Сольвейг

— Да, жизнь — театр, и мы в ней все актеры, — кивнул я понимающе.

— Скорее, цирк, в котором мы — зверушки, — улыбнулся он.

— Еще б понять, кто вы?.. — вопросительно посмотрел я на него.

— Мы — тролли, — ответил он без тени улыбки, как нечто само собой разумеющееся.

— Нет, все-таки начните все сначала, — помотал я головой, отказывающейся впускать такую дикую информацию. Одно дело — цирковое представление, совсем другое — интервью с актером.

— Сначала — нам не хватит вашей жизни, — иронически глянув на меня, заметил он. — Ну, что ж, смотрите эту жизнь… пунктиром… Все так почти, как мне Она когда-то показала…

В комнате суета. Три женщины — мать и две дочери — заняты примеркой.

— Ох, не лежит у меня душа к этому походу, — вздыхает мать. — Дитя ты еще, Сольвейг, хоть и конфирмацию прошла. Тебе и шестнадцати нет. А на свадьбах взрослые забавы.

— Ну, вы же и Хельгу берете, а она совсем ребенок, — возразила девушка, любуясь собой в зеркале. То так повернется, то этак. — Ах, хороша! Не правда ли, мама?

— Слишком! — ворчливо подтвердила мать. На такую олениху охотников немало найдется… Да и волков тоже… А Хельга именно ребенок.

— Ну, хочешь, я останусь дома, — потупила взгляд Сольвейг.

— Ох, не к добру ты так покорна… В пещере тихой тролли троллят…

— Мама!.. сверкнула взглядом Сольвейг.

— Да ладно-ладно, я знаю — ты у меня добрая дочь, но тревожно что-то. А не пойти нельзя. Мы здесь переселенцы, чужие, надо осваиваться, врастать в жизнь. Да и, как ни боязно, а пора тебя родителям женихов показывать…

— Вот еще! — фыркнула девушка, моментально покраснев. На ее снежно-белом лице это было сразу заметно даже при тусклом освещении из маленького окна с двойными рамами, притененного заоконной елью.

— Если покраснела, стало быть, поспела… Если покраснела, стало быть, поспела, — запрыгала на одной ножке, хлопая в ладошки, Хельга, распевая дразнилку, привезенную с собой из покинутого Хекса. — Ягодка из леса спелая невеста!

— Это ты родную сестру так дразнишь? — сразу побелела от обиды Сольвейг.

— Так это ж радостная дразнилка, как же ты не понимаешь? — отскочила от нее на всякий случай сестренка. — Ты у нас самая красивая! Вот пойдем на свадьбу, и все увидят, что я правду говорю!

Эй, женщины! — послышался с улицы голос отца семейства. — Вы скоро там? Народ уже мимо пошел. И нам бы хорошо пристроиться, а то не найдем этого хутора, гномы да лешие любят тропы путать, особливо у чужаков под ногами.

— Идем-идем, — откликнулась мать. — Пошли, дочки. Сольвейг, молитвенник не забудь, чтоб все видели, сколь ты богопослушна, ангел мой.

— Главное, чтоб Бог знал, — пробормотала под нос девушка.

— Ты мне? — оглянулась шагнувшая за порог мать.

— Нет-нет, молитву я читаю на дорогу.

— Да, молодец ты, — кивнула мать. — Помощь бога не бывает лишней. Хельгу за руку возьми.

— Вон глянь — как молодой олень промчался мимо! — показал рукой отец на пробежавшего чуть ниже их тропы высокого парня в драной куртке. — Видать, на свадьбу навострил копыта и держит нос по ветру.

— Таких не подпускай! — строго напутствовала мать. — Зачем нам голодранцы, когда своих заплат не перечесть.

— Не видела его, — соврала Сольвейг, сама не зная по какой нужде. Сказалось так, как будто так и было, хотя с красавца не спускала глаз, но рваной куртки и не углядела. Исчез он вмиг. И, правда, как олень.

— А вон еще с подарками идут, — обрадовался отец. — Степенные, они не убегут. К ним и пристроимся.

Каменистая тропа вихляла по склону меж невысоких скал и редких перелесков, большей часть еловых, но и листва весело перешептывалась яркими зелеными язычками над головами прохожих, видимо, обсуждая их достоинства и недостатки. Хотя какие могут быть достоинства у тварей без корней?.. Отсюда хорошо видны некоторые вершины Довре, покрытые льдом и снегом, так похожие на инеистых великанов, что Сольвейг временами становилось не по себе. С моря, у которого они жили прежде, их не было видно, и потому великаны казались чужими и злобными. Да и в «Эдде» говорится, что весь их род был очень злой. С этих вершин слегка дул холодный ветер, даром, что стояло лето, но девушка прохлады не ощущала, пылая ожиданием.

Наконец, все тропинки сбежали вниз к небольшому холму, поросшему кустами и вереском, и уперлись в плетень. Впрочем, в плетне имелся проход-проезд, с которого начиналась хорошо уезженная каменистая дорога к хутору Хэгстед. По ней семья и направилась на уже слышные звуки свадьбы. Так и вошли по двор: впереди Сольвейг и Хельга, держась за руки, следом родители.

Сердечко забилось, как весенняя капель — тюк-дзинль, тюк-дзинль…

— Эй, Солли! — пискнула сестренка. — Ты мне пальцы сломаешь! Не жми так!..

— Ой, прости!

— О, переселенцы, пожаловали, — услышала она тихий говор двух мужчин.

— Откель?

— Из Хекса, вроде.

— А, стало быть, из западных земель.

Переселенцы шествовали, притворяясь, что ничего не слышат. Родители тоже робели, хоть вида не показывали, но со стороны по напряженной поступи и неестественно выпрямленным спинам и устремленным строго вперед взглядам это было хорошо видно.

Вдруг из-за мужиков, как черт из табакерки, выскочил давешний парень-олень. Глаза горят, волосы всклокочены, будто в них и, впрямь, рога ветвистые спрятаны. Он проскочил мимо девочек и загородил дорогу родителям.

Отец вопросительно на него посмотрел.

— С ней можно поплясать мне? — напористо спросил он, показывая на Сольвейг.

— Отчего же нет? — ответил отец, оценивающе оглядев парня с ног до головы. — Если она сама захочет… Но сначала хозяев надо почтить, поклониться, дочек представить.

И они прошли мимо шагнувшего в сторону парня в дом. Сольвейг лопатками ощущала его взгляд, ласкающий ей спину, как ветер с моря. Как же далеко оно теперь!..

А парень бормотал себе под нос:

— Как свечечка она: душа пылает, тело ровно светит теплом и нежностью, и не взглянула на меня ни разу… Молитвенник в руках… Таких здесь нет. У наших козочек в глазах всегда призыв горячий к сеновалу… И точно — видел я вчера ее во сне: Она по радуге сошла на белый снег…

— Эй, Пер! — окликнул парня распорядитель свадьбы, подходя с бокалами в руках. — Возьми-ка — за здоровье молодых. Уж вижу — рот открыл, сушняк замучил. Давно пора нам горло промочить.

— Нет, не хочу. Вино бьет в голову, а ноги не идут. Чем больше пьешь, тем хуже пляшешь.

— Ну, и дела — Пер не желает пить! Пойду, и посмеемся с мужиками.

— Я с ней плясать хочу! — шептал парень, не отрывая взгляда от двери, где скрылась Сольвейг. — И чтоб она смотрела на меня.

Попав в дом, Сольвейг совсем засмущалась, увидев за столом толпу возбужденных событием и выпитым взрослых. Опередившие их гости уже сложили свои подарки на специальный стол, для этого отведенный, и занимали место за ломящимся от яств столом. А места там было припасено еще изрядно. Видимо, ожидался еще немалый наплыв гостей, хутора которых разбросаны по горам в соответствии с плодородными участками, и обеспечить их одновременное прибытие самому Одину не по силам. Да умные асы и не берутся за бессмысленные занятия.

Хозяин хутора, выдающий дочку замуж, вышел из-за стола, радушно улыбаясь дорогим гостям:

— Рад! Очень рад, спасибо, что почтили! Иных краев нам мудрость принесли, сказанья ваши будут интересны, особенно, когда поднимем тост.

— Вот и дары из тех краев, примите, — протянул отец семейства свадебный подарок в кожаном мешке.

— Благодарю, кладите вот сюда, — показал хозяин на стол для подарков. — Все молодым в прибыток хорошо… А это кто ж? — с улыбкой оборотился хозяин к женщинам.

Отец семейства, освободившись от подарка, представил:

— Жена моя мудрейшая, фру Альвиг.

Женщина сделала книксен.

— А это доченьки: Сольвейг — постарше, маленькая — Хильда.

— Красавица! — восторженно оценил Хозяин юную Сольвейг. — Отыщем жениха из самых лучших.

Сольвейг покраснела и потупилась.

— Скромна, прелестна, ангел во плоти! — продолжал смущать девушку подвыпивший хозяин, явно развлекаясь ее смущением. — Сын у меня, пожалуй, уж жених… Нам надо познакомить их двоих…

— Родитель спешит, а бог вершит, — неопределенно откликнулся отец Сольвейг. — Почему бы и нет, если бог их сведет.

— Да тут у нас много отличных женихов, — заверил хозяин дома. — Ты, ангелочек, только будь осторожна. Есть у нас здесь опасный для девушек тип. Моей дочери долго голову морочил, теперь, слава Богу, в хорошую семью отдаем… Где семья? А на улице семья — веселится уже… Пер Гюнт его зовут! Берегись его, девочка! Рвань и пьянь, а гонору на принца заморского с лихвой! Болтун и враль и… и… тридцать три несчастья, бог Локи-Лофт живьем, причина всех невзгод. Если в праздник что не так пойдет, знай — Пер Гюнт постарался!.. Беда от него для девок и их родителей: сладко поет, да горечью потом отдает.

— Не бойся, хозяин, мы ему укорот сделаем! — громко пообещал вошедший молодой кузнец. — Намнем бока и голову на место поставим!

— Да вы садитесь за стол, садитесь, — пригласил хозяин переселенцев, показывая им их места.

— Пойдем во двор, — зашептала Хильда, потянув Сольвейг за руку. — Там веселей.

— Мы, батюшка, пойдем? — спросила позволения у отца старшая сестра.

— Идите, девочки, — дозволил отец, уже устремившийся душой к пиршеству.

— Да осторожней там, испачкаться легко, отмыться трудно, — напутствовала мать.

Сестры ушли во двор, застолье потекло своим чередом.

Сольвейг осмотрелась и сразу углядела у крыльца парня, который звал ее на танцы. Он пытался подняться на крыльцо и войти в дом. Но ему дорогу перегородила тройка смеющихся парней.

Она спустилась по ступенькам и спросила, глядя на Пера:

— Не ты ли приглашал меня на танцы?

— Хо!.. Ха! Ху-ху! — проржали парни и убежали на лужайку, откуда доносилась музыка.

— Я вижу, ты запомнила меня, — улыбнулся он, взяв ее за руку. — Пойдем, попляшем!

— Так сразу? — смутилась Сольвейг. — Сестренка вот, вдруг мама позовет…

— Сестренка нас с тобой плясать научит! — засмеялся Пер. — Они сейчас с пеленок плясуны… Она и позовет, коль мать окликнет. Да и с чего ей звать, тебе который год? Детей зовут…

— Шутить изволишь?

— Как можно?! Мне ведь показалось — ты взрослая.

— Весной конфирмовалась.

— Что ж, прав я, кто для бога взросл, тот взросл и для людей тем паче… Как звать тебя? Приятней говорить, когда по имени друг друга называешь, — спросил он вежливо, приятно улыбаясь, пока они потихоньку продвигались к месту танцев. За одну руку Сольвейг вел Пер, за другую держалась Хильда, прислушиваясь к разговору. Это было так интересно, так по-взрослому…

— Меня звать Сольвейг, — представилась девушка. — А как тебя зовут?

— Путь солнечный! Красиво, нету слов… Как я хотел бы по нему пройти… — мечтательно вздохнул он. — Пер Гюнт я… Просто, Пер…

— Пер Гюнт? Ах, господи! — воскликнула девушка, вырвав руку.

— Да что с тобой? — опешил он.

Сольвейг растерянно смотрит то на Пера, то на Хильду.

— Я к маме сбегаю подвязку подколоть, — наконец нашлась она и убежала. Хильда следом. Они прячутся за углом дома и прислушиваются, иногда выглядывая.

Возле Пера появляются запыхавшиеся после пляски родители жениха. К ним подбегает и сам жених, сильно озабоченный и изрядно пьяный.

— Мать, отец! — повизгивает он обиженно. — Она не хочет!

— Ф-фух, — отфыркивается мать, не понимая. — Чего и кто не хочет?

— Ну, этого… того, — бормочет растерянный парень. — Открыть задвижку…

— Тьфу на тебя, тюфяк! — приглушив голос, дабы не опозориться перед народом, рычит отец жениха. — Вот выпороть тебя!

— Оставь его, — успокаивает отца мать. — Припрет нужда — сорвет засовы.

— Да ну его… тюфяк!.. — в сердцах плюется отец и уходит в дом, видимо, залить пожар добрым вином. Жена уходит следом.

— А чего это его жена к себе не пускает? — шепотом спросила Хильда у старшей сестры.

— Не любит, — объяснила Сольвейг. — Великий грех быть с мужем без любви.

— А что такое грех? — спросила девочка.

— Это то, от чего Богу больно, если мы это делаем.

— Бедный боженька, — пожалела девочка.