которые частенько заглядывали мы во время разъездов и походов.

Так уж случилось, что через семнадцать лет я вновь оказался близ деревушки Нган. А я думал, что не припомню уже те места и старую дорогу, по которой мы шли когда-то…

Вечером, поужинав в эвакопункте провинциального городка, я сел на велосипед и приналег на педали; надо было не поздней чем к полуночи добраться до кооператива Хыонг. Кооператив этот славился высокой производительностью труда, хорошей продукцией и боевыми подвигами.

Мне не везло. Несколько раз пришлось пережидать в лесу, пока пролетят американские самолеты. Ко всему еще, едва только стемнело, я понял, что надвигается гроза.

Сильный ветер дул прямо в лицо. И временами казалось, будто велосипед мой стоит на месте. Я изрядно устал, пот лил с меня в три ручья, а до небольшого бетонного моста через канал и спасительной будки у въезда па мост, где можно было укрыться от дождя, оставалось еще километра два.

Для меня все здесь связано было с давними воспоминаниями: щербатая каменистая дорога, по таким мы отшагали немало лет семнадцать назад, нежный, размытый далью рисунок изломанных гребней гор и привычные кокосовые пальмы — зеленые, сулящие прохладу…

Ветер все крепчал. По пробковому шлему забарабанили первые капли дождя. Плащ, словно парус, раздувался и хлопал за спиной. Пришлось сойти с велосипеда и вести его рядом с собой. Я был еще довольно далеко от моста, когда хлынул ливень. Вокруг сразу потемнело, ветер хлестал в лицо холодными, упругими струями. Низко наклонив голову, я еле шел сквозь стену воды. И тут у самой обочины увидел вышку — обычную небольшую вышку, с каких ведут наблюдение за «воздухом», — и поспешил укрыться под ней. Вдруг я услышал смех, и звонкий девичий голос язвительно спросил:

— Куда это вы так торопитесь? Уж не янки ли гонятся за вами? Поднимайтесь сюда, пока не промокли насквозь. Спичек у вас нет, случайно?

Я вытер ладонью лицо и глянул вверх. На вышке стояла девушка с ружьем. К щеке ее прилипла прядь мокрых волос. Девушка, улыбаясь, смотрела на меня. Улыбка была насмешливой, но — и это меня подбодрило — сочувственной.

В ответ я тоже улыбнулся.

— Какая высокая сознательность! Тут ливень и тьма кромешная, а вы на посту. Разве кто полетит в такую погоду!

Вы, наверно, из столицы, сразу видно приезжего, — снова улыбнулась девушка. — У нас тут янки повадились летать и по ночам и в дождь!

Луна на минуту выглянула из-за туч, и я разглядел все «имущество» на вышке — намокший от дождя красный флажок, барабан — в него били, объявляя тревогу, — бамбуковый стул и лежавшую на нем книжку.

— Вам нужны спички? — вспомнил я.

Девушка нагнулась и достала спрятанный в углу маленький сигнальный фонарь.

— Помогите зажечь мой «маяк». Машины уже идут, — она прислушалась. Я уловил только шум ветра. — Нужно следить за дорогой. Бывает, шоферы даже в такой дождь превышают скорость да еще зажигают фары.

И правда, вспыхнувшая молния выхватила из темноты два больших грузовика, крытых брезентом и замаскированных ветками.

Девушка почти по пояс высунулась с вышки, придирчиво осмотрела машины и, судя по всему, осталась довольна.

— Давайте спички… — сказала она. — Сегодня будет много машин.

После долгих стараний мне удалось наконец зажечь фонарь. Девушка повесила его на гвоздь, и я смог рассмотреть ее как следует. У нее была красивая высокая шея и по-детски круглое личико, нос тонкий, продолговатый и чуть вздернутый, какой редко увидишь в наших краях. А глаза, ласковые всезнающие глаза зрелой женщины, как-то не вязались со всем ее юным обликом.

Она тоже оглядела меня и вдруг строго сказала:

— Ну-ка, предъявите документы!

Я протянул командировочное удостоверение. Она внимательно его просмотрела, взглянула на меня, сверяя с фотографией, и улыбнулась:

— Извините, пожалуйста… Так вы из газеты!

Улыбка очень ее красила.

— Да, вот собрался в кооператив Хыонг, — ответил я. — Думал быть там сегодня ночью, но теперь не знаю, успею ли.

— Вам ехать еще тридцать девять километров. По такому дождю, да еще сегодня полно машин. Дорогу совсем развезло…

Заколебавшись, я поглядел на затянутое тучами небо.

— А как называются ваши места?

— Деревня Нган, волость Хоа-тан.

Нган в Хоа-тане… Давние воспоминания вдруг захлестнули меня…

— Нет ли у вас в деревне крестьян по фамилии Кай?

Девушка слегка нахмурила тонкие брови:

— Кай? Есть. У нас полно людей с этой фамилией. Вот один из них, когда янки впервые бомбили деревню, выскочил из дома чуть ли не нагишом и припустил в поле. А теперь он на самолеты и внимания не обращает, копается себе на пашне как ни в чем не бывало, — рассмеялась она и заговорила о другом — Отдохните, а завтра вечером тронетесь дальше. У нас тоже найдется, о чем написать в газету.

Ее слова заглушил сильный удар грома. Мимо медленно ехала громадная машина, оставляя за собой глубокие колеи, заполненные водой.

— Ну, а деревня далеко? — поинтересовался я.

— Пойдемте покажу, — и, набросив полиэтиленовую накидку, девушка вышла на дорогу. — Идите прямо, потом сверните налево, вниз по тропинке, метров через сто увидите колодец во дворе. Это мой дом. Там сейчас ни души, можете спокойно сидеть и строчить свои статьи, — заключила она со смехом и, уловив мое замешательство, добавила: — Вы нас не стесните. Дети ночуют у моего отца. Я тоже пойду туда — справлять поминки по деду. Жаль, далеко и дождь как из ведра, некому будет вас проводить, а то б я и вас пригласила.

Я продолжал стоять в нерешительности, держа велосипед за руль.

— Идите, не стесняйтесь, — подбодрила меня девушка. — Если захотите есть, сварите рис, он в корзине под медным тазом. Там же, у очага, котелок и кувшин с соусом из креветок.

— Спасибо, большое спасибо… — я уже шел по дороге, ведя за собой велосипед.

— Толкните дверь посильней, там не заперто. Лампа на столе за чайником, — крикнула она мне вслед.

Отойдя шагов на десять, я снова услышал ее веселый голос:

— Не волнуйтесь, отдыхайте спокойно. Ваше удостоверение останется пока у меня!

Я вспомнил, что не забрал его. Ну что ж, если тебе доверяют целый дом…

Захожу во двор. Втаскиваю велосипед на крыльцо. Толкаю дверь. Так и есть, не заперто. Чиркаю спичкой и зажигаю лампу, которая и вправду оказалась на столе за чайником. Пулей пролетает мимо меня испуганный котенок, и наступает тишина. Только монотонно шумит дождь.

В доме еще стоит запах свежесрубленного дерева. Окно с деревянной решеткой, побеленные известкой стены. Вместо двери между двумя комнатами — зеленая занавеска. В первой комнате двухспальная кровать под белоснежным пологом, большой сундук. В углу плетенка для риса, накрытая медным тазом, кучка бататов и разные кухонные «орудия». Всюду видна заботливая хозяйская рука.

В другой комнате — тоже широкая лежанка под пологом, на подушке вышиты инициалы С. Л., у другой стены — односпальная кровать, вместо стола доска на низких ножках и два маленьких детских стульчика. Посередине новенький стол и стулья.

Я поднес лампу к висящим на стене грамотам:

«Нгуен Ван Лонгу, шоферу Транспортного управления провинции Н., передовику труда, 1964 г…»

«Нгуен Тхи Ван, ученице 1-го класса „Б“ начальной школы Хоа-тана, за хорошую учебу…»

«Чан Тхи Суан, помощнице бригадира и командиру взвода женского ополчения деревни Нган, за высокие показатели в труде и в бою…»

Все три грамоты, взятые в отполированные бамбуковые рамки, висят рядом. Под ними за стеклом фотография: Суан — теперь я знал имя девушки — снята с высоким улыбающимся мужчиной, из этаких большеглазых, большеротых, густобровых мужчин — все они, как правило, весельчаки с душой нараспашку. Впереди них, прижавшись друг к другу, улыбаются две девчонки. Под фотографией надпись: «Чем чаще думаю о Тебе, тем больше забочусь о Детях…» Подпись не очень ясная, но разобрать все же можно — Чан Тхи Суан.

…С лампой в руках я стоял перед фотографией. На дворе по-прежнему шел дождь. Время от времени в его монотонный плеск вливались гудки автомобилей и чьи-то громкие голоса.

Значит, Суан замужем. Мужа ее зовут Лонг, и он шофер. На вид он старше ее лет на десять. Девочки, наверно, его — от первого брака. Суан слишком уж молода, а в том, что дети его, сомневаться не приходилось — сходство, как говорят, налицо…

Я вышел на крыльцо. Из-за туч показалась луна. Под маленьким водопадом, сбегающим с крыши, я смыл дорожную грязь, вернулся в дом и, присев у стола, закурил.

Кто-то заскребся в дверь.

— Это я, Ви… — ответил на мой вопрос негромкий детский голос. Потом в дверь просунулся человечек, с головы до ног закутанный в нейлоновую накидку. Видны были только круглые черные глазенки, курносый нос и робко улыбающиеся губы: — Дяденька, помогите, пожалуйста…

Я снял с человечка накидку. Немудрено, что гостье — это оказалась девочка — понадобилась моя помощь. Она держала сведенными от натуги пальцами углы накидки и большую фарфоровую миску, накрытую крышкой. Освободившись от пут, девочка сразу затараторила:

— Моя тетя, ой нет, моя мама сказала, что у дедушки сегодня поминки по прадедушке… дедушка велел отнести дяде…

Я рассмеялся:

— Постой, постой… Чья ты дочка? И что велели тебе отнести?

— Я папина дочка и тетина тоже. Дедушка велел отнести вот это дяде журналисту — значит, вам. Здесь клейкий рис[1] и курица, кушайте, пожалуйста, на здоровье.

Привстав на цыпочки, она сняла крышку с миски, которую уже успела поставить на стол, повторила скороговоркой: «Кушайте, пожалуйста, на здоровье», прошмыгнула в соседнюю комнату и принесла оттуда пиалу и палочки для еды. Потом запричитала:

— Ой-ой, совсем позабыла, — достала из кармана сложенный вчетверо листок и протянула мне: — Вам тетя прислала записку. Вы кушайте и ложитесь спать, ладно? Тетя велела вам вскипятить чайник, если вдруг захочется пить.

«Товарищ журналист, — писала Суан, — я забыла сказать, что за кухней вырыто убежище. Оно плотно закрывается крышкой, дождь туда не проникнет. Обстановка сейчас очень напряженная. Янки нагнали кораблей к нашему берегу. Мы спешим на дежурство. Не беспокойтесь ни о чем, отдыхайте. Я непременно вернусь и провожу вас. Суан». Внизу была приписка: «Пожалуйста, напомните Ви, чтобы она перед сном вымыла ноги».

А Ви стояла передо мной и глядела на меня во все глаза. Дотронувшись до моего пальца, она спросила:

— Это колечко из американского самолета? А кто вам его сделал? Мой папа тоже умеет делать такие колечки. Тете и сестрице Ван он уже привез кольца, а я еще маленькая, папа сказал, что подарит мне ожерелье… А вам нравятся самолетные колечки?

Я засмеялся и кивнул:

— Нравятся, очень нравятся…

— А почему вы не кушаете? Вы не голодный, да?

— Голодный. Сейчас поем.

— …Мне тетя говорит: кто кушает курицу и не чистит потом зубы, у того зубы сломаются — все как есть. А у вас, когда вы были маленький, ломались зубы?.. А вы далеко живете? Вы, наверно, умеете стрелять? Мой дядя Тху скоро поедет стрелять в американцев!.. Знаете, мама моей подружки Ми часто наказывает ее. А моя тетя меня никогда не наказывает. Она говорит, что я послушная. А ваша мама вас наказывала? И вы как, плакали?

Мне все больше нравилась эта малышка. Не дожидаясь напоминаний, она взяла деревянные сандалии, стоявшие у кровати, и отправилась мыть ноги. Я опустил полог над ее кроватью. Мы долго еще разговаривали, пока она не уснула, сложив колечком розовые губы.

Лежа на просторной кровати под высоким пологом здесь, в этом, как я понял, счастливом доме, я будто прокручивал старую пленку — воспоминания о давно прошедших днях.

Деревня Нган в Хоа-тане семнадцать лет назад… Тогда меня прямо на марше скрутила лихорадка, и я отлеживался здесь у крестьянина, которого все звали Каем. Мне и Шаню, нашему ротному санитару, пришлось довольствоваться рваной циновкой, брошенной поверх соломы. Семья Кая была очень бедной, только детишками бог их не обидел. Жена его все порывалась уступить нам единственную бамбуковую лежанку. Но как я мог это допустить: на дворе стояли холода, а она всего два месяца как родила. Вот и порешили на том, что нам отдадут самую большую циновку — обычно на ней спал сам Кай с тремя старшими ребятишками. Вообще-то он редко ночевал дома — когда нанимался на приработки, когда дежурил или уходил с бригадой народных носильщиков[2]. Нередко он возвращался среди ночи и принимался чистить бататы, потом поднимал всех «закусить», сетуя, что не может ни угостить, ни уложить нас, как ему бы хотелось. И невесело шутил: «Ну, да вам на кровати было бы тесно, еще передеретесь, а на циновке вольготно». И добавлял обычно: «Ничего, это поначалу трудно, потом всего будет вдоволь. Вот выгоним врага, и все сразу наладится!»

Я вспомнил дом Кая, со всех сторон продуваемый ветром через бесчисленные дыры и щели, его семенящую походку, излюбленные шутки и жену, вечно хлопотавшую по дому. Дети были на попечении старшей девочки — шестилетней Хен. С малышом на руках, похожая на мышку с мышонком, целыми днями бродила она по деревне и вместе с оравой детворы кричала французским самолетам:

— Старуха, старуха, дам тебе в ухо!

«Старухами» прозвали французские самолеты. Тогда они тоже появлялись со стороны моря…

И вот опять я оказался в этих краях. И снова ночую в доме у дороги в той же самой деревне Нган, когда-то такой убогой и бедной. Да, ни людей, ни деревню теперь не узнать.

Ви спокойно спала. Дождь кончился. То и дело слышались гудки автомашин. Барабан пробил тревогу, потом — отбой. Наверно, это Суан колотила в него, одна на своей вышке. Послышался гул реактивных самолетов и вскоре умолк в отдалении. Очень хотелось спать, веки точно свинцом налились. Я мысленно наметил план на завтра: поговорить с Суан, постараться разыскать Кая, набросать статью…

Временами пробуждаясь от дремоты, я слышал ровное дыхание Ви, спокойный рокот далекого моря и сигналы идущих по шоссе автомобилей. Барабан, стерегущий округу от ночных пиратов, напомнил мне барабаны, «колеблющие свет луны»[3], и барабанную дробь, поднимавшую наших предков во времена Ле Лоя и Куанг Чунга…[4]

Проснулся я рано, но Ви уже не было. За стеной послышался звонкий голос Суан:

— Вымой чашки, Ви, напоим дядю журналиста чаем.

— А завтракать он не будет?

— Будет, будет, только у дедушки. Ты разве забыла: мы сегодня Тху провожаем в армию.

— Пойду разбужу дядю. А вдруг он уже голодный.

Суан засмеялась:

— Ну, уж не голоднее нашего папы! Постой, не буди его, пусть отоспится.

Я вышел на кухню. Суан поднялась мне навстречу:

— Как спали? Этой ночью самолетов было мало. А корабли уже ушли к югу.