Газета Суть времени №167

Но главной темой, проблематизировавшей мультикультурализм по-крупному, стал приток беженцев с Ближнего Востока в европейские государства. Неприязнь к приезжим стала возрастать, а вместе с этим резко начали набирать очки партии правого популистского толка. Дополнили картину новые эксцессы — ноябрьские теракты в Париже и вызывающие уличные безобразия в Кёльне на Новый год. Что, без сомнения, повысило популярность правых настроений среди европейцев.

В итоге, на первый взгляд, картинка довольно ясная: есть беженцы и поддерживающие их мультикультуралисты, есть правые и их сторонники. Третьего варианта Европе пока никто не предлагает: истеблишмент и правительства не хотят отказываться от мультикультурализма, а население тянут в правую сторону, как политические силы, так и сама нагнетаемая обстановка.

Но даже если принять на вооружение эту гипотезу о фашизации Европы, возникает вопрос, каким образом и при помощи каких концепций старые расовые теории могут вернуться с запыленных полок в руки европейским политикам и гражданам и стать зловещим оружием в деле построения новой мировой парадигмы существования? Ведь приемы и лозунги (преимущественно антикоммунистические и антисемитские) 20-х — 30-х годов, хорошо работавшие в мононациональных государствах, уже не имеют ни силы, ни легитимации в мультикультурном обществе единой Европы. Что там какие-то «свои» евреи и чужие коммунисты в далеком СССР, по сравнению с сотнями тысяч мусульман-беженцев! Чтобы найти ответ на этот вопрос, стоит вернуться к уже рассмотренным произведениям расовых теоретиков.

Диего Ривера. Наш хлеб. 1928 г.

Концепция «хаоса народов»

Одной из центральных концепций, на которых построена вся теория Чемберлена, является концепция «хаоса народов». Чемберлен называет долгий период со времен постцезаревского Рима (к тому моменту уже переставшего быть республикой, которой Чемберлен так восхищался) и вплоть до появления Великой хартии вольностей (Magna Charta), которую он считает неким вступлением германцев в исторический процесс — «периодом хаоса народов». И придает произошедшим на этом этапе изменениям кардинальное значение. Розенберг также принимает концепцию «хаоса народов», попутно благодаря Чемберлена за ее создание.

Если рассматривать эту концепцию, то суть вкратце в том, что со времен Римской империи, которая старательно расширялась, захватывая и подчиняя сопредельные территории, ее население стало состоять не только из потомственных римлян, чьи роды ведутся от самого начала римского государства, но и из многочисленных народов порабощенных территорий, а также приезжих. В результате получилось не строгое национальное государство, а огромная империя, состоящая из множества народов, со своими культурами, традициями, языками, которые, после выдачи гражданских прав всем свободным жителям Римской империи (не только патрициям, но и плебеям) смогли напрямую влиять на жизнь империи, вплоть до управления государством. Само собой, в такой ситуации начинается частичная ассимиляция прибывающих народностей, что с точки зрения расовой чистоты Чемберлена удовлетворить не может. И он, уже по смыслу повторяя тезис Гобино о гибели цивилизаций через вырождение, констатирует это как причину гибели Римской империи.

У Рима, согласно этой концепции, эстафетную палочку перехватывают Католическая Церковь и сам институт папства, который осуществляет уже идеологическую экспансию в Европу. Параллели между Римской империей и Католической Церковью Чемберлен проводит таким образом: если Римская империя держалась за определенный каркас гражданственности и государственности, в каком-то смысле преемственный республике (хоть и утративший, по мнению Чемберлена, свое истинное содержание), то Римская Католическая Церковь перенесла этот каркас из плоскости государственной в плоскость религиозную и идеологическую.

А широкая идеологическая экспансия позволяет проводить аналогии с римской экспансией военной.

Сам же этот расовый беспорядок, по мнению Чемберлена, переламливается принятием Великой хартии вольностей, которая знаменует собой подвижки по выходу из беспрекословного подчинения папской власти. Здесь уже в дело как раз и вступают германцы, чьей характерной чертой является способность и стремление к упорядочиванию всякого хаоса.

Но сам Чемберлен не может рассматривать данный процесс как чисто исторический и неизбежный, тем более, что он называет «хаос народов» вещью рукотворной (а не исторически объективной):

«Их родословная ведет к бессчетному числу отпущенных на свободу рабов из Африки и Азии, к мешанине различных италийских народов, к расселившимся повсюду среди них солдатским колониям из Бог знает каких стран, короче говоря, к искусственно созданному империей хаосу народов». Здесь Чемберлен говорит об итальянцах, но в данном случае важна именно подчеркнутая им мысль об искусственности «хаоса народов».

Поэтому, помимо исторических изысков и манипуляции с примерами исторических личностей (как уже упоминалось, Чемберлен отыгрывает тождество: «выдающиеся качества = наличие германской крови» в обе стороны, Розенберг с ним соглашается), которые мы оставим на совести автора, Чемберлен вводит и некое духовное обоснование сложившимся обстоятельствам.

Вводится концепция противостояния универсализма и национализма. Национализм, с точки зрения Чемберлена, как раз и символизирует германский дух с его концепцией «внешняя ограниченность, внутренняя безграничность», универсализм же — строго наоборот — это «внешняя безграничность, внутренняя ограниченность». Грубо говоря, пример империи, которая расширяется как государство и при этом требует от граждан отказа от каких-либо личных амбиций в пользу общего — это и есть образец универсализма, который Чемберлен считает скверной. А национализм декларирует ограничение государственной экспансии, но при этом гарантирует неограниченную свободу личности. В какой-то степени это является, в том числе, и ответом на расовый фатализм Гобино, который, как уже говорилось, провозглашает неизбежное расширение более развитых цивилизаций с их последующей ассимиляцией и вырождением.

Соответственно, любой универсализм является врагом германского духа, и только национализм гарантирует и порядок, и пышный расцвет искусства, и прогресс.

«В этой борьбе речь идет не о национальном светском государстве в противоположность универсальному церковному государству, но там, где мы встречаем универсализм, его неизбежным коррелятом будут антинационализм и антииндивидуализм. Совсем необязательно, чтобы это был сознательный универсализм, достаточно одной идеи, направленной на абсолютное, внешне безграничное. Так, например, последовательный социализм ведет к абсолютному государству. <…>

Действительно, социализм означает опасность для отдельных национальных государств, а также для принципа индивидуализма, но не для идеи государства. Он честно объявляет себя сторонником идеи интернационализма, но провозглашает суть не в растворении, но в сказочно осуществленной, заимствованной у машин, организации. В двух случаях наблюдается родство с Римом. Действительно, он представляет ту же католическую идею, что и Церковь, хоть и с другого конца».

И в рамках такого постулата неважно, что именно является проявлением антигерманизма и универсализма: Римская империя, Римская Католическая Церковь, социализм, интернационализм… Или, может, даже Евросоюз?

Недаром большинство правых партий в Европе также являются так называемыми евроскептиками, то есть противниками евроинтеграции и сторонниками национальных государств. Параллель в чем-то шаткая, но в целом текущую ситуацию с мультикультурализмом и потоком беженцев в Европу можно довольно легко уместить в рамки концепции «хаоса народов». Учитывая подчеркнутую рукотворность «хаоса» в построениях Чемберлена, имеет смысл даже рассматривать мультикультурализм как средство осмысленного создания «хаоса народов», к которому будет на втором шаге предложено «противоядие» в виде трудов уже известных расовых теоретиков и практиков. Не исключено, что концепция «хаоса народов» окажется как раз тем самым соусом, под которым блюдо нацистского реванша может быть слопано европейцами.

Или, быть может, сам мультикультурализм не так уж и плох, а просто неудачно сложились обстоятельства? Этот вопрос тоже стоит рассмотреть далее.

Обратная сторона мультикультурализма

Здесь стоит вернуться к самой сущности мультикультурализма и задаться вопросом: так ли он кристально чист на самом деле?

Вопрос далеко не праздный, поэтому необходимо зафиксировать, что сам по себе мультикультурализм гарантирует равенство людей разных культур, этносов, мировоззрений и религий (назовем их обобщенно «Другие»), но при этом не имеет никакой идеологической надстройки.

Если отжать воду благих деклараций, то в сухом итоге мы имеем систему, в которой подчеркивается равенство «Других» de jure, но de facto это юридическое равенство обосновывается неравенством фундаментальным. Проще говоря, «Другие» имеют равные права с исторически устоявшимся населением только за счет того, что они «Другие». В итоге, система межкультурных отношений, построенная на этом факторе, не может не вызывать реакцию со стороны исторически сложившегося населения национальных государств. В связи с этим складываются двойные стандарты: с одной стороны, равенство и мир на бумаге, с другой — скрытый рост ксенофобии и национализма в обществе, который уже проявляется вполне открыто, что особенно видно на примере ситуации с беженцами и реакцией в виде погромов и поджогов. Подобные мысли высказывает и Славой Жижек в своей статье «Либеральный мультикультурализм скрывает старое варварство» (в его статье термин «Другой» имеет примерно то же значение, что и здесь):

«Иными словами, мультикультурализм — это дезавуированная, превращенная самореференциальная форма расизма, «расизм с определенного расстояния» — он «уважает» идентичность Другого, рассматривая Другого как замкнутое «подлинное» сообщество, по отношению к которому он, мультикультуралист, поддерживает дистанцию, отражающую его привилегированную всеобщую позицию. Мультикультурализм — это расизм, который освобождается от всякого положительного содержания (мультикультуралист — это не открытый расист, он не противопоставляет Другому особенные ценности своей культуры), но тем не менее сохраняет эту позицию как привилегированное пустое место всеобщности, с которого он может давать оценку совершенно иным особым культурам — уважение мультикультуралиста к особости Другого и есть форма утверждения собственного превосходства».

В итоге, как уже говорилось ранее, Европа оказывается в вилке между выбором из двух зол, которые по факту «оба хуже»: либо фашизм старого образца, уже знакомый нам по первой половине XX века и призванный собрать обломки, доставшиеся от взрыва, порожденного мультикультурализмом; либо фашизм мягкий, в виде мультикультурализма, который будет вызревать и действовать за ширмой юридического и медийного благолепия. Всё это невольно наводит на мысли о мультикультурализме как о грандиозной задумке, предваряющей возвращение фашистов на мировую арену, который если уж и провалится (а он, в каком-то смысле и обязан провалиться), то всё равно все останутся в выигрыше. И какой выбор ни делай из этих двух вариантов, всё равно эти две ниточки рано или поздно приведут в один центр. В каком-то смысле это также пересекается с мыслями Славоя Жижека, высказанными им в книге «Интерпассивность. Желание: Влечение. Мульткультурализм», которыми хотелось бы закончить эту часть статьи:

«…сегодняшний правый интеллектуал — это плут, конформист, который обращается к факту существования данного порядка как к доводу в его пользу и высмеивает левых за их «утопические» планы, которые обязательно ведут к тоталитарной или анархической катастрофе, тогда как левый интеллектуал — это дурак, придворный шут, который публично разоблачает ложь существующего порядка, но в каком-то смысле социально-политическая действенность его речи приостановлена. После падения социализма плут стал неоконсервативным защитником свободного рынка, который безжалостно отвергает все формы социальной солидарности как вредную сентиментальность, тогда как дурак — это мультикультуралистский «радикальный» социальный критик, который со своими смехотворными процедурами, нацеленными на «ниспровержение» существующего порядка, в действительности дополняет его».

Заключение

Сама расовая теория как идея фундаментального человеческого неравенства, помимо разделения рас на угодные и неугодные, таит в себе и второе дно. У каждого из рассмотренных авторов неоднократно противопоставляются аристократия и чернь, невзирая на их «единокровное» происхождение. Таким образом, народ, заглотивший наживку расизма и ксенофобии, садится на крючок умелых аристократов и даже в своем государстве с расовой чистотой остается рабом, а не становится господином.

Конечно же, особое внимание в вопросе мультикультурализма и расовых теорий уделяется именно Европе как геополитическому субъекту, собственно для которого эти расовые теории писались и где мы сейчас наблюдаем процесс постепенной фашизации.

Может возникнуть вопрос: а какое нам дело до процессов в Европе, если мы живем в России, которой эти расовые теории чужды и овладевают умами лишь полумаргинальной несмышленой молодежи? Ответом может послужить один из трендов в высказываниях западных СМИ, которые можно объединить в группу «Образ России как фашистского государства». Западные СМИ ловко проводят параллели между российским обществом, где очевидна устойчивая приверженность большинства выработанным отечественной культурой ценностям, и европейскими правыми партиями. (Которые, по удачному стечению обстоятельств, еще и выступают в поддержку России на мировой арене.)

«Сличение» идет по таким параметрам, как поддержка традиционных семейных ценностей, неприятие ЛГБТ, отсутствие мультикультурализма и т. д. Делается же это не в последнюю очередь для того, чтобы невольно втиснуть и Россию как образ в ту самую «вилку выбора из двух зол», чтобы выбор казался безальтернативным.

Однако Россия как раз и является примером альтернативного выбора, примером того, как можно жить в одном государстве, сохранять традиционные ценности, уважать культуру других этносов, при этом не скатываясь ни в «домостроевский» фундаментализм, ни в безрассудную оргию ЛГБТ и постмодернистской бессмыслицы.

И именно многовековой опыт России (в понимании расширительном — как Российской Империи и Советского Союза) сводит на нет все концепции расовых теорий. Этот опыт является бесценным. Можно сказать, что именно в эпоху СССР была реализована парадигма симфонии народов, проживавших на одной территории и делающих общее дело — строящих великое будущее, при этом не изобретающих никаких расовых теорий, планов господства и не вынашивающих агрессивных планов в отношении соседних государств. Данный опыт с каждым днем становится всё актуальнее в условиях протекающего краха Модерна, смыслового исчерпания и набирающей обороты фашизации западного мира.

Только переосмысление отечественного опыта и дополнение его новым содержанием поможет нам ответить на этот поистине грандиозный вызов Истории.

Размышления читателей о статьях газеты

Тупиковость технологизма без развития «человеческого фактора»

Отклик на статью «Ограничения технологизма», опубликованную в № 167 от 2 марта 2016 г., рубрика Классическая война

Сергей Кайсин

При ознакомлении с проблемами современных ВПК невольно вспоминается пример создания танка Т-34, который соответствовал не только всем военным требованиям, но и был относительно дешев. И если немецкие предприятия выпускали в лучшие свои времена до 400 «Пантер», то советский ВПК уже в 1942 году выпускал в месяц более 1000 танков. То есть советская власть побеждала не только на полях классической войны, но и войны экономической, инженерной, стратегической. И это, как мне кажется, отличный пример «асимметричного ответа». Неясно насколько современный вектор технологизма навязан российскому ВПК, или же сам ВПК в силу причин последовал этому вектору, но совершенно понятно, что такие «асимметричные» ответы необходимы. Вопрос в том, кто будет давать такие ответы.

Одно дело — инженер советского государства, которое выдвигало на передний план самых способных, и другое дело — инженер современной России, с ее проблемами социальных перегородок, разрушения образования, а главное внутреннего ощущения вторичности по отношению к Западу. То есть на первый план выступает так называемый «человеческий фактор». И если в СССР этим фактором занимались, и собственно он и стоял во главу угла, то в наших современных реалиях общества потребления человек- это сущность, которая не только не развивается, но по существу выводится за скобки развития. Непонятно только одно, почему сторонники технологизма, ратующие за уменьшение в военной сфере влияния фактора неразвивающего человека, забывают о том, что, в конце концов, такой неразвивающийся человек будет не способен развивать и сами высокие военные технологии?

При гипотетическом столкновении высокотехнологичных армий, коими на сегодня являются армии РФ и США, ресурсы высокотехнологичного оружия будут исчерпаны максимум через 3 месяца. А значит, как утверждает автор, армии будут вынуждены перейди к предыдущим поколениям вооружения. То есть война приобретет характер военных действий 40–50 годов прошлого века.

Здесь хочется задаться вопросом — не был ли выбранный путь технологизма по своим итогам тупиковым? Что человечество, по меньшей мере в военной сфере, выводит какую-то странную петлю, которая длится уже 60–70 лет? Может эта петля «вообще» подтверждает порочность перекоса развития в сторону технологий?

Вернемся же ко второй стадии новой гипотетической войны. Автор, на примере Донбасса, верно указывает на такой важнейший фактор победы в такой войне, как воинский дух. Но, вспомнив массовое добровольное вступление советских граждан в ряды Советской Армии в июне 1941 года, и сопоставив с беженцами «пляжного вида» из Донбасса в 2014 году, невольно зарождается скептицизм в воинском качестве современного российского человека. Какой может быть воинский дух у потребителя, который лишен не только развития, но и важнейшей духовной основы — платформы ценностей и идеалов? Конечно, президент РФ Путин объявило о патриотизме, о любви к Родине, как новой национальной идее. Но как укладываются в образ Родины вопиющая социальная несправедливость и всеобщая разобщенность? Как образ больной матери, без диагноза болезни и предписания необходимых мер лечения, подвигнет современного человека не бежать от одра больной, а бороться до последнего за ее жизнь и выздоровление?

Как вариант выхода из этой ловушки технологизма может стать упоминаемый вскользь автором сверхреволюционный прорыв — создание оружия на новых физических принципах. Опять же возникает вопрос: кто совершит этот прорыв и станет обладателем нового оружия? США, из-за всех сил пытающегося сохранить мировую гегемонию? В таком случае, ни нашей стране, ни всему миру ничего хорошего ждать не приходится. Если же Россия станет обладателем такого оружия, что она станет делать? Будет единственным обладателем, или же поделиться новоизобретенным оружием с мировыми партнерами, для сохранения мирового баланса? Если Россия останется единственным обладателем, где гарантии, что у части нашей элиты не возникнет искушение определенного свойства? Ведь мы же не развиваем человека, так что человек элиты вполне захочет прельстится, и осуществить все возможности этого оружия.

То есть, если продолжать развитие технологизма в любом направлении, везде натыкаешься на тот самый вопрос нового человека. А в максимуме — нового жизнеустройства. Сможет ли, и захочет ли Россия дать свой главный «асимметричный» ответ на этот проклятый вопрос?

Мультикультурализм и интернационализм — две большие разницы

Отклик на статью «Идея фундаментального неравенства. От нацистской «классики» — к актуальности — 2», опубликованную в № 167 от 2 марта 2016 г., рубрика Война идей

Инна Астафурова

Мультикультурализм… Интернационализм… Национализм… Космополитизм… «Плавильный котел»… Существует немало понятий, касающихся национального вопроса и отношения к разным культурам. Зачастую люди плохо в них разбираются, совершают подмену одного понятия другим. Недавно мы проводили у нас в Ростове показ фильма «Фашизм-реваншизм». После сеанса состоялось его обсуждение. Говорили о многом, в том числе о мультикультурализме. Одна зрительница высказала мысль, что мультикультурализм и интернационализм — это, по сути, одно и то же. Меня до крайности удивила такая точка зрения, тем более она прозвучала из уст пожилого образованного человека. Не знаю, действительно ли эта женщина так считает или намеренно совершает подмену понятий…

Тут же одна молодая девушка из зала зачитала из Википедии определения мультикультурализма и интернационализма. Из этих определений она почему-то сделала вывод, что мультикультурализм и интернационализм и вправду одно и то же, разве что интернационализм «несколько шире».

Я, конечно, не смолчала и высказала свою точку зрения.

По моему мнению, мультикультурализм отличается от интернационализма примерно так же, как дружба отличается от толерантности. Интернационализм — это дружба народов, у которых есть общие гуманистические идеалы, общее видение человеческого блага. При наличии этих общих идеалов разные культуры не входят в противоречие друг с другом, а, напротив, служат общему делу, органично дополняя и обогащая друг друга.

А мультикультурализм — это сборная солянка несмешивающихся культур, ничем не объединенных. И пусть тысячу раз будут произнесены слова о равноправии этих культур — на деле рано или поздно конфликт окажется неизбежен, ведь идейных и ценностных точек соприкосновения нет.

Тут, думаю, в качестве контраргумента многие начнут приводить в пример Канаду. Но, во-первых, и в Канаде с мультикультурализмом всё тоже не так уж радужно. А, во-вторых, канадский мультикультурализм складывался в силу определенных исторических и геополитических условий, которые ни в коей мере нельзя сравнивать с условиями европейскими. Да и, по-большому счету, канадский мультикультурализм не может называться мультикультурализмом в полном смысле этого слова. Всего 2 родственные христианские европейские (английская и французская) культуры — какое уж тут «мульти»?

Другое дело Европа с наплывом эмигрантов из арабского мира. И вот там мы как раз наблюдаем пример оглушительного краха политики мультикультурализма. Европейское общество расколото: одна его часть продолжает поддерживать мультикультурализм и выступает за толерантное отношение к мигрантам и их образу жизни. Другая же часть настроена резко против беженцев, считая, что они подрывают национальную культуру да и просто являются постоянной угрозой безопасности — и эта часть европейского общества возрастает и становится всё более радикальной.

С другой стороны, в среде мигрантов тоже усиливаются радикальные настроения. Приезжие вовсе не намерены «подстраиваться» под образ жизни коренного населения: у них своя история и культура, свои традиции, от которых они не собираются отказываться, — да ведь и сама политика мультикультурализма такого отказа от них не требовала, а, напротив, выступала за сохранение культурных различий.

В результате мирного существования не выходит. Европейские правительства не справляются с ситуацией (а хотят ли они по-настоящему с ней справиться?). Благая концепция равноправия культур в Европе по факту превратилась во всё возрастающую взаимную вражду культур и народов.

Но, кроме вышесказанного, мне всегда виделась в мультикультурализме что-то более глубинное и изначально порочное. Яснее понять и сформулировать в словах эту порочность мне помогла статья Андрея Лавренчука «Современное идейное наполнение межэтнических отношений на Западе. Мультикультурализм».

Корень проблемы, я считаю, в изначально неверном посыле «толерантного отношения» к людям иной культуры. Ведь, в сущности, вся политика мультикультурализма базируется на идее толерантности.

Толерантность дословно переводится как терпимость. Т. е. я терпимо отношусь ко всем народам и культурам. Но, если вдуматься, это предполагает, что я изначально считаю себя главным, и именно с высоты этой позиции решаю побыть «терпимым» к другим. Правила, в любом случае, устанавливаю я. Мультикультурализм — это тоже МОЁ правило, которому «другие» обязаны подчиниться. Но эти «другие» не могут не чувствовать такого к себе отношения. Устраивает ли их положение вещей, когда их «терпят», причем непонятно, до какого времени будут «терпеть»? Очевидно, что нет. В ответ на неявное, прикрытое красивыми словами («диалог культур», «мультикультурализм» и т. п.) высокомерие «европейской расы» мигранты как бы говорят: «Вы сами позвали нас к себе на правах равных. С чего вы взяли, что вы главные? Мы будем жить так, как мы хотим. И мы сами будем устанавливать правила». Проявления радикализма со стороны населения бывших колоний, приехавших в «метрополии», растут, что в ответ порождает радикализацию европейского автохтонного населения. Круг замыкается.

Конечно, я не ставлю целью обвинить во всём только коренное население. Я лишь хочу обратить внимание на то, что понятие мультикультурализма вовсе не так позитивно, как кажется на первый взгляд — в нём есть «подводная часть айсберга». Именно эта часть позволяет легко перейти от «диалога культур» к взаимной ненависти.

Господствующий в XIX веке европоцентризм никуда не делся. Он просто хорошо научился прятаться за разными красивыми словами, одно из которых «мультикультурализм». Но рано или поздно маска спадет — и мы видим, как она уже спадает. А под маской оказывается искаженное ненавистью лицо. Оно так долго вынуждено было заворачивать в красивые обёртки свою жажду господства. Оно устало от этой маскировки и очень хочет показать себя «во всей красе».

Что можно противопоставить этому звериному оскалу? Я считаю, что гуманизм и интернационализм: развитие всех народов при их объединении общими смыслами и идеалами — разумеется, без стирания национальных отличий. Это осуществлялось в СССР — возможно, не идеально, но в целом хорошо. Ведь, действительно, была дружба народов — даже в позднем СССР. Помню, как в середине 80-х я лечилась во всесоюзном детском санатории «Жемчужина России», где были дети со всех республик Советского Союза: из Средней Азии, с Кавказа, из Прибалтики, из Украины и Беларуси. Нам и в голову не приходило относиться друг к другу толерантно. Мы просто дружили.

Память об этой дружбе ещё не умерла.

И подтверждение этому я в очередной раз увидела на обсуждении фильма «Фашизм-реваншизм». Несмотря на то, что, как я уже писала в начале, некоторые путают такие разные понятия, как «мультикультурализм» и «интернационализм», большинство людей понимает, чем дружба отличается от толерантности. И на возглас одной девушки из зала: «Ну и куда же делся этот интернационализм, который был в СССР?», встал парень лет 35-ти и очень просто сказал: «А никуда он не делся. Он есть в нас».