Вятское кружево

Между тем Лидия Александровна и Муза с верхом набрали туеса и нехотя — без былой радости — собирали ягоды в рот. А поляна по-прежнему была в красном сарафане.

— Домой пора, — напомнил Сережа. — Вон солнышко-то где.

— Когда это оно успело? — удивилась Лидия Александровна. — Мне кажется, оно совсем в другой стороне!

— И мне, — с шутливым испугом поддакнула Муза. — Сергей, вы отвечаете за солнце. Почему оно там оказалось?

— Оно на своем месте, — рассмеялся Сережа и повел спутниц другой дорогой.

Сомлевшие, с разгоряченными лицами, трое медленно пробирались по лесу, и Лидия Александровна говорила:

— Воздух какой, господи!.. Жить около такого леса и не побывать в нем… А это все он, все он…

Она остановилась, дождалась, когда Сережа поравняется с ней, и ладонью погладила его по голове. Это внезапное материнское прикосновение ошеломило мальчика, и он замер. А пальцы женщины все перебирали его волосы, и он слышал твердое, как камушек, обручальное кольцо на одном из них. Гладила ли так его мама? Наверное. Правда, он не помнил или не собирался помнить, когда. Что было, то прошло… Он хотел уклониться от ласк женщины, но разомлевший от жары, от великого счастья быть около людей, от того, что его ласкают и любят хоть ненадолго, от того, что впереди целая жизнь и в ней много светлыни, от всего этого Сережа дал гладить себя вволю и даже помогал ладони Лидии Александровны — с наслаждением ворочал головой.

Но когда женщина дотронулась до щеки, до шеи, где бились жилки, нерезко, чтобы не обидеть Лидию Александровну, Сережа снял ее руку с себя и объявил со спокойной радостью:

— Сейчас озеро будет.

Перехватил растерянный взгляд Музы, убежал вперед и крикнул издалека:

— Вон оно!

Деревья, хвойные и лиственные, встали плотнее, оплели небо; запахло смородиной, и стало слышно, как в лесных потемках пробирается ручей — то ли впадает в озеро, то ли выпадает из него.

Деревья расступились, и люди разом увидели озеро.

Оно лежало овальной чашей и было с краями налито темной влагой. Вокруг собрались сосны, ели и рябины. А вятский вереск, или можжевельник? Рослое, светло-зеленое дерево возносило кипарисовую крону свою в небо, синее по-южному, и Лидия Александровна так и сказала:

— Доченька, кипарисы! Настоящий Крым. Не хватает только Черного моря…

Мальчик засмеялся и показал на озеро:

— А это что?..

Раздвигая влажную траву и синие колокольчики, все еще отягощенные росой, трое вышли на песчаный берег, покрытый птичьими следами.

Вблизи озеро было редкой прозрачности, и вода в нем виделась чище воздуха, кроме коричневого провалища под тем берегом. Белые лилии еще были раскрыты. В озеро, чмокая, впадал ручей, и при впадении клубился песок, где плавали мальки и головастики. Сережа сказал, что вода в ручье родниковая и ее можно пить, и в охотку напился из ладоней. Вслед за ним из ладоней же напилась Лидия Александровна, похвалила воду:

— Вкусная. А ты, доченька?

Муза надула губы:

— А я не хочу.

— Вы всю дорогу просили пить, — напомнил Сережа.

— Я?.. — Губы у Музы задрожали. — Никогда!..

Лидия Александровна сняла туфли и, поглядывая на детей, с наслаждением прошлась босиком по песку. Как-то незаметно она ушла в лес. Без нее девочка тоже сняла туфли, зашла по щиколотку в озеро и, ни к кому не обращаясь, сказала:

— Фи!

Поскольку Сережа промолчал, она добавила:

— В такой противной теплой воде я не буду купаться.

— Озеро только на тридцать сантиметров теплое, — смирно сказал Сережа. — Ниже лед. Ноги опускать нельзя: судорогой сведет. Я не больно толстый, так мне можно плавать.

— А я разве толстая? — вспыхнула Муза. — Спасибо.

— Я ничего такого не сказал…

— Вы? — В глазах у Музы блестели слезы.

Сережа потоптался на месте. Надо было что-то говорить, а что? В чем-то виниться, а в чем? Ничего он придумать не смог и сказал хмуро:

— Вы как хотите, а мы поехали.

Стянул рубаху через голову, сбросил штаны и, подняв брызги, влетел в озеро. Он плыл в верхнем, благодатном слое воды, пластаясь, как лягушка, и все-таки ноги его нет-нет да обжигало холодом. Тогда мальчик пугался и поворачивал к берегу. В этом озере, таком заманчивом на вид, из-за судорог, случалось, тонули люди, те, что отплывали от верхнего, теплого слоя воды, и дедушка строго-настрого наказывал ему не окунаться здесь. Но попробуй удержись, когда жара даже дышать не дает!

Так заманчиво проплыть по самому краешку и избежать беды, а после где-нибудь на полатях вспомнить о своем удальстве и тогда уже испугаться по-настоящему.

Сережа услышал плескание и увидел девочку. Он испугался за нее, улыбнулся ей изо всех сил сквозь страх и, отфыркиваясь, попросил:

— Только не ныря-яяй!.. Пожалуйста.

Она плыла, вытянув губы трубочкой, словно чай пила из блюдца, отдувалась и глазами сказала:

— Не буду.

Радость за нее, оттого что она умеет плавать и, судя по движениям и по глазам, плавает хорошо, переполнила душу мальчика. От полноты чувств он нырнул головой вниз, ощутил лютый прозрачный холод, от которого заломило зубы и затылок, и, колотя ногами, взбил белую пену. Сережа не вдруг понял, что на радостях он разбил верхний слой и ледяная вода может погубить девочку. Он схватил ее за руку и повлек на берег.

Там Сережа упал грудью на горячий песок, обнял его обеими руками и, согреваясь, стал подгребать песок себе под бока.

Муза села в сторонке и, выжимая волосы, сказала:

— А я не озябла.

Тяжко дыша, прижимаясь к песку всем худеньким сильным телом, с которого так и не сошел прошлогодний загар, он еле выговорил:

— Хо-оо-ло-оо-дно-ооо…

— Я не знала, Сергей, что ты мерзляк! — добродушно сказала девочка. — В бассейне я купаюсь час, и — ничего. Правда, там вода пахнет хлоркой, и она разъедает весь загар. Вот смотри.

Девочка показала бледные руки и прибавила:

— У нас в городе загар очень ценится.

— А мы не замечаем, — сказал Сережа, оглядывая себя. — Ходим, как черны жужелки!

— Знаешь, как я боялась? — жалобно призналась девочка. — Ноги опущу, а там холодно. Будто кто-то меня вниз тянет.

Она беспомощно надула губы, и Сережа приободрил ее:

— Да ты что? Я-то тут.

Пришла босиком Лидия Александровна и сказала:

— Дети, одеваться!

На той стороне озера разошелся всплеск, будто с берега нырнул человек и скоро вынырнет. Все трое замерли. Всплеск повторился: взбугрилась вода с громом и пеной, и по озеру пошли волны.

— Кто это? — спросила женщина.

Прислушиваясь к всплескам, Сережа ответил голосом, пугающим его самого:

— Щука с серебряными рогами. Она сюда стариком одним посажена охранять горловину, подводный родник, живун, по-нашему. На этом живуне держатся все озеро и весь бор. Если он погибнет, озеро высохнет, а с ним и леса…

Лица у матери и дочери были испуганными, и Сережа, пытаясь успокоить их, прибавил:

— Мне дедушка говорил: «Эта Щука зла людям не делает…»

И осекся: бурун вскипел близко от этого берега, и лилии закачались на волнах.

Лидия Александровна хлопнула в ладоши, как пионервожатая на сборе, и сказала негромко, но повелительно:

— Дети, одеваться!..

При сборах в движениях всех троих была естественная согласованность, какая бывает в семье между людьми близкими. Они разбирали берестяные туеса с земляникой и, хотя в каждом ягод было поровну, выясняли без обиды, кому какой принадлежит. Лидия Александровна взяла в дорогу букет из таволги, колокольчиков и приложила к нему единственную белую лилию, которую она невесть когда сорвала в озере.

А лесная чаша, где лежало озеро, была по макушки деревьев налита красно-золотым воздухом. Солнца уже не было видно, и без него озеро светило смоляным светом, и, думалось, будет светить, покуда жив главный живун.

— Мама, ты босиком? — спросила Муза.

— Да.

— А я-яя?

— Доченька, не все сразу.

— Я тоже хочу босико-оом, — шептала Муза. — Я очень хочу босико-оом.

Они отошли от озера и поднялись по песчаному склону. Позади с громом и эхом била Щука, и все трое остановились.

— Как бы грозы не было, — сказал Сережа. — Она к грозе любит играть. К грозе. К дождю.

— Бум!.. Бум!.. Бум!.. — била Щука, и брызги в сумерках разлетались стаей рыб, а, возможно, это были и сами рыбы, за которыми охотилась зубастая охранница.

Отсюда было видно солнце. Оно сидело в ветвях могучей сосны, как красный глухарь, шевелилось и ворочалось под всплесками Щуки с серебряными рогами. Ненадолго свет солнышка укатил на тот берег, и, осветясь, закраснела глина, зажелтели, забелели, засинели цветы. Красный глухарь беззвучно слетел с сосны, и цветы погасли.

А в озере все била и била рыбина, и женщина спросила:

— Ты думаешь, будет гроза, Сережа? Тогда надо торопиться…

В обеих руках она несла туесок с ягодами, большой букет цветов и туфли. Босые ступни ее с потрескавшимся лаком на ногтях были чисто-начисто вымыты росой и розовели от ягодного сока.

Хрипели коростели в траве по обе стороны песчаной дороги, и отчаянно остро, как бывает только в начальном нашем детстве, пахло хвоей, озерной водой, осокой и цветами с лугов. Люди убыстряли шаги, и Лидия Александровна говорила:

— Я иду и слышу: земля такая теплая, парная…

— Парует земля, — подтверждал Сережа.

— Я все равно пойду босиком, — захныкала Муза, но мальчик одернул ее:

— Слушайся матери-то!

Девочка не обиделась.

— Мама, — сказала она. — Ты можешь мне верить или не верить, это твое личное дело, но мы с Сергеем сегодня перешли на «ты». Ты слышишь, мама?

— Да? — рассеянно отозвалась Лидия Александровна.

— Да, да! — воодушевлялась девочка. — Я знала, что рано или поздно это произойдет. Я догадывалась… Но не думала, что это случится так скоро.

Лица матери и дочери рдели от пережитого дня, и Сережа про себя радовался этому.

«Свожу их по грибы да на рыбалку, — по-хозяйски думал мальчик. — Тройной ухой угощу на озере. Они у меня поправятся, загорят. Ни одна хворь их не возьмет».

— Мама, — возбужденно спрашивала девочка, — почему у маленьких лягушек большие хвосты?

— Никогда не задумывалась над этим…

— Я тоже не задумывалась, пока не увидела их сегодня в озере.

Нечто неизъяснимо таинственное и вечное было разлито в лесном воздухе и небе, где загорелись звезды в проемах между тучами, и все трое держались теснее друг к другу.

— Мама, — спрашивала девочка, — а белую лилию ты несешь для кружева?

— Посмотрю, доченька.

— Я тоже ее рассмотрю всю-всю!.. А если мы не съедим ягоды? Их же много.

— Мы сварим варенье.

— Ой, как я хочу варенья!

Впереди горсткой огней засветилась деревня Кукушка. Огни были рядом, да люди шли до них долго-предолго. В светлом небе неожиданно выросла громада избы, и в звуках жилья путники услышали немолодой женский голос: