Литературная Газета 6550 ( № 16 2016)

– Как православный христианин должен формировать свою домашнюю библиотеку? Есть ли там место художественной литературе?

– В библиотеке православного христианина как главная книга должно быть Евангелие. Если позволяют финансовые возможности и жилое пространство, нужно постараться приобрести Библию, жития святых, сочинения святых отцов, издания, разъясняющие Божественную литургию и церковные таинства, основы вероучения и правила христианской жизни. Я бы посоветовал иметь книги по истории Церкви, а также книги, помогающие освоить церковнославянский язык. Дать более конкретные советы можно, если известно что-то о человеке, собирающем такую библиотеку, о том, сколько времени он в Церкви, какое у него образование, каков состав семьи и многое другое.

Если в доме есть дети, для них должен быть детский молитвослов, Евангелие с объяснением, доступным детям, Священная история, жития святых, изложенные понятным детям языком, книги о церковной жизни, праздниках.

Что касается художественной литературы, то разве есть какие-то основания для того, чтобы христиане не имели её в своей домашней библиотеке? Это дело выбора самих людей: иметь её дома или не иметь. Мне неизвестны причины, по которым православный христианин должен отказаться от пушкинской «Капитанской дочки» или от произведений Валентина Распутина. Я полагаю, что в домашней библиотеке уместны книги по истории родной страны, о её многовековой художественной культуре как для взрослых, так и для детей. Люди не должны вырастать «Иванами, родства не помнящими» и оставаться такими во взрослом возрасте. Хорошо бы не только иметь в домашней библиотеке русскую классику, но и читать её, знать, развивать свой читательский вкус. Можно иметь и хорошую современную художественную литературу. Нужно иметь написанные хорошим литературным языком книги для детей, учащие добру, помогающие понять, «что такое хорошо, а что такое плохо». Дети должны видеть взрослых за чтением и брать с них пример. А взрослые обязательно должны читать детям. Хорошо бы ввести практику семейного чтения, когда вся семья собиралась бы для чтения книги и затем обсуждала прочитанное.

В домашней библиотеке не должно быть душевредных книг, развлекательного «чтива», толкающего человека к греху. А художественной литературе место там есть всегда. Только нужно помнить, что абсолютную истину и ответы на важнейшие вопросы нужно искать в литературе духовной, в первую очередь – в Святом Евангелии.

– Издательский совет проводит также конкурс для школьников «Лето Господне». Готовите литературную смену? О чём пишут современные дети?

– Ответ на этот вопрос хочу начать со строчек Маршака, которые мне вспомнились сейчас:

«Инкогнито к нам едет ревизор...»

Среди ребят, сидящих в первом классе,

Не различит и самый острый взор,

Что может быть и Пушкин в этой массе.

Хотя авторы конкурсных работ уже не первоклассники, только Господь знает, станет ли «литературной сменой» кто-нибудь из победителей или участников конкурса «Лето Господне». Из истории отечественной словесности и биографий современных авторов мы знаем, что есть писатели и поэты, которые с юности, и даже с детства пробовали свои силы и затем посвятили литературному труду всю свою жизнь. Есть и те, кто пришёл в литературу довольно поздно и, как кажется, «неожиданно, вдруг» начал писать. А некоторые, подававшие надежды в юности, потом выбрали себе совсем другое занятие.

Если кто-то из финалистов или участников конкурса станет со временем настоящим профессиональным писателем, я буду очень рад. Надо сказать, что финалисты конкурса, оканчивающие школу, поступают в Литературный институт имени А.М. Горького на особых условиях. Но независимо от выбора дальнейшего жизненного пути (главное, чтобы это был достойный, светлый путь) участие в этом конкурсе, проба пера, приобретённый литературный опыт в любом случае полезны и интересны самим ребятам и нам, взрослым.

Что касается тем сочинений, то юные авторы формулируют их самостоятельно, выбрав одно из следующих направлений: Священное Писание и русская литература, творчество писателей-классиков и духовные основы русской культуры, монашество в русской литературе, творчество лауреатов Патриаршей литературной премии. Как видите, все направления достаточно широкие.

Беседу вела Валентина КУРИЦИНА

Высокое служение

Высокое служение

Книжный ряд / Литература / Православная книга

Ермакова Анастасия

Теги: Дорога к небу

Дорога к небу: Повести и рассказы лауреатов и номинантов Патриаршей литературной премии. – М.: Лепта Книга, Вече, ГрифЪ, 2015. – 288 с. – 4000 экз.

В этой книге представлены произведения лауреатов и номинантов Патриаршей литературной премии, которой в 2015 году исполнилось пять лет. В начале два вступления: «Слово Патриарха Московского и всея Руси Кирилла на церемонии вручения 1-й Патриаршей литературной премии» и «Слово митрополита Калужского и Боровского Климента, Председателя Издательского совета Русской Православной Церкви». Оба они говорят о том, какой высокой цели должна послужить эта премия. «Мне бы очень хотелось, чтобы учреждённая недавно Патриаршая премия стала одним из авторитетных центров организации современного литературного процесса, чтобы она стала в первую очередь фактором моральной поддержки для тех писателей, которые осознают своё духовное преемство по отношениям к традициям русской классической литературы» (Патриарх Московский и всея Руси Кирилл). «Однако наше время несёт ещё более серьёзные испытания. И если XX век принёс разделение между духовной традицией отечественной культуры, то XXI век стремится отделить человека от его национальной культуры и утопить его в океане глобальной постмодернистской псевдокультуры и псевдонравственности. Укрепление нравственных устоев общества, сохранение духовной традиции и объединение усилий Церкви и сообщества деятелей науки и культуры – вот те шаги, которые крайне необходимы для противостояния разрушительному воздействию глобалистских тенденций современного общества» (митрополит Калужский и Боровский Климент).

В сборнике – повести и рассказы Олеси Николаевой, Владимира Крупина, Юлии Вознесенской, Алексея Варламова, прото­иерея Николая Агафонова и Александра Сегеня. Если попытаться одним словом охарактеризовать переживание от этих произведений, то точнее всего подойдёт слово «катарсис» – очищение. Да, ощущение чистоты и духовной силы. Ничего общего с назидательностью и морализаторством, никакого возвышения над грешными читателями – только доверительное слово о сердечном, пережитом, самом главном.

Особенно запоминаются рассказы Олеси Николаевой – о явленных чудесах Божиих и промыслительности любой судьбы. Лучший, на мой взгляд, – «Монах Леонид». Главный герой – монах, инвалид, святой. И сам он стесняется своей святости. Но когда он молится о благополучном разрешении от бремени тяжелобольной роженицы, Бог его слышит, и появляется на свет чудесная здоровая девочка, которая потом молится о монахе. Здесь нет никакой сентиментальности и слезливости, рассказ написан сдержанно и лаконично, пожалуй, даже аскетично с художественной точки зрения – а чувство, будто родниковой воды напился да глядишь неотрывно на небо светлое.

Ещё один прекрасный рассказ в этой книге – о мальчике, который не мог наглядеться на своё «небо» – на голубое поле цветущего льна. Это уже Владимир Крупин, «Босиком по голубому небу». И сюжета-то особого нет – ну пошли мальчик с мамой на сенокос, ну увидели цветущий лён… А что-то такое пронзительное есть в этом пейзаже глазами ребёнка, что и не передать словами.

Совершенно не пафосно, а очень просто и человечно рассказывает протоиерей Николай Агафонов о героической смерти отца Фёдора, настоятеля Никольской церкви села Бузихина, – «Погиб при исполнении». И вроде была у батюшки слабость – выпить любил, но читаешь – и голову преклоняешь перед ним, и под благословение его подойти хочется.

Можно с уверенностью сказать, что перед нами книга не просто хорошей прозы, но и книга, в самом деле способная сделать человека лучше, утешить его, укрепить его душу. И это совмещение художественности с несомненной нравственной ценностью дорогого стоит.

Чудо о деснице

Чудо о деснице

Книжный ряд / Литература / Православная книга

Теги: Николай Агафонов , Иоанн Дамаскин

Николай Агафонов. Иоанн Дамаскин. – М.: Лепта Книга, Вече, ГрифЪ, 2015. – 352 с. – 5000 экз.

Протоиерей Николай Агафонов, лауреат Патриаршей литературной премии 2014 года, называет себя православным реалистом. В одном из интервью пишущий священник так охарактеризовал свой подход к прозе: «Чтобы привлечь читателя, надо не просто уметь изложить факты, но и добавить свою изюминку» .

В сарацинском Дамаске живёт Иоанн Мансур – выходец из знатного рода, почитаемого не только христианами, но и при дворе халифа. Некогда дед Иоанна был поставлен на управление Дамаском ещё византийским императором Маврикием. В их семье должность «великого логофета» – сборщика податей – сделалась наследственной. Мансуры занимали этот высокий пост и при греческом владычестве, и когда город был захвачен персами, занимают – в лице Иоанна – и теперь, в царствование халифа Хишама из династии Омейядов.

В это время в Константинополе, столице блистательной Византии, после череды дворцовых переворотов на престол восходит Лев III Исавр, и ромейская империя вступает в период иконоборчества.

Набожный Иоанн сознаёт, какую опасность для Церкви несёт новая ересь, и не может остаться в стороне – он принимается сочинять письмо против порицающих святые иконы: «…Я счёл неблагоразумно молчать и налагать оковы на язык, взирая на угрозу…»

Послание Иоанна начинает гулять в списках по Константинополю, возбуждая народ против иконоборческой политики Льва. Разгневанный василиск решает наказать дерзкого Мансура из Дамаска, но руками его монарха, халифа Хишама. Пишется фальшивое письмо, в котором, подделав почерк Мансура, от его имени ромейскому государю предлагается помощь в борьбе с сарацинами. Коварный план приведён в исполнение. Разгневанный «изменой» своего христианского подданного, халиф приказывает отрубить оклеветанному Иоанну руку.

Ночью, после кровавой экзекуции, происходит чудо: «…Тогда он стал осторожно разматывать полотенце. Сердце его отчаянно билось. Вот он видит отруб­ленную кисть руки. Она накрепко прилипла к его руке и удерживается без всякой повязки» .

В книге о жизни отца Церкви, богослова и поэта Иоанна Дамаскина есть своя изюминка – это изображение героя не только в ореоле святости, в моменты душевных подвигов, но и в человеческой простоте, в сомнениях и муках. Именно поэтому перед нами не агиографический текст, не житийная, а просто русская литература, достойный образчик художественной прозы.

Михаил ВИНОГРАДОВ

«Как трудно быть удмуртским писателем!»

«Как трудно быть удмуртским писателем!»

Литература / Литература / Дискуссия

Ар-Серги Вячеслав

Теги: литературный процесс

Давайте для начала обратимся к С.И. Ожегову и Н.Ю. Шведовой. Что же они толкуют о патриотизме? Читаем: «патриотизм – преданность и любовь к своему отечеству, своему народу». Коротко и ясно, душевно и красиво. А чем была веками и ныне есть сильна отечественная наша литература? Правильно, преданностью и любовью к своему отечеству, своему народу. Единая идея должна бы, наверное, подразумевать и определённое единство и среди её носителей. Но, как мы видим из истории нашей литературы, никогда не было взаимопонимания даже между самими литературными творцами – писателями. И вспоминается тут тоскливо-сакраментальное, некрасовское: «Бог ты мой, как трудно быть русским писателем… Как трудно жить по совести…» Да, трудно быть русским писателем, но быть нерусским писателем из коренных народов России – крест, не уступающий по тяжести первому, а может, и потяжелее… Если кто-то со мной не согласен, то пусть тут же назовёт хоть одно выступление последних лет российского национального писателя с экранов центральных российских каналов. Никто и не вспомнит, и не скажет. Федеральные общественно-политические и другие СМИ РФ, в особенности электронные, современных национальных российских писателей не видят прямо в упор. Они есть, но их, «нетрендовых», не замечают. Ситуация, напоминающая нынешний государственный реестр профессий населения РФ: писателей там нет, а в жизни они есть. Всякие – и русские, и нерусские.

Более чем на 80 языках народов нашей страны создаётся сегодня отечественная российская литература. Многие национальные литературы РФ ввиду тотального исчезновения своих читателей – носителей языка этих литератур – стремительно приближаются к своему грустному финалу – точке невозврата… Русский писатель не нуждается в переводчиках, а нерусскому писателю что делать?.. Как найти профессионального переводчика в условиях почти полного исчезновения такового?

А впрочем, не было с этим всё благополучно и в периоды так называемого процветания институтов российского литературного перевода. Ведь и в те времена настоящих переводчиков национальных российских литератур уровня Семёна Липкина, Якова Козловского, Елены Николаевской и других можно было буквально по пальцам пересчитать – их было катастрофически мало… Они работали по совести и по таланту. Но в те же времена стал весьма ходким у ретивых столичных русских стихотворцев, подстрочных дел мастеров, другой девиз: «перевод с чучмекского на сберкнижку». И что в итоге? А то, что и поныне наш широкий российский читатель, если он, конечно, остался, так и не получил литературного окормления настоящими шедеврами национальных литератур народов РФ. И – нет их. Кого? Национальных авторов, которые тоже должны решать вопрос собственного патриотизма в творчестве. Попытаться ответить на него.

Давайте для примера возьмём того же удмуртского писателя. Что знают граждане России об Удмуртии? Да, там родился П. Чайковский, жил и работал М. Калашников, гениально бегала на лыжах Г. Кулакова, а ещё… там делали ружья, мотоциклы и автомобили с маркой «Иж». Да ещё видели россияне изумительных «Бурановских бабушек» на Евровидении в Баку… И всё, наверное. А что россияне знают об интереснейшей литературе Удмуртии? За исключением небольшой группы литературных специалистов, подавляющая масса читателей – ничего. Чья это беда? Вина? Да ничья, общая. Удмуртия при своей закрытости от мира оборонными предприятиями (поклон тов. Калашникову тоже) была абсолютна неизвестна и оттого малоинтересна ведущим переводчикам, литературным деятелям нашей страны. Они ведь тоже люди живые, и понять их, наверное, можно: они шли туда, где их умели привечать. Фруктами, шашлычком да винцом своим попотчевать, и желательно у моря потеплее… В особенности же по казённому кошту. А инженерно-партократические власти Удмуртии об этом, в частности, и о литературе родникового края, особо и не заботились. Как сейчас говорят, не парились. Для них главное было – показатели. Доложить в центр красиво и получить за это очередной орден или нагоняй – уж куда кривая вывезет.

А ведь в Удмуртии были большие поэты! Горевшие и сгоревшие огнём неподдельного патриотизма… Литература удмуртского Прикамья нисколько не блекла перед литературами других народов России, право слово! Были поэты такого уровня, что их и перевести на другие языки очень сложно: Кузебай Герд, Ашальчи Оки, Михаил Петров, Николай Байтеряков, Владимир Романов… Представитель бесермянского народа, удмуртский поэт Михаил Федотов (1958–1995), ставший литературной легендой Удмуртии, так и ушёл из жизни, не дождавшись встречи со своим переводчиком…

Как же быть патриотом сегодняшнему удмуртскому писателю? И в особенности ввиду того, что в республике из года в год идёт планомерное сокращение числа школ с преподаванием его родного языка. Бедным родителям-удмуртам буквально вбивают, явно или косвенно, в их грустные головы мысль о том, что их родной язык ныне непрестижен. Но ни одна наша современная педагогическая доктрина и не задумывается о том, что познание родного языка – это в первую очередь воспитание человека, настоящего гражданина своей страны. Человека, преданного своему отечеству и любящего его и свой народ. То есть патриота. Так почему же праоснова нашего патриотического воспитания ныне с треском изгоняется из школ национальных регионов РФ? И вот тут уж вслед за Виктором Некрасовым так и хочется возопить в лицо страны своей: «Бог ты мой, как трудно быть удмуртским писателем!»

Куда и с кем идти удмуртскому писателю? Как не пропасть среди нашумевших литературных имён, пасущихся на тучных отечественных и зарубежных грант-полях?.. А может, совсем бы уж и перестать ему писать свои редкие книжки, от случая к случаю издаваемые гомеопатическими тиражами? Ах, как бы это потрафило культурному равнодушию власть предержащих!.. Но ведь писательство – это не ремесло, а судьба. А разве можно отменить свою судьбу, предначертанную свыше? Остаётся идти путём своим до конца. Для чего? А хотя бы для того, чтобы иметь право сказать хоть самому себе: мол, я занимался своим делом честно, не предал его.

Как писатель он есть плоть от плоти своего немногочисленного народа. И форма его творческого миросозидания – изначально патриотическая. Тут вспоминается, как Расул Гамзатов отчаивался, что, возможно, он останется поэтом одного аула, одного ущелья… Но это, мне думается, великая честь и достоинство – быть настоящим поэтом именно своего ущелья, леса, тундры, деревеньки или городка! Есть ли ныне в России такие ущелья, деревеньки и городки, где бы ответили на твоё приветствие на родном языке?..

Быть патриотом страны своей, коль мы говорим о литературной точке зрения на этот вопрос, для национальных писателей РФ крайне непросто. Так куда же тогда остаётся шагать нашему удмуртскому писателю, государством не замеченному, на родине своей безгонорарному, столичным литературным удальцам чужому? А шагать в свою жизнь, взяв путеводной звездою в пути, при отсутствии других верных ориентиров, немодные ныне каноны жизни своего немногочисленного народа: любить землю предков своих, трудиться на ней, почитать своих родителей, заботиться о семье, быть опорой старикам, растить людьми детей своих, беречь природу, хранить язык свой и культуру. И не забывать о Боге.

Бодрость неправды

Бодрость неправды

Литература / Литература / Мастерская критика

Герасимова Анна

Теги: критика , литературоведение

Размышления о сочинениях Натальи Громовой

В последнее время заметно усилился интерес к литературе нон-фикшен. И это прекрасно. Читателей привлекают биографии писателей, свидетельства очевидцев, документы, дневники – всё то, что можно обобщить словом «достоверность».

Отдельный разговор о попсовых «исторических расследованиях», наполненных сплетнями и дешёвой сенсационностью. Но такие книги, как правило, видны уже по оформлению.

Тем обиднее натыкаться на более изощрённую подмену, когда видимость интеллектуального труда маскирует всё ту же недобросовестность. Наталья Громова – автор, как будто бы претендующий на глубину и качество работы. Сам контекст сложных и трагических событий, к которым она обращается, требует особой точности, не допускает листовочных обобщений, а главное – грубых ляпов.

Конечно, подкупает, что Наталья Громова увлечена историей литературы и по мере возможности пытается восстановить события и отношения минувшего. И даже стиль её книг, в которых всё перемешано – и переписка литераторов, и дневники, и собственные «философские отступления», – можно было бы приветствовать как оригинальный.

Беда в нагромождении нелепиц и не­былиц.

Да, можно было бы, смирившись, не реагировать на это, но тогда надо фаталистично признать: никаких правил нет уже нигде, редактура и fact checking упразднены, правдивость и добросовестность не нужны.

На обилие громовских ошибок безответно пытался обратить внимание историк-архивист Леонид Максименков в журнале «Вопросы литературы» (№ 1, 2008), впрочем, признававший: «трагикомичный перечень можно продолжать до бесконечности».

Вот лишь некоторые из множества его замечаний. «О первой жене Дмитрия Петровского – Марике Гонта: «На съёмках фильма «Путёвка в жизнь» <…> случился роман с режиссёром Н. Экком. Роман длился недолго, режиссёр был арестован». Экк арестован никогда не был. О супруге литературного критика Корнелия Зелинского и об актёре и режиссёре Юрии Завадском сказано: «Влюблённость Елены Михайловны [Зелинской] в Завадского, видимо, и вызвала её поездку в Ростов, а затем в Таганрог, где находился с театром сосланный режиссёр»… Но ссылке ни он, ни его актёры подвергнуты не были. Студия переехала в только что построенный ультрасовременный театр в Ростове-на-Дону, и Завадский был назначен на должность художественного руководителя Ростовского театра драмы им. М. Горького. Это было не ссылкой, а творческой командировкой. Таганрог и его драматический театр здесь вообще неуместны… В мае 1938 года Н. Тихонов «работал над сценарием «Друзья»: о Кирове, Сталине и Орджоникидзе, их большой дружбе и революционной деятельности на Кавказе». В кинофильме Лео Арнштама «Друзья» среди действующих лиц нет ни Сталина, ни Орджоникидзе, ни Кирова».

По признанию Максименкова, купив «Узел», он «ждал поучительной встречи с непредсказуемым прошлым. Интерес сменился недоумением. Потом появились и другие эмоции. В итоге получилась добровольная пытка под стать той эпохе, которую эта книга затянула ещё более тугим узлом…»

А вот литературовед, член-корреспондент РАН Наталья Корниенко в статье «Неужели судьба моя – вечно война, о войне…» («Наш современник», № 12, 2015),обращается к книге «Распад. Судьба советского критика» (2009), где приведённые Громовой дневники прозаика и драматурга Всеволода Вишневского сопровождены лишь оскорблениями: «Славился Вишневский графоманией…» – и всё в таком духе. Прочитав книгу, Корниенко недоумевает, для чего «опускаться до прямых фальсификаций», но не менее печалят её и просто ляпы – свидетельство лихой небрежности: например, по Громовой, Вишневский (получается, что иронически) в 1946-м записал о Пастернаке: «копается в предках, пишет прозу…», на самом же деле – «копается в грядках» и так далее…

Признаться, я бы поленилась перечить вольной сказительнице, но дело в том, что и в «Узле», и в «Ключе» она пишет о моей матери – писательнице Валерии Анатольевне Герасимовой, которая за себя ответить не может. Ответить Наталье Громовой я собиралась давно, вдобавок каждый раз при чтении очередного её исследования удивление небрежностью и неправдой нарастало.

Начну с незначительной, казалось бы, но характерной детали. Громова, со слов писательницы Лидии Либединской, утверждает, будто бы в день смерти Сталина Валерия Анатольевна пришла к ним в дом с бутылкой шампанского, дабы «выпить за смерть тирана». Я хорошо помню этот день, мне было 12 лет. Проблема не в отношении к Сталину, которое у моей матери было более чем критическим*, но в отношении к факту и готовности транслировать неправдоподобные байки. Любое застолье в том доме начиналось тостом за здоровье вождя, и в это время было бы странным веселиться и праздновать на глазах у «культовички», как называла Либединскую моя мать. «Всё же нельзя, чтобы пошляки и лжецы всегда были безнаказанны! – писала Герасимова в письме подруге литератору А.Г. Елагиной, отзываясь на книгу Либединской «Зелёная лампа» (1966). – Помню, какой ярой, бесстыдной «культовичкой» была Либединская до самой последней минуты, когда наконец почуяла, что теперь нужно иное. Смекалистая баба! Хотя я не отрицаю, что баба эта по-своему литературная. Писать, пусть на потребу, главным образом обывателя, – умеет».

В «Узле» от собственного имени, а в «Ключе» уже со слов той же Либединской Громова рассказывает о попытке суицида Валерии Герасимовой в начале 30-х. Такая попытка действительно была. Но не по причине столь смехотворной, как катание на теплоходе её тогдашнего мужа Александра Фадеева с некой дамой, а по неизмеримо более серьёзным и глубоким причинам. «Сестра насилу успела её откачать… На Ольгу (то есть компаньонку по катанию) Фадеев больше не смотрел». Удивляет вульгарный тон самого громовского пересказа. Какое-то душевное плебейство – желание обязательно влезть в интимную жизнь, по сути, неведомых ей людей. Либединская не могла быть свидетельницей этих событий, так как мама познакомилась с ней только в конце войны, когда та вышла замуж за писателя Юрия Либединского, с которым мама дружила с самого детства. Вскоре после его смерти она прекратила всякое общение с Лидией Борисовной, что не могло не сказаться на тональности и характере воспоминаний последней.

Хочется привести ещё одну ошеломительную историю из «Ключа»: «Либединская ходила с Маргаритой (Алигер) вместе (!) отпевать самоубийцу Фадеева в церковь на Пятницкой. На кладбище каждый год в день памяти Фадеева они встречали Марию Петровых». Восклицательный знак в скобках поставлен Громовой, но я таких восклицательных знаков поставила бы больше. Ведь это уже хармсовская фантасмагория. Во-первых, на Пятницкой в те годы не было ни одной действующей церкви. Во-вторых, без свидетельства о смерти священник не имел права отпевать. И в-третьих, – какой пронзительный мистицизм! – подумать только: из года в год в одно и то же время встречать на кладбище поэтессу Петровых…

И ещё о нелепостях. В книге «Узел» (2006) Громова пишет о гибели «в начале 20-х годов ряда выдающихся учёных, среди которых А. Ганин, В. Таганцев, С. Мельгунов, А. Чаянов»… А теперь по порядку. Алексей Ганин, расстрелянный в 1925-м по сфабрикованному делу «Ордена русских фашистов», известен как поэт и друг Сергея Есенина, а вовсе не «выдающийся учёный». Действительно, географ Владимир Таганцев был расстрелян в 1921-м. Но по поводу следующих имён опять неверные сведения. Историк Сергей Мельгунов закончил свои дни в 1956-м в поселении Шампаньи близ Парижа. Экономист Александр Чаянов расстрелян не «в начале 20-х», а в 1937-м.

Или обстоятельства жизни писателя Александра Авдеенко. Упоминая его опалу в 1940-м, Громова пишет: «В конце концов, он убежит на родную шахту и останется там, забытый властями и оттого сумевший выжить». Создаётся впечатление, что человек на всю жизнь затаился в шахте. На самом же деле уже через год после опалы, в 1941-м, Авдеенко отправился на фронт, где был военкором, получившим прощение лично от Сталина. Был восстановлен в Союзе писателей, а затем и в партии. Обладатель множества наград и орденов, лауреат Государственных премий. Выпустил десятки книг.

Марк Колосов никогда не был мужем писательницы Анны Караваевой. Известная поэтесса и переводчик Вера Звягинцева, которую мне довелось знать, была Клавдиевна, а не Константиновна.

По утверждению Громовой, в 1958-м Веру Инбер якобы угрожали отправить на Колыму, если она не выступит против Бориса Пастернака. Будто бы об этом Инбер «шёпотом говорила своим знакомым». Кому нашептала, Громова утаила. Страх Инбер исследовательница объясняет её родством с Троцким, которое не помешало поэтессе получить Сталинскую премию, два ордена Трудового Красного Знамени и другие награды и находиться в руководстве Союза писателей. С чего бы Колыма? А может, Громова путает 1958-й (когда уже вовсю шла реабилитация, в том числе и бывших троцкистов) с 1937-м?

В «Ключе» автор с суровой прямотой клеймит своего дедушку за то, что он, оказывается, был палачом, работал в системе концлагерей, и повествует о том, как порвала с ним всякие отношения. «Он прожил долго, но мы не встречались… Он дожил до падения советской власти… Уверена – боялся до последнего дня. Боялся, что придут и спросят с него». Но в «Узле» размашисто припечатывает и народ целиком: «Интересно, что русский, а вслед за ним и советский человек знал единственную форму свободы, освобождающую от страха и любой ответствен­ности, – это пьянство».

А какую ответственность знает сама Наталья Громова? Имеет ли она моральное право отрекаться от деда, верившего в целесо­образность террора, если ей самой не нужна никакая правда о трагедии новейшего времени? «Город в течение нескольких дней был оставлен им на растерзание. В нём не было ни милиции, ни военных». Что это за дни (!) растерзания, когда в столице не было даже милиции? Это из «архивного романа» о событиях осени 1993-го, когда сначала свирепствовал ОМОН, а потом появились танки. Тогда вслед за антиконституционным разгоном парламента пролилась кровь. По официальным подсчётам, было убито 158 человек. Чем Наталья лучше своего деда, если в тяжёлом противостоянии ей мерещатся лишь «фашистские лозунги», и она в панике восклицает: «Откуда в России столько фашистов?» («Пилигрим, или Восхождение на Масличную гору», «Знамя», № 9, 2015)? Возможно, и её дед в заключённых видел только «фашистов». У него не было должной информации, чего нельзя сказать о внучке, которая могла бы как историк поинтересоваться происходившим и попытаться разобраться.

В 1993-м оправданием переворота, избиения людей, блокады, а затем и расстрела Белого дома служили рассказы о «красно-коричневых боевиках», якобы массовой раздаче оружия (которого в здании практически не было) и снайперах «из Приднестровья и Абхазии». Как установила комиссия Государственной Думы, 4 октября во время штурма парламента стреляли не только правительственные танки, но и правительственные снайперы. Но у свободолюбивой и гуманистичной исследовательницы готов свой конспект той трагедии: «В Белом доме засели депутаты, не желающие распускаться, шла раздача оружия населению. По людям то здесь, то там стреляли какие-то сошедшие с ума снайперы. Начался штурм Белого дома».

И даже ни тени сомнения по поводу случившегося попрания закона и убиения людей – события, так ужаснувшего, к примеру, Владимира Максимова, Андрея Синявского, Виктора Розова, Валентина Распутина…

Громова утверждает, что в те дни вела урок литературы в московской школе, где часть детей якобы «уже подержала в руках оружие у Белого дома, а другая – ходила туда, где стояла я за колючей проволокой». Конечно, оружие в детских руках – из области фантастики. А кто же окружил колючей проволокой лагерь в центре Москвы? И почему литератор воспринимает её как нечто естественное?

Вообще бодрое отсутствие сомнений – пожалуй, главный изъян сочинений Натальи Громовой. Она не сомневается в своей правоте и под готовые концепции легко и небрежно подвёрстывает любые цитаты, факты, суждения…

Мне кажется, историку литературы очень важно уметь сомневаться, видеть объёмность и неоднозначность литературных фигур и явлений. В сущности, где сомнения – там и пытливость, придирчивость к собственной работе, стремление перепроверить…