Вятское кружево

— Это где вы лежали? — перебила девочка.

— Когда? — покраснел Сережа.

— Когда мы договаривались о квартире, — напомнила девочка. — Вы лежали на полатях. И мы с вами обменялись взглядами.

— Вон ка-аак? — с веселой укоризной в голосе спросила женщина и Музу и Сережу, на что девочка ответила:

— Мама, в нашем возрасте и у тебя были свои секреты. Сергей, рассказывайте, пожалуйста, дальше про одноглазого котенка.

— Сейчас, — пообещал мальчик, немножко сбитый с толку птичьей быстротой городского разговора. — Большая кошка-то… полуночница-то тем котенком и была!

— Мы так и поняли, — поторопила девочка. — Дальше.

— А дальше-то-оо, — досказал Сережа, — мы с дедушкой до сих пор понять не можем, как она дорогу нашла и как через Вятку переплыла? И как наш дом не забыла?

— Покажите мне ее! — загорелась девочка.

Сережа отозвался:

— Она под автобус попала…

Женщина сказала решительно:

— Мы с Музой никогда не заведем ни кошку, ни собаку!

— Почему? — растерялся Сережа.

— Пережить живое существо не каждый может, — страдательно говорила женщина. — Человек живет дольше животных, и ему хватает своего горя…

В ее словах Сережа чувствовал неправду, а какую, он не мог понять и заскучал душой. В окна сквозь ветви черемухи пробивалось солнышко, отчего изба была наполнена переменчивым светом. Но черемуха отцвела, и лепестки ее лежали на подоконниках серым весенним снегом.

Сережа догадался, что пора уходить, потому что женщина подала ему какую-то книгу в красном переплете и сказала:

— Возьми к себе почитать, Сережа. Потом вернешь.

Книга была тяжелая, и он спросил невесело:

— Всю ее читать?

— Не обязательно, — ответила женщина.

— Ладно, — вздохнул Сережа. — Почитаем.

Все-таки уходить ему не хотелось, и, втайне надеясь, что его попросят остаться, Сережа произнес прибаутку, которая принята в гостях, в деревне при расставании:

— Дорогие гости! Не надоели ли вам хозяева?

Мать и дочь даже не улыбнулись.

Тогда Сережа подивился вслух:

— Чего это я нынче? Ухожу-ухожу и никак уйти не могу. Теперь вы к нам приходите.

Он старательно закрыл за собою дверь, обитую кошмой, не успел разобраться в своих впечатлениях от новых квартирантов, как дедушка в задней избе стал его расспрашивать:

— Книгу подарили?

— Почитать дали.

— Ничего: подарят еще. Не то еще подарят! А угощали хорошо?

Сережа не ответил.

— По глазам вижу: сластями тебя накормили, — говорил дедушка. — Городские-то кофеем да сластями любят натаркивать! А если я его не люблю? Если меня на другое тянет? Одним словом, на соленое. Сластник ты, Сергей! Ох, и сластник! А я в твои годы… по нужде, конечно… таким не был. Вот и зубы все сохранил, ни одного не потерял.

Он широко раскрыл рот и в который раз показал мальчику свои зубы. Кое-каких, правда, не хватало, но в основном зубы были на месте.

— Видал?

— Видал…

— Что за книгу они тебе дали? Чай, плохую-то не подсунут.

Далеко отставляя книгу от глаз, дедушка прочитал:

— «Пушкин. Стихотворения последних лет». Последних! Надо же. Исключительно культурные люди.

А Сереже хотелось есть и было грустно, оттого что книга оказалась всего лишь стихотворениями Пушкина, которого учительница Августа Николаевна поминает на каждом уроке.

Он с обидой сказал:

— Я думал, они пианино привезут, а они и не привезли-ии…

— Ох, ты какой шустрый! — рассердился дедушка. — По нашим-то дорогам только с пианинами и кататься! Потом ни одного клавиша не найдешь. Ладно, что сами себя привезли. Правильно?

На что Сережа глотнул и ничего не ответил.

Щука с серебряными рогами

Квартиранты оказались людьми замкнутыми. По утрам они одни ходили купаться на речку, принимали от дедушки парное молоко и молодую картошку, днями сидели дома, и через открытые окна, затененные черемухами, доносились голоса и стук коклюшек.

Дедушка по-прежнему отзывался о них с уважением:

— …Они в четыре руки кружево плетут и такое баское! Одним словом — загляденье. Плетет-то больше Лидия Александровна, а девушка-то подплетает, когда та устанет. Погода им чего-то не нравится.

Действительно, дни были хмуроватые. А вот на Петров день солнце встало изо ржи, играючи и переливаясь, словно заново родилось на свет, и из леса потянуло земляничным жаром.

Дедушка с утра сел шить шапку и с поучением говорил:

— Готовь телегу зимой, а сани летом. Вот я и готовлю. А то старая-то шапка ни на что не походит.

Дело у него не очень ладилось, и дедушка стал ворчать:

— Пока вёдро — сено надо косить, а не с шапкой забавляться. Добрые-то люди так и делают.

Вошла Лидия Александровна, осунувшаяся за эти дни, и о чем-то попросила дедушку. Он тут же позвал внука и спросил:

— Сергей, у тебя нынче никаких срочных делов нету?

— Нет пока.

— Тут вот какое дело, сынок. Они пожелали в лес по ягодку, а одним боязно. Ты бы не пошел провожатым?

— Можно.

И дедушка громко шепнул Лидии Александровне, чтобы услышал и Сережа:

— Он такие места знает. Орел-парень!

Женщина улыбнулась Сереже, а он ответно улыбнулся ей, и она сказала:

— Я догадываюсь.

Она ушла собираться, а дедушка отдавал наказ внуку:

— Ты уж, сынок, расстарайся, а то к ним Вера Кислицина подбирается — сторожиха-то ваша. Я ей в глаза сказал: «Вера Ильинична, ты к ним не крадись! Ты сперва к себе квартирантов пусти, а потом уж их и обхаживай». Ты, Сергей, до упаду их не води, а так, чтобы прошлись. Лесом подышали.

В дорогу взяли берестяные туеса. Мать и дочь надели нарядные косынки, и мальчик повел было их в лес, но дедушка из окна ревниво окликнул его:

— Иди-ка сюда!

— Зачем?

— Сереженька-батюшко! Вдень-ка мне нитку в иголку. А то я два ушка вижу.

Сережа подержал во рту конец нитки, заострил его, вдел в широкое, как оконце, игольное ушко, подал в избу дедушке и спросил:

— Может, еще чего сделать?

Дедушка нагнулся к нему и зашептал:

— Долго-то не ходи, не оставляй меня одного-оо…

Такая резкая сокрытая боль почудилась мальчику в словах старика, что он испугался. А дедушка уже примерял шапку и кряхтел от неудовольствия: великовата! Украдкой оглядываясь на него, на дом свой, мальчик через огород повел спутниц к лесу.

Они шли по заброшенному тракту. Вдоль него росли екатерининские березы, и было им лет по двести, а то и больше. Березы уходили под облака. Некоторые были раскидисты, и под тенью иного дерева могло укрыться стадо коров. Ближе к земле кора на березах была совсем черной, спекшейся от времени, как шлак. Многие деревья по старости были дуплистыми, и все заветные дупла Сережа знал наперечет. А одна стояла совсем полая, и в полости ее могли спрятаться несколько человек. Внизу от нее остался остов из черной коры. Зато наверху береза была снежно-белая. Там, у самого неба, она по-молодому убралась зеленью, и, лоснясь и переливаясь, плакучие ветви ее расточали запах свежего, юного листа!..

Все трое уже прошли ее, но Муза, вспомнив что-то, вернулась, поцеловала черную кору березы, бегом догнала спутников и сказала:

— Она долго будет жить.

После поцелуя девочки Сережа с тихим изумлением засмотрелся на полую березу — на давнюю знакомицу свою, порадовался молодой ее зелени и, словно кто-то небольно подтолкнул его в спину, подбежал к девочке и пожал ей руку.

Теперь они шли по сосновому бору, и смолистый, на ягодах, жар обдавал их и порождал жажду. Голова и кружилась, и яснела, и хотелось без отдыха идти по этому светлому бору, где поверху катится шум, осиянный солнцем. Бор этот возрос на песках, под которыми пряталась каменистая подстилка, а по ней точилась живая вода, оттого соснам жилось здесь вольготно, и иные из них вздымались на такую высоту, куда ни один самый отчаянный мальчишка из деревни Кукушки не пытался подняться. Про этот бор знал Петр Первый и велел отсюда, с Вятки, корабельные сосны брать на строительство российского флота, да так, чтобы не подорвать здоровье заповедного бора. И сейчас деревья на береженых холмах были могучими, как на подбор, и смело шли в небо в медовых натеках смолы. Редкие пчелы и шмели, принимая смолу за мед, садились на золотые наплывы и затихали, пока не убеждались, что это мед, да не тот.

От жары млели деревья и птицы и, задремывая, говорили во сне вполкрика, вполголоса. Под гул, сонный и тягучий, захотелось лечь среди самоварных шишек на теплую хвою и, слыша, как дышит земля, уснуть.

Муза стала отставать и, позевывая, жаловаться:

— Я пить хочу-уу!.. Нет, я действительно очень хочу пить…

— Неужели нельзя было взять хотя бы бутылку воды? — вопрошала Лидия Александровна и с упреком поглядывала на Сережу. — Или молока…

Он вывел мать и дочь на поляну, полого идущую к югу, рукой обвел ее и сказал великодушно:

— Отдаю все ягоды на корню!

Поляна была как поляна, в невысокой травинушке. А если чуть-чуть прищурить глаза, то она была красна от ягод, словно мальчик только что высыпал их из рукава. Если верить дедушке, лесные звери обходят эти береженые поляны стороной, птицы облетают их или кормятся с выбором, чтобы всем хватило досыта.

— Ой! — воскликнула Лидия Александровна. — Ой! Неужели может быть столько ягод? Муза, ты видишь?

А девочка уже собирала землянику, больше в рот, чем в туесок, и Лидия Александровна допытывалась:

— Значит, ты их все-таки видишь, доченька?

Муза ответила с полным ртом:

— Я их вижу по очертаниям.

— А по цвету? — спрашивала Лидия Александровна.

— Мама, не мешай!

— Разве я мешаю?..

— Мама, если тебя это о-оочень интересует, ты мешаешь.

Сережа первый набрал туесок с верхом, никому не сказал об этом, отошел на край поляны и на песке увидел глубокий след, точь-в-точь человеческий, если бы не когти. Медведь! Мальчик прошелся вдоль песчаной гривы по следу и определил: мишка грелся на солнышке, на сухом песке, услышал голоса людей и только что удалился в чащу. Большой мишка — вон лапищи-то какие! Сережа собрался показать след квартирантам. Пусть посмотрят, поволнуются, потом будет о чем поговорить. А если испугаются? Правда, нынешний медведь людей боится, да кто знает, чего у него на уме? Он зарока не давал человека не трогать. Нет уж, лучше промолчать да и самому уходить отсюда.