Джим Фробишер отреагировал на опровержение своей версии краской стыда.
– С моей стороны было глупо об этом думать, – сказал он.
– Вовсе нет, – бодро возразил мистер Хэзлитт. – Лучше учитывать каждую возможность – только так мы сможем добраться до истины. Насколько я знаю, Саймон Харлоу был коллекционером и его страсть к собирательству носила всеобъемлющий характер. Гостиная в Мезон-Гренель была подлинной сокровищницей, причем не только красивых, но и редких вещей. Ему нравилось жить и работать среди них. Но его супружеская жизнь оказалась недолгой. Пять лет назад он скончался в возрасте пятидесяти одного года. – Взгляд мистера Хэзлитта вновь начал поиски воспоминаний среди узоров ковра. – Это все, что я о нем знаю. Он был приятным, но не слишком общительным человеком. Боюсь, здесь нам ничто не осветит путь к истине. – Его мысли обратились к вдове. – Странно, как мало мне известно о Жанне-Мари Харлоу. Впрочем, это естественно. Она продала поместье в Норфолке и делила свое время между Монте-Карло и Дижоном… ах да, и летним домиком на Кот-д'Ор, среди виноградников.
– Полагаю, муж оставил ей крупное состояние? – спросил Фробишер.
– Достаточно крупное, – ответил мистер Хэзлитт. – У бургундского «Кло-дю-Пренс» превосходная репутация, правда, урожаи там не слишком обильные.
– Она приезжала в Англию после смерти мужа?
– Никогда. Похоже, ей хватало Дижона, хотя для меня ничего не может быть тоскливее провинциального французского городка. Как бы то ни было, миссис Харлоу к нему привыкла, но потом ее начало беспокоить сердце, и последние два года она была практически инвалидом. Тут нам тоже ничего не поможет. – Старик посмотрел на собеседника.
– Ничего, – подтвердил Джим.
– Остается только малютка Бетти и… ах да, ваш многословный корреспондент, Энн Апкотт. Кто она такая, Джим? Откуда взялась? Как оказалась в Мезон-Гренель? Признавайтесь, молодой человек. – Мистер Хэзлитт устремил лукавый взгляд на младшего партнера. – Почему Борис Ваберский ожидал ее поддержки?
Джим Фробишер развел руками.
– Понятия не имею. Я никогда ее не видел, не слышал о ней и не знал о ее существовании, пока утром не пришло это письмо с ее подписью.
Поднявшись, мистер Хэзлитт подошел к своему столу, надел пенсне и склонился над письмом.
– Но ведь она написала тебе, Джим, – возразил он. – «Дорогой мистер Фробишер». Ни одного обращения к фирме.
Старик умолк, выжидающе глядя на Джима, но тот только покачал головой.
– Меня самого это озадачивает, – ответил он. – Чего ради Энн Апкотт писать мне? Я ломаю над этим голову последние полчаса. И почему Бетти Харлоу не написала вам, если вы ведете ее дела?
– Ага!
Последний вопрос помог мистеру Хэзлитту найти объяснение. Его лицо оживилось.
– Ответ на это содержится во втором письме Ваберского. Бетти, по его словам, отмахнулась от него. Она не приняла всерьез обвинение и предоставила своему французскому поверенному разбираться с ним. Думаю, это делает понятным и письмо Энн Апкотт к тебе. Иностранное правосудие пугало ее сильнее, чем Бетти Харлоу, которая прожила во Франции четыре года. Поэтому она выбрала в качестве адресата первое имя в названии фирмы. Вот так, Джим. – Старик удовлетворенно потирал руки. – Напуганная девушка хотела контактировать не с безликим наименованием, а с конкретным человеком. Поэтому она написала: «Дорогой мистер Фробишер!» Можешь не сомневаться, что так оно и было.
Мистер Хэзлитт вернулся к своему стулу, но остался стоять, держа руки в карманах и глядя в окно поверх головы Фробишера.
– Но это ничуть не приближает нас к выяснению козырной карты Бориса Ваберского. У нас нет ключа к ней, – печально произнес он.
Обоим мужчинам бесстрастное повествование мистера Хэзлитта, затрагивающее только факты, а не характеры участников этой маленькой драмы, казалось абсолютно бесполезным. Тем не менее в нем содержалась вся правда не только о поступке Ваберского, но и о тех тайнах и ужасах, в которые младшему из двух собеседников предстояло вскоре погрузиться. Джим Фробишер признал это, когда, потрясенный до глубины души, возобновил свою работу в офисе, прерванную на значительное время.
Мистер Хэзлитт увидел в окне мальчика, разносившего телеграммы, который перешел площадь и неуверенно остановился на тротуаре внизу.
– По-моему, нам телеграмма, – промолвил пожилой адвокат тоном человека, испытывающего затруднения и надеящегося, что вмешательство извне поможет с ними справиться.
Джим быстро повернулся. Мальчик все еще стоял на тротуаре, изучая номера домов.
– Нужно прикрепить к двери табличку, – сказал он, изнывая от нетерпения.
Брови мистера Хэзлитта взлетели вверх, почти касаясь седой шевелюры. Он тоже был встревожен обвинением Ваберского, но предложение партнера шокировало его, словно святотатство.
– Надеюсь, мой дорогой мальчик, я не из тех упрямых слабоумных стариков, которые отказываются идти в ногу со временем. Как тебе известно, в офисе младших клерков недавно установили телефонный аппарат. По-моему, я сам это предложил. Но медная табличка!.. Предоставим это Харли-стрит.[7] и Саутгемптон-роу[8] Вижу, телеграмма действительно для нас.
Юный вестник в кивере и униформе с красным галуном принял решение и исчез в нижнем холле. Телеграмму при несли наверх, и мистер Хэзлитт вскрыл ее. Несколько секунд он разглядывал текст, потом, без единого слова, но с крайне обеспокоенным выражением лица, передал телеграмму Джиму Фробишеру.
Джим прочитал ее:
Телеграмма выпала из пальцев Джима. Она походила на крик о помощи, звучащий в ночи издалека.
– Я должен отплыть с вечерним пароходом, сэр, – сказал Джим.
– Конечно, – слегка рассеянно отозвался мистер Хэзлитт.
Но энтузиазма Джима хватало на двоих. Картина, созданная его воображением, пробудила в нем рыцарские чувства, как часто бывает с одинокими мужчинами. Эта девушка, Бетти Харлоу… Сколько ей лет? Всего двадцать один! Она относилась к угрозам с гордым равнодушием, свойственным ее полу и возрасту, пока не попалась в ловушку, расставленную вероломным негодяем, и теперь молит о помощи.
– Девушки никогда не замечают сигналов опасности, – сказал он. – Они слепо шагают навстречу катастрофе.
Кто знает, какую цепь ложных улик сфабриковал Борис Ваберский, чтобы накинуть ее в подходящий момент на запястья и лодыжки Бетти Харлоу?
– Мы ведь очень мало знаем об уголовной судебной процедуре даже в нашей стране, – с сожалением добавил Джим.
– К счастью. – не без ехидства отозвался мистер Хэзлитт.
Фирма «Фробишер и Хэзлитт» никогда не представляла своих клиентов в уголовном суде. Правда, небольшой штат сотрудников под руководством старого опытного клерка, размещавшийся на верхнем этаже, словно непрезентабельный родственник в богатом доме, занимался подобными делами, но только для клиентов фирмы в нескольких поколениях и в качестве особой услуги.
– Как бы то ни было, – продолжал мистер Хэзлитт, видя беспокойство Джима, – я не сомневаюсь, мой мальчик, что ты окажешься на высоте положения. Но помни, что в этой истории кроется нечто, чего мы не знаем.
Джим переминался с ноги на ногу. Старик повторял это неоднократно, словно попугай. Джим думал о девушке в Дижоне, и ему казалось, что он слышит ее жалобный крик о помощи. Сейчас она уже ни от чего не отмахивается.
– Это подсказывает здравый смысл, – настаивал мистер Хэзлитт. – К примеру, полиция Бата[10] никогда не стала бы обращаться за помощью в Скотленд-Ярд в подобного рода деле. Для этого им бы требовались твердая уверенность, что преступление имело место, и сомнения в том, кто его совершил. Если полиция Дижона обратилась к этому человеку – Ано… – Он подобрал с пола телеграмму и прочитал ее снова. Его лицо то омрачалось, то прояснялось, как у человека, старающегося поймать ускользающее воспоминание. В конце концов он отказался от попыток. – Тебе, Джим, лучше прихватить с собой оба письма Ваберского, трехтомный роман Энн Апкотт и телеграмму Бетти… – Старик сложил упомянутые бумаги в продолговатый конверт. – Надеюсь, через несколько дней ты вернешься с улыбкой. Хотел бы я видеть нашего Бориса, когда его попросят объяснить эти письма. – Мистер Хэзлитт передал Джиму конверт и позвонил. – Кажется, кому-то не терпится меня видеть? – сказал он вошедшему клерку.
Тот назвал крупного землевладельца, который уже полчаса ждал в приемной, где ему составляли компанию несколько старых книг по юриспруденции в таком же старом застекленном шкафу.
– Теперь можете его впустить, – сказал мистер Хэзлитт, когда Джим удалился в свой кабинет, а когда вошел землевладелец, обратился к нему с упреком: – Почему вы не договорились о встрече?
Но хотя советы, которые он давал клиенту, были четкими и ясными, как и все, которыми славилась фирма, его мысли продолжали играть в прятки с памятью, пытаясь ухватить ее за край юбки, мелькающей и исчезающей вновь.
«Память – женщина, – говорил он себе. – Если я не буду бегать за ней, она прибежит сама».
Но, как и все мужчины, Джереми Хэзлитт не мог не бегать за женщиной. Как только клиент удалился, он написал записку и отправил ее с посыльным, приказав ждать ответа. Посыльный вернулся через час, и мистер Хэзлитт поспешил в кабинет Джима Фробишера.
Джим уже передал свои дела клеркам и запирал ящики стола.
– Я вспомнил, где я слышал фамилию Ано, Джим. Ты знаком с Джулиусом Рикардо? Он один из наших клиентов.
– Да, я его помню, – ответил Фробишер. – Довольно жеманный субъект, живущий на Гроувнор-сквер.[11]
– Он самый. Рикардо – друг Ано и очень этим гордится. Они оба участвовали в расследовании одного скандального преступления – кажется, в Экс-ле-Бене.[12] Рикардо даст тебе рекомендательное письмо к Ано и расскажет о нем кое-что, если ты заедешь на Гроувнор-сквер сегодня в пять.
– Превосходно, – сказал Джим Фробишер.
Он отправился на встречу и был предупрежден, что ему следует ожидать от Ано самого разного отношения – от насмешливого и неприязненного до уважительного и дружеского. Сделав скидку на энтузиазм Рикардо, Джим взял письмо и в ту же ночь пересек Ла-Манш. Во время путешествия ему пришло в голову, что если Ано действительно был такой знаменитостью, то он вряд ли сможет, даже по срочному вызову, немедленно упаковать вещи и отправиться в провинцию. Поэтому Джим прервал путешествие в Париже и утром отправился в здание Сюртэ на Ке-д'Орлож,[13] за Дворцом правосудия.
Он спросил мосье Ано, и дежурный взял его карточку и письмо. Значит, великий человек все еще в Париже, с облегчением подумал Джим. Его проводили в длинный темный коридор, освещенный электрическими лампочками даже солнечным летним утром. Там он провел полчаса среди жандармов и преступников, постепенно теряя веру в себя. Наконец раздался звонок, и к нему подошел полицейский в штатском.
– Сюда, мосье. – Подведя Фробишера к одной из дверей, он открыл ее и шагнул в сторону. Джим расправил плечи и вошел внутрь.
Глава 3
Слуги Удачи
Фробишер оказался в продолговатой комнате. Окна напротив выходили на реку, на другом берегу которой возвышался театр «Шатле». Слева за столом, уставленным аккуратными стопками бумаг, сидел крупный, широкоплечий мужчина. Фробишер смотрел на него, как новичок в дуэлях смотрит на опытного фехтовальщика, с которым ему предстоит драться, удивляясь, что тот мало чем отличается от обычных людей. Ано, казалось, вовсе не замечал Джима, но первые же его слова свидетельствовали, что он не упустил ничего.
– Прошу прощения, что заставил вас ждать, мистер Фробишер. – Ано с поклоном встал. – Мой дорогой друг мистер Рикардо не упомянул в своем письме о цели вашего приезда. Мне казалось, что вами движет обычное желание увидеть «дно» нашего общества. Но теперь я понимаю, что ваши намерения куда более серьезны.
Ано был мужчиной средних лет с густыми темными волосами, круглым лицом и гладко выбритым подбородком комедианта. Пара блестящих глаз под тяжелыми веками придавала его облику значительность – во всяком случае, для тех, кто видел его впервые и пребывающим в благодушном настроении. Он указал на стул:
– Присаживайтесь. Признаюсь, мистер Фробишер, я питаю глубокое расположение к мистеру Рикардо, поэтому любой его друг… Хотя это всего лишь слова. Чем могу служить?
Джим Фробишер положил шляпу и трость на столик сбоку и сел напротив Ано.
– Я партнер адвокатской фирмы, которая представляет в Англии интересы семьи, проживающей в Дижоне, – начал он и увидел, как с лица Ано моментально исчезло всякое выражение. Секунду назад Джим находился в обществе дружелюбного собеседника, а сейчас ему казалось, что перед ним сидит китаец. – Фамилия этой семьи – Харлоу, – продолжал Джим.
– Вот как? – В голосе Ано не слышалось ни удивления, ни даже простого интереса.
– Единственного ныне живущего ее представителя – Бетти Харлоу, девушку двадцати лет, – обвиняет в убийстве русский, приходящийся семье дальним родственником через брачные связи, – Борис Ваберский.
– Ага! – кивнул Ано. – И почему же вы обратились ко мне, мистер Фробишер?
Джим уставился на детектива. Причина его визита казалась очевидной.
Ано выдвинул ящик стола и поднял одну из папок, собираясь положить ее внутрь.
– Итак? – сказал он таким тоном, каким говорят: «Я жду ответа».
– Возможно, я совершил ошибку, – снова заговорил Джим. – но моя фирма получила сведения, что вы, мосье Ано, расследуете это дело.
Ано застыл как вкопанный с папкой на ладони, как будто взвешивая ее. Джиму показалось, что он приведен в замешательство. Наконец детектив положил папку в ящик и бесшумно задвинул его.
– Итак, ваша лондонская фирма получила сведения, мистер Фробишер! – Чуткое ухо Фробишера уловило в спокойном голосе Ано нотки угрозы. – А сегодня только среда! В наши дни новости распространяются на удивление быстро! Что ж, вашу фирму информировали правильно. Поздравляю. Один ноль в вашу пользу.
Джим Фробишер сразу ухватился за эти слова. Всю дорогу он думал, какой подход к детективу может оказаться наиболее эффективным. Полное горечи замечание Ано предоставило ему благоприятную возможность.
– Но, мосье Ано, я вовсе не придерживаюсь подобной точки зрения, – энергично запротестовал Джим. – Счастлив вас заверить, что между нами не должно быть никакого антагонизма. В противном случае я бы оказался в проигрыше. Не сомневаюсь, что вами движет только стремление добиться истины. Мое же желание состоит в том, чтобы вы смотрели на меня как на скромного коллегу, который в случае удачи может оказать вам посильную помощь.
На лице Ано мелькнула улыбка, и оно вновь стало добродушным.
– Грубая лесть всегда идет на пользу, – усмехнулся он. – О какой помощи вы говорите, мистер Фробишер?
– При мне два письма Бориса Ваберского с требованием денег, причем второе из них содержит угрозы. Оба получены моей фирмой до того, как он предъявил обвинения, и, разумеется, остались без ответа.
Джим достал письма из продолговатого конверта и передал их через стол Ано, который медленно прочитал их, переводя в уме текст на французский. Фробишер наблюдал за ним, ожидая увидеть на его лице облегчение или удовлетворение. Но никаких изменений не произошло, а когда Ано посмотрел на него, в его взгляде светилась досада.
– Несомненно, эти два письма достаточно важны. Но мы не должны преувеличивать их значение. Дело очень сложное.
– Сложное? – вскричал Джим. Ему казалось, будто он тщетно колотит в непробиваемую стену тупости. Тем не менее сидящий перед ним человек отнюдь не выглядел тупым. – Не понимаю! Ведь это самый явный случай шантажа, какой только можно вообразить.
– Шантаж – скверное слово, мистер Фробишер, – предупредил его Ано.
– И скверное деяние, – отозвался Джим. – Если Борис Ваберский живет во Франции, мосье Ано, вы должны что-то о нем знать. У вас наверняка имеется досье…
Ано расплылся в улыбке, весело погрозив посетителю пальцем.
– Досье! Я ожидал этого слова. Вы тоже верите в великую легенду о Франции и ее досье, мистер Фробишер. Если в стране иссякнут угольные копи, она сможет согреться, сжигая свои досье! В тот момент, когда вы впервые высаживаетесь в Кале,[14] на вас заводится досье, куда вносятся все ваши поступки – едете ли вы в Париж, обедаете ли в отеле «Риц», ходите ли туда, куда ходить не следует, и так далее. А если вы возвращаетесь в отель позже обычного, вам не по себе, так как вы уверены, что где-то в ночи шестеро чернобородых чиновников при свете ламп с зелеными абажурами записывают все это в ваше досье! Погодите!
Ано внезапно поднялся со стула, приложив палец к губам и широко открыв глаза. На цыпочках он подошел к двери, бросил быстрый взгляд на Фробишера, бесшумно повернул ручку и открыл дверь внутрь. Этот классический способ застигнуть подслушивающего врасплох, применяемый в сотнях комедий и фарсов, был спародирован настолько точно, что Джим даже здесь, в одном из кабинетов Сюртэ, почти ожидал увидеть любопытную горничную, от неожиданности упавшую лицом вниз. Но он не увидел ничего, кроме мрачного коридора, освещенного электричеством, где люди терпеливо ждали своей очереди. Ано закрыл дверь, облегченно вздохнув.
– Премьер-министр нас не подслушивает. Мы в полной безопасности, – громким шепотом объявил он и, вернувшись к Фробишеру той же бесшумной походкой, удивительной для его массивной фигуры, наклонился и зашептал на ухо ошеломленному молодому человеку: – Я могу рассказать вам об этих досье. На девять десятых они состоят из сплетен, которые консьерж передает полицейскому, считающему, что каждому было бы лучше пребывать в тюрьме. «Во вторник этот мистер Фробишер вернулся в час ночи, – сообщает консьерж, – а в четверг – в три, причем в маскарадном костюме», полицейский докладывает, что мистер Фробишер ведет беспорядочную жизнь, и эти сведения попадают в ваше досье. Но мы здесь в Сюртэ, подобно вашей мисс Бетти Харлоу, отмахиваемся от них.
Джим Фробишер обладал упорядоченным умом и не привык к столь быстрым переменам настроения. Минуту назад Ано был серьезным служителем закона, а сейчас без всякой подготовки ударился в буффонаду, предаваясь ей с наслаждением подростка или клоуна. Джиму казалось, что он слышит звон бубенцов на его шутовском колпаке. Он молча уставился на Ано, который с печальной улыбкой опустился на свой стул.
– Если нам предстоит совместная работа в Дижоне, мосье Фробишер, она не доставит мне такого удовольствия, как работа с моим дорогим другом мосье Рикардо в Эксе. Он бы наблюдал эту маленькую пантомиму, выпучив глаза и шепча: «Значит, премьер-министр приходит по утрам подслушивать у вашей двери?» Его бы это потрясло до глубины души. А вы холодно смотрите на меня и думаете: «Этот Ано обычный фигляр!»
– Вовсе нет, – серьезно возразил Джим. – Я очень рад, так как ваши слова подали мне надежду, что мы будем работать вместе.
Ано склонился вперед, опираясь локтями на стол.
– Вы были искренни и откровенны со мной, – дружелюбно сказал он, – поэтому я облегчу вам душу. Ни префект полиции Дижона, ни я не принимаем всерьез обвинение этого Ваберского. Но раз речь идет об убийстве, необходимо тщательное расследование.
– Разумеется.
– И конечно, за этим что-то кроется, – продолжал Ано, удивив Джима тем, что произнес почти ту же фразу, что и мистер Хэзлитт вчера, хотя один из них говорил по-английски, а другой по-французски. – Как адвокат, вы должны это знать. Какой-то мелкий, но неприятный факт, который лучше держать при себе. Но дело достаточно простое, а с этими двумя письмами, которые вы принесли мне, оно станет еще проще. Мы попросим Ваберского объяснить эти письма и некоторые другие вещи. Посмотрим, как ему это удастся. Тело мадам Харлоу сегодня будет эксгумировано, врачи дадут свое заключение, после чего дело, несомненно, закроют и вы сможете разбираться с Ваберским, как вам будет угодно.
– Л тот маленький секрет? – спросил Джим.
Ано пожал плечами.
– Разумеется, он станет известен. Но какое это имеет значение, если эта известность ограничится кабинетом магистрата?
– Никакого, – согласился Джим.
– Мы вовсе не так болтливы, и ваша юная клиентка сможет спать спокойно, не опасаясь, что ей причинят вред.
– Благодарю вас, мосье Ано! – горячо воскликнул Джим Фробишер, удивляясь испытываемому им колоссальному облегчению. Он был охвачен жалостью к незнакомой девушке в большом доме, преследуемой полубезумным негодяем и не имеющей ни одного защитника, кроме подруги своего возраста. – Для меня это хорошая новость.
Поделиться книгой: