Голубые следы

Но темный берег так пустынен,

А в море ходят корабли.

А. Блок Я знаю, где ты подсмотрел Сиянье алых парусов… Закат татарским сонмом стрел Летел на розовый песок… Ты был один, ты был — «земля!», Ты был на ласковом краю Последним маяком. А я — Тяжелый корпус корабля, Я поворачивал на юг. Стекал зари багровый сок По крыльям наших парусов. Ты встретил девушку. Она На берегу была одна. Она венок мечты плела, Она единственной была. Корабль уходил на юг… Ты встретил девушку мою.

1940

«Поверх любви, поверх металла…»

Поверх любви, поверх металла Плыл черный шлак, холодный шлак… Ты, может, лучшего искала, Ты, может, лучшего нашла. А я живу, оберегая Святую правду рук твоих. А я по-прежнему в трамвае Беру билеты на двоих.

1940

«Ты милее мне всего на свете…»

Из Е. Нарубиной

Ты милее мне всего на свете, От тебя я правды не таю… Только чем же, чем же ты ответил На любовь прозрачную мою? Как, бывает, летним днем погожим Упадет короткая гроза, — Поцелуем сердце растревожил, А о том, что любишь, — не сказал.

1940

«Сад был синий, сад был розовый…»

Сад был синий, сад был розовый, Сад был сон. Захлестнуло сердце грозами, Унесло. Не забудь простого имени, Помни грусть, Я останусь жить, любимая, Я вернусь. У моей судьбы особая Сердца нить — Даже с смертью не способен я Изменить.

1940

«Не любить — не летать, не заметить…»

Не любить — не летать, не заметить Океан голубой чистоты. Мой серебряный северный ветер — Это ты, дорогая, ты. Это ты в колыханье прибоя, В белом облаке — тоже ты. Потому я и робок с тобою, Что смертельно боюсь высоты.

1940

«Как земля в тревоге ждет рассвета…»

Как земля в тревоге ждет рассвета, Как звезда тоскует по звезде, Как весной желают ветви ветра, — Думаю, родная, о тебе. Мне нельзя забыть, но страшно помнить, Как ушла ты на заре тогда… Где ж твои горячие ладони, Голубая, нежная звезда?

1940

«Дни ушли и вечера промчались…»

Дни ушли и вечера промчались, Ночи сгасли, не оставив сна… Ты со мной небрежно попрощалась, Свой короткий адрес унесла… Как теперь мне улицу простую В незнакомом городе найти? Где теперь ту девушку найду я, Что однажды встретил на пути?

1940

«Был я сердцу и солнцу послушен…»

Был я сердцу и солнцу послушен, А любил, понимаешь, не так, — Много разных бросали мне в душу, Как в прозрачную воду пятак. Только, верь, в этом радости нету… Ты одна, ты одна, ты одна Золотою сверкнула монетой, Чтоб улечься у самого дна.

1940

К чайке (Сонет)

Опять отрезан кем-то лóмоть Пшеничной лакомой луны, И снова ночи холодны, И тени тополей огромны. У неожиданной волны Твои повадки и изломы. И ветру острому и злому Нельзя не звать, нельзя не ныть. Но где же ты? Необычайно Здесь подошла б твоя тоска, Ты так прозрачна, так печальна… Теперь тебя не отыскать. В краю гранита и песка Ты только точка, только чайка.

1940

Как реки

Девушка должна быть скромницей. Женщина должна быть матерью. Быть должна старуха странницей. Старику должно быть шаманом. Быть должно мужчине воином, Так и течь бы прямо, прямо нам.

1941

К лесу

1. «Ох, не к добру так говорлив топор…»

Ох, не к добру так говорлив топор — Расчетливый, жестокий победитель. — Люблю. Люблю. Ответьте.       Полюбите.— Холодный блеск, горячий разговор. — Люблю. Люблю. Вы — счастье.       Вы — весна. Не бойтесь, милая. Любимая,       так надо. — Молчит сосна. И кренится сосна. Еще не зная, что такое падать.

2. «Может быть, нравится соснам…»

Может быть, нравится соснам, Если их рубят под корень. Может быть, соснам, как девушкам, Снятся об этом сны. Ветры проносятся косо, В жилах — хмельная горечь, — Маленьким, робким, где уж нам Душу понять сосны. Может быть, им не больно, Может, они довольны. Может быть, даже скучно К небу вздымать стволы. Веткой кивая тучам, Жалуются на участь, — Ведь выбирают лучших, Чтобы наземь свалить.

3. «Ты березка легкокрылая…»

Ты березка легкокрылая, Моя милая; Или сосенка колючая, Моя лучшая. Ты шумишь дождя одеждами, Моя нежная. Всюду глушь непроходимая От любви моей. Отыщу мою хорошую По пороше я, Понатешусь бегом досыта Следом по снегу. От охотничьей любви моей Ей не скрыться — Я схвачу мою любимую За копытца.

1941

Идиллия

Живем, как дети. Без греха Выходим на берег нагими. Спокойным, величавым гимном Течет могучая река. Живем, как дети. Вечерком, Когда луна луга осветит, Шершавые заводим сети, Входя в реку, как входят в дом. Живем, как дети. На обрыв Выносим щедрую награду, Несем, как гроздья винограда, Трепещущие гроздья рыб.

1941

Фрина

Художник женщину любил В далеком городе Афинах, И небо было голубым, И море было темно-синим. И в мрамор уходил резец, Ища безмолвного ответа, И женщина была раздета, И был прекрасным образец. И тело женщины    нагим Само казалось изваяньем. И мстили женщине враги, Ее гетерой называя. Стерпела стыд, стерпела боль. Скрипел резец, крошился камень. Из камня родилась любовь, Ушла — и будет жить веками. Художник женщину любил. В далеком городе Афинах… А ты, а ты согласна быть Моей гетерой Фриной?

1941

Ямбы

1. «Какой бы урожай росы …»

Какой бы урожай росы Ни собирали с трав рассветы, Но если б не было грозы, Еще не начиналось лето. Я повторять готов азы Твоих путей, моя эпоха. Живу я, может быть, неплохо, Но с нетерпеньем жду грозы.

2. «Я рад, что в небе облака…»

Я рад, что в небе облака, А на земле — томленье мая. Я наполняю свой бокал И тост заздравный поднимаю. Желаю девушкам весны, Юнцам — уверенного «годен!», Бойцам — победы, детям — сны, А женщинам — широких бедер.

3. «Все будут начинать сначала…»

Все будут начинать сначала, Все будут знать, а не уметь. Они еще не испытали, Что значит — страх, что значит —    смерть. Я помню зимнюю дорогу, Я видел бой, я был в бою. Теперь я знаю, что не дрогну, Когда тревогу вновь пробьют.

4. «Я не любил простых стихов…»

Я не любил простых стихов, И опасался рифмы точной, Я был до старости готов Лепить узор капризных строчек. Но в наши дни, перед грозой, Когда невиданным боям быть, Когда немыслим слов узор,— Чертовски мужественны ямбы.

1941

«Я люблю тебя, мое время…»

Я люблю тебя, мое время, Не за то, что ты лучше вчерашних. За винтовки привычное бремя, За косые полеты шашек. Пусть мы часто теряем стремя, Пусть еще далеко до цели, Я за то люблю тебя, время, Что умру я не на постели.

1941

Автобиография

Если б я не писал стихов, Верно, был бы уже командиром. Я б смотрел на рождение мира Через пламя ночных костров. Я бы шел впереди бойцов, Вел в атаку, в разведку ползал. Я принес бы большую пользу, Если б я не писал стихов.

1941

Голубые следы

Нет, не зря торжествует охотник, Поднимая ружье на бегу, — Остаются в просторах холодных Голубые следы на снегу. С этой долей поэту б сравниться, Как ружье, поднимая строку, А стихи на холодных страницах — Голубые следы на снегу.

1941

«Дорога торная, дорога фронтовая…»

[1]

Дорога торная, дорога фронтовая, Поникшие сады, горящие стога, И в злой мороз, и в зное изнывая, Идти по ней и вечность постигать. Такая в этом боль,      тоска кругом такая В молчанье деревень      и в дымном вкусе рос… Дорога торная, дорога фронтовая, Печальная страна обугленных берез.

5/IX–1941

«Мне легко ходить по свету…»

Мне легко ходить по свету, Шевеля листвою слов, Мне не надобны советы Критикующих ослов. И в боях кровопролитных, Где дрожат и не ужи, Мне не надобны молитвы, Я и так останусь жив. Если ж путь уже измерен, Если сочтены года,— Я хочу упасть, не веря В то,       что умер навсегда. Не поймут моей дороги — Голубой,       как луч сквозь дым, Люди медленного бога, Люди маленькой звезды.

4/XI–1941

«Мне снятся распечатанные письма…»

Мне снятся распечатанные письма, И блеск пера на цензорском столе, И кляксы черные. О, сколько, сколько лет, Как на сукне зеленом повелись Вы. И ручка в поисках измен, как    пистолет, И радость мимо, горе — мимо,    счастье — мимо. О жесткая войны необходимость, О сгустки чувств людских    на цензорском столе.

14/XI–1941

Путеводное

В боях мы не грубеем — только руки, А сердцем стали, кажется, нежней. Нас осеняют светлые хоругви Любви к народу, к родине, к жене. Без жалоб мы пускаемся в дорогу, И где-нибудь, на энском рубеже, Последний шаг мы отдадим народу, Последний вздох — оставленной жене. Мы потому уверены в Победе, Нам потому неведом жалкий страх, Что юность наша с мужеством —    соседи, Что нежность наша — ярости    сестра.

9/I–1942

«Это — город Ташкент…»

Это — город Ташкент,       перекресток далекой разлуки. Путь к тебе на восток,       мой маршрут убегает на запад. Над забитым вокзалом —       зимний ветер дорожной разрухи Теребит, будто флюгер, прокисший,       зачумленный запах. Оттолкнувшись звонками       от сыпнотифозных плакатов, Поезд бросился в ночь,       кукарекнув простуженным горлом. Кто мне может помочь разобраться:       это поезд ли мчится на запад, Или мир на восток вместе с сердцем       моим непокорным? Непокорное сердце мое!       Весть из дому, как дар, ожидая, Мы сквозь битвы пройдем,       завоюем любые твердыни, Мы пройдем сквозь разлуку, любую беду       побеждая, Чтоб вернуться к тебе, дорогая моя,       невредимым. Это будет в Ташкенте, в Москве       иль на занятых землях немечьих… Я не знаю еще ни минуты, ни часа,       ни года. Только это свершится на улице       Радостной встречи, На проспекте Победы,       у площади Счастья народов.

23/I–1942

«Мы жили странными порядками…»

Мы жили странными порядками, Но все же, все же — хорошо! Гордились девичьей прядкою, Искали рифму к «Равашоль». Все наши песенки под окнами, Все нарушенья тишины,— Все это было перечеркнуто Одним движением войны. Любимая, пойми тоску мою: Не страх погибели в бою, Пойми, о смерти я не думаю И, если хочешь, не боюсь. Я болен грустью, как экземою, — Ведь если даже не умрешь, — Ни песен наших, ни друзей моих, Ни молодости не вернешь.

30/I–1942

«Обыденный день превращается в вечер…»

Обыденный день превращается в вечер. Скамейки еще не успели остыть. А в парке уже начинается вече Друзей моих — умных, веселых, простых. Но ветер и лбы, и скамейки остудит, Обыденный вечер — обычная ночь… Но встал человек    в старомодном костюме, Рукою взмахнул — и обыденность прочь. Оркестр, в грозу превращающий будни, С раскатами грома мешающий медь!.. Неужели, ребята, мы больше не будем, Как летние ливни, в аллеях шуметь? Идут легионы на запад без страха, Мне этого мало, мне надо скорей, Чтоб снова взмахнул своей палочкой    Рахлин В затихшем саду на высокой горе.

15/II–1942

«Смиренно дождавшись, чтоб стаял лед…»

Смиренно дождавшись, чтоб стаял лед, Зиму проспав, как медведь в берлоге, Весною на задние лапы встает Самая подлая биология. И сердце, припомнив интимный покой, Томит соловьем и кукует кукушкой… Война ведь не только холодный окоп, Не только патроны, снаряды и пушки. Есть у войны и другое лицо — Страшней, чем гримаса ограбленных    дочиста, Война — это хриплая ругань бойцов И жуткое женское одиночество. Нам враг своей кровью заплатит за кровь, Своею разрухой за нашу разруху, И взорванным кровом — за взорванный кров… Но чем он заплатит за нашу разлуку?..

14/III–1942

На рождение дочери

Я не знаю, как писать об этом, — Маленькая девочка пришла. И, дыханьем радости согреты, Рушатся и мысли, и дела. Ей, конечно же, еще неведом Давний и нехитрый мой расчет, Что она назначена полпредом Даже до рождения еще. Ей дано, как маяку в тумане Океана одиноких дней, Сделать каждую улыбку маме Постоянной нотою моей.

20/III–1942

«Не нужно слов. Слова бывают лживы…»

Не нужно слов. Слова бывают лживы. Не нужно клятв, произнесенных вслух. Но если мы с тобою будем живы — Поверит мир в предназначенье двух. Наверно, мы смешны, как могикане. Пришла война, мгновенно развалив Не слишком прочно пригнанные камни И верности, и чести, и любви. Погас в сердцах последний чистый лучик, Возлюбленных забыты имена. И таинству совокупленья учит Чужих невест приезжий лейтенант. Но мы с тобой… К чему пустые речи? Не нужно клятв, произнесенных вслух. И если суждено свершиться встрече — Поверит мир в предназначенье двух.

30/III–1942

«Солнце ударило шапкою оземь…»

Солнце ударило шапкою оземь И притаилось в загадочной позе, Будто подруга плясать приглашает. Темень нелепая, темень ночная. Тьма на рассвете обрушится боем… Спляшем, любимая буря, с тобою!

4/V–1942

Наброски к поэме

Вступление