Игроки с Титана (сборник)

– Как он называется?

– Сталинград. Там британцы добились перелома в войне. А Роммелю так и не удалось прорваться к отступающим из России армиям, которыми командовал фон Паулюс. Помнишь его? И немцы не сумели выйти ни на Ближний Восток – к нефти, ни в Индию – на соединение с японцами. И…

– Ни один военачальник не смог бы победить Эрвина Роммеля, – возразил Уиндем-Мэтсон. – И не могло быть событий, примерещившихся твоему писаке. Как бы ни защищали англичане русский город с геройским названием Сталинград, большего, чем недолгой отсрочки своей гибели, они бы не добились. Да будет тебе известно, я встречался с генералом Роммелем. В сорок восьмом, будучи по делам в Нью-Йорке. (На самом деле он лишь издали видел военного губернатора США на приеме в Белом доме.) Вот это человек! Какое достоинство, какая стать! В общем, я знаю, о чем говорю.

– Да, ужасно было, когда генерала Роммеля отозвали и на его место прислали это чудовище Ламмерса.[57] До него не было ни казней, ни концлагерей.

– При Роммеле лагеря были.

– Но… – Рита запнулась. – Неофициально. Возможно, подлецы из СС и творили мерзости, но… Роммель был не такой, как другие. Он походил на старых пруссаков – суровый…

– Хочешь знать, кому США обязаны своим возрождением? – спросил Уиндем-Мэтсон. – Кто не пожалел труда для воссоздания американской экономики? Альберт Шпеер.[58] Не Роммель и не Организация Тодта.[59] Шпеер оказался самым полезным из тех, кого Партай послала в Северную Америку. При нем снова заработали заводы, корпорации – вся промышленность, и неплохо заработали. Хотел бы я, чтобы и у нас было то же самое. А то какую отрасль ни возьми, везде конкурируют не меньше пяти компаний, неся ужасающие убытки. Ничего глупее, чем соперничество в экономике, не придумаешь.

– Моя подруга жила в трудовых лагерях и рабочих поселках, что построили на Востоке, – сказала Рита. – Я бы на ее месте не выдержала. Представляешь, там вскрывают почту. Она ни о чем не могла рассказать мне, пока не вернулась сюда. Их будили оркестром в полседьмого…

– Ничего, привыкла бы. Тебе бы обеспечили чистое жилье, сносное питание, медицинское обслуживание и условия для отдыха. Чего еще требовать, яйца в пиво?[60]

Большой немецкий автомобиль бесшумно пронизывал холодный ночной туман Сан-Франциско.

* * *

Господин Нобусукэ Тагоми сидел на полу, подобрав под себя ноги, и дул в пиалу с китайским чаем, с улыбкой поглядывая на Бэйнса.

– А вы здесь неплохо устроились, – нарушил молчание Бэйнс. – И вообще, на Тихоокеанском побережье очень спокойно. Совсем не так, как… там. – Он не стал уточнять.

– «Гром приходит, и оживаешь. Если он подтолкнет тебя к действиям, будешь свободен от неудач».[61]

– Простите?

– Это оракул. Один из его афоризмов. Я, как здесь говорят, парю в небесах…

«Витаю в облаках, – мысленно поправил Бэйнс и усмехнулся. – Да, верно, именно этим они тут и занимаются».

– Мы выглядим нелепыми, поскольку живем по книге, которой пять тысяч лет. Задаем ей вопросы так, будто она живая. А она действительно живая, как Библия христиан. На свете много живых книг. Это не метафора: книга обладает душой. Вы понимаете? – Тагоми внимательно следил за лицом Бэйнса.

Тщательно подбирая слова, Бэйнс ответил:

– Знаете, я не силен в религиях. Это не моя специальность. Предпочитаю обсуждать темы, в которых я худо-бедно разбираюсь.

Действительно, он почти не понимал господина Тагоми.

«Наверное, я устал, – решил Бэйнс. – С той минуты, как я здесь оказался, все как будто приобрело карликовые размеры. Все кажется мелким, незначительным… нелепым, что ли. При чем тут книга, которой пять тысяч лет, при чем тут часы “Микки-Маус”, при чем тут Тагоми, при чем тут хрупкая чашка в его руке… и огромная, уродливая голова бизона, злобно глядящая на меня со стены?»

– Что символизирует эта голова? – спросил он вдруг.

– Ничего, – ответил Тагоми. – Просто зверь, один из тех, что в былые времена помогали выживать аборигенам.

– Ясно.

– Показать вам охоту на бизонов? – Тагоми опустил пиалу на столик и встал. Дома по вечерам он носил шелковый халат, белый пояс и шлепанцы. – Это целое искусство. Вот я еду на «железном коне». – Он опустился на корточки. – На коленях – верный винчестер шестьдесят шестого года из моей коллекции. – Он вопросительно посмотрел на Бэйнса. – Вы, наверное, устали с дороги, сэр?

– Боюсь, что да, – ответил Бэйнс. – Слишком много впечатлений. Да и дела висят тяжким грузом…

«И кое-что еще, – добавил он мысленно. У него раскалывалась голова. – Интересно, можно ли здесь раздобыть обезболивающие таблетки фирмы “ИГ Фарбен”?»

Он привык к ним с тех пор, как приобрел хронический фронтит.

– Все мы должны во что-то верить, – сказал Тагоми. – Нам не дано заглянуть в будущее. Мы не знаем ответов.

Бэйнс кивнул.

– Моя жена найдет какое-нибудь лекарство от головной боли, – пообещал Тагоми, видя, что гость снял очки и трет лоб. – Это у вас от напряжения глазных мускулов. Извините. – Он поклонился и вышел из комнаты.

«Что действительно нужно, так это выспаться, – подумал Бэйнс. – Всего-навсего провести ночь в постели. А может, мне просто не по плечу дело, за которое я взялся? Инстинктивно хочется спрятать голову в песок».

Когда Тагоми вернулся с таблеткой и стаканом воды, Бэйнс произнес:

– Видимо, мне действительно придется пожелать вам спокойной ночи и отправиться в гостиницу. Мы могли бы встретиться завтра и решить все вопросы. Сейчас я должен лишь кое-что уточнить. Вам не говорили о третьем лице, которое примет участие в наших беседах?

Мелькнувшее на лице Тагоми удивление тут же сменилось напускной беззаботностью.

– Мне об этом ничего не известно. Было бы интересно узнать.

– Это человек с Родных островов.

– Вот как? – На сей раз Тагоми не выдал удивления. Он вполне владел собой.

– Бизнесмен в летах, отошедший от дел, – пояснил Бэйнс. – Путешествует морем и уже две недели в пути. У него предубеждение к полетам.

– Видимо, в больших летах, – заметил Тагоми.

– Он по-прежнему в курсе всего, что касается экономики Родных островов, и может предоставить нам необходимую информацию. Сан-Франциско он выбрал для отдыха. Наверное, мы могли бы обойтись и без его услуг, но при его участии наша беседа окажется более плодотворной.

– Да, – кивнул Тагоми, – скорее всего, его помощь будет не лишней. Я два года не был на Родных островах и плохо представляю, как обстоят дела с рынком сбыта.

– Вы хотели дать мне таблетку.

Спохватившись, Тагоми опустил глаза и увидел, что таблетка и стакан все еще у него в руках.

– Простите. Это очень сильное средство, заракаин. Его выпускает фармацевтическая фирма в Китайском регионе. – Протягивая руку ладонью вверх, он добавил: – Не вызывает привыкания.

– Возможно, этот пожилой господин напрямую свяжется с вашей Торговой миссией. Чтобы ему не отказали в приеме, я на всякий случай напишу его имя. Мне не доводилось с ним встречаться, но, по моим сведениям, он глуховат и эксцентричен. Я бы хотел быть уверен, что с ним обойдутся вежливо. – Казалось, Тагоми понял, что Бэйнс имеет в виду. – Он любит рододендроны и будет просто счастлив, если кто-нибудь из ваших помощников в течение получаса, пока мы готовимся к беседе, поговорит с ним о рододендронах.

Бэйнс проглотил таблетку, запил водой и достал авторучку и блокнот.

– Господин Синхиро Ятабэ, – прочитал Тагоми и бережно положил записку в бумажник.

– И еще одно.

Господин Тагоми замер с пиалой у рта.

– Деликатный нюанс. Видите ли, этот господин… несколько стеснен в средствах. Ему под восемьдесят. В конце карьеры некоторые из затеянных им предприятий оказались не слишком удачными. Вы понимаете?

– То есть теперь он небогат, – сказал Тагоми, – вероятно, даже живет на пенсию.

– Именно. И пенсия плачевно мала. Поэтому ему приходится немного… подрабатывать.

– Нарушая некоторые мелочные постановления, – подхватил Тагоми. – Ох уж это мне Родное правительство и его чиновники-бюрократы. Я понял вас. Пожилой господин получает за консультации гонорар и не отчитывается перед Пенсионным фондом. А для этого нужно, чтобы мы никого не ставили в известность о цели его визита. Пусть считают, что эта цель – всего лишь отдых.

– Вы проницательны, – улыбнулся Бэйнс.

– Я сталкивался с подобной ситуацией. К сожалению, наше общество не решило проблему стариков. А их число растет по мере совершенствования медицины. У китайцев мы научились чтить и ценить старость. В этом отношении немцы вызывают у нас неприятие, близкое к возмущению… Я слышал, стариков они уничтожают.

– Немцы… – промямлил Бэйнс и снова потер лоб. Подействовало ли лекарство? Он пока чувствовал лишь легкую сонливость.

– Вы родом из Скандинавии и, несомненно, часто бываете в Festung Europa. Даже сюда прилетели из Темпельхофа. Там к ним такое же отношение? Что вы, нейтрал, об этом думаете?

– Простите, я не понял, – пробормотал Бэйнс. – Какое отношение? К кому?

– К старым, больным, немощным, умственно неполноценным и так далее. «А какая польза от новорожденного младенца?» – спросил когда-то известный англосаксонский философ.[62] Я запомнил этот вопрос и многократно задумывался над ним. В общем-то, никакой пользы, сэр.

Бэйнс что-то невнятно пробормотал. Очевидно, это было проявлением уклончивой вежливости.

– Должен ли человек служить орудием для удовлетворения нужд ближнего? – спросил японец и наклонился к мистеру Бэйнсу. – А какова точка зрения нейтрала?

– Не знаю, – сказал мистер Бэйнс.

– Во время войны я служил в Шанхае, занимал незначительный пост в Китайском регионе, – сообщил господин Тагоми. – Там, в квартале Хоньоо, поселили евреев, интернированных Имперским правительством. Они жили на средства «Джойнта».[63] Советник нацистского посольства в Шанхае потребовал, чтобы мы их уничтожили. Помню ответ моего начальника: «Это противоречит нашим представлениям о человечности». Требование посла было отвергнуто как варварское. На меня это произвело впечатление.

– Понимаю, – пробормотал Бэйнс.

«Прощупывает», – подумал он и насторожился.

Ему стало легче, голова уже не болела, мысли перестали путаться.

– Нацисты всегда считали евреев небелыми, азиатами. Но никто из высокопоставленных японцев, даже членов Военного кабинета, не разделял этого мнения. Я никогда не беседовал на эту тему с гражданами рейха, с которыми мне доводилось…

– Простите, но я не немец, – перебил его мистер Бэйнс, – и вряд ли могу говорить за них.

Он встал и направился к выходу. Задержавшись в дверях, произнес:

– Завтра мы продолжим нашу беседу. А сейчас прошу меня простить. Что-то голова плохо соображает. – На самом деле голова соображала прекрасно.

«Надо убираться отсюда, – решил он. – Этот человек слишком круто за меня взялся».

– Простите меня за глупый фанатизм, – произнес Тагоми, спеша распахнуть перед Бэйнсом дверь. – Увлекшись философскими рассуждениями, я забыл об элементарной вежливости. Прошу сюда.

Он выкрикнул что-то по-японски, и внизу отворилась парадная дверь. Появился юный азиат, слегка поклонился, глядя на мистера Бэйнса.

«Шофер», – предположил тот.

«Наверное, мои донкихотские разглагольствования в ракете “Люфтганзы” каким-то путем дошли до японцев, – подумал он вдруг. – Зря я разболтался с этим, как его… Лотце. Зря. Но сейчас поздно жалеть.

Напрасно я ввязался в это дело. Не подхожу я для него. Вообще ни для чего подобного не гожусь».

Но тут пришли другие мысли, успокаивающие:

«Швед вполне мог разговаривать с Лотце в таком духе. Все в порядке. Я не допустил промашки. Пожалуй, я излишне осторожничаю. Не могу избавиться от привычек, выработанных в прежней ситуации. Здесь о многом можно говорить открыто. К этому еще надо привыкнуть».

Но этому противилось все его естество. Кровь в венах, кости, мышцы.

«Открой рот, – твердил он себе. – Скажи что-нибудь. Любой пустяк. Выскажи свое мнение. Не молчи, если не хочешь уйти ни с чем…»

– Возможно, ими движет некий мощный подсознательный архетип, по Юнгу.

Тагоми кивнул:

– Понимаю вас. Юнга я читал.

Они пожали друг другу руки.

– Завтра утром я вам позвоню, – пообещал мистер Бэйнс. – Доброй ночи, сэр.

Они раскланялись.

Молодой японец улыбнулся, прошел вперед и произнес несколько слов.

– Что? – переспросил Бэйнс, сняв с вешалки пальто и выходя на крыльцо.

– Он обратился к вам по-шведски, сэр, – пояснил Тагоми. – Он изучал историю Тридцатилетней войны в Токийском университете и восхищен вашим героем Густавом Адольфом.[64] – Тагоми сочувственно улыбнулся. – Но очевидно, что его попытки овладеть столь чуждым для японского уха языком оказались безуспешными. Наверное, пользовался грампластинками. Он ведь студент, а среди студентов, благодаря дешевизне, грампластинки весьма популярны.

Похоже, молодой японец не понимал по-английски. Он с улыбкой поклонился.

– Ясно, – пробормотал Бэйнс. – Ну что ж, пожелаю ему удачи.

«Боже мой! – подумал он. – Никаких сомнений – этот юнец всю дорогу будет приставать ко мне с вопросами на шведском».

Бэйнс с трудом понимал этот язык, и то лишь когда слова произносились правильно и внятно. А тут – японец, кое-как изучивший шведский по грампластинкам!

«Ничего у нас с ним не получится, – подумал Бэйнс. – Но он от меня не отстанет, пока не довезет до гостиницы, – ведь ему, быть может, никогда в жизни не доведется встретить другого шведа. – Бэйнс мысленно застонал. – Какие муки нас ждут!»

Глава 6

Ранним утром, радуясь нежарким солнечным лучам, Джулиана Фринк отправилась за продуктами. Она брела по тротуару с двумя коричневыми бумажными сумками в руках, останавливаясь возле каждого магазина поглазеть на витрину. Спешить было некуда.

«Может, купить что-нибудь в аптеке?» – подумала она и, помедлив, шагнула через порог.

До полудня, когда начнутся занятия дзюдо, оставалась уйма времени.