Вацетис — Главком Республики

Он каждого подробно расспрашивал о службе, об успехах. Наконец подошел к нашей группе. На правом фланге группы стояли трое, о которых начальство хлопотало через тетушек, кумушек, кузин и военного министра о причислении к Генеральному штабу, хотя у них не хватало до 10 баллов по 0,2 или 0,3.

Сухомлинов докладывал:

— Ваше императорское величество, эти не могли быть причислены к Генеральному штабу, так как у них до 10 баллов недостает по одной сотой.

А Мышлаевский поправил Сухомлинова:

— У них не хватает по одной десятой, — уличая военного министра в неточном докладе.

Сухомлинов отпарировал:

— Даже по одной десятой, — и злобно взглянул на начальника Генерального штаба.

Во время этого диалога Николай посматривал на тех трех и сказал:

— Хорошо.

Со мной он поговорил минуты две-три, расспрашивая о прохождении службы.

— Ну, дай бог успеха, — сказал и продвинулся к моему товарищу.

Эта маленькая встреча с могущественным монархом величайшей империи на меня произвела крайне игривое настроение. Мне почему-то пришла мысль, что если бы в этот зал зашел бы прохожий, то он обратился бы к Николаю II с просьбой сказать, не знает ли он, как увидеть императора всероссийского, короля польского, великого князя финляндского и пр., пр….

Мне Николай II показался человеком ограниченных умственных способностей, непроницаемым.

Вечером того же дня в академии был обед окончивших дополнительный курс с участием академического начальства и профессоров. Обед начался в 8 часов вечера и затянулся до 6 часов утра. Не знаю почему, но в начале обеда у меня было ужасно скверное настроение. На меня произвел скверное впечатление этот торг с одной десятой и сотой. Мне что-то было обидно.

Среди окончивших сорок процентов были гвардейцы. Гвардейцы добились незадолго до этого особых привилегий, а именно: в Петербургском округе в Генеральном штабе служат только гвардейцы, офицеры Генерального штаба петербургского округа носят особые отличия на погонах. Это свидетельствовало, что в высших сферах начинают выдвигать гвардейцев в ущерб армейцам. Все преимущества были на стороне гвардии.

Под влиянием подобных размышлений я в уме сделал набросок речи, которую озаглавил: не заграждайте рта у вала молотящего. В ярких красках я обрисовал угнетенность и безрадостное положение армии, оторванность ее от центра и от народа. Указал, что сердце народное должно биться в унисон с сердцем его армии, а не гвардии, которая служит для опоры реакции. Указал, что в Маньчжурию не был послан ни один гвардейский полк. Указал, что гвардия не имеет никаких нравственных преимуществ, что вал молотящий — это армия.

Моя речь была выслушана с чрезвычайным вниманием. По мере того, как я развивал свою тему, я сам взволновался и пример за примером сыпал для подтверждения доводов. Но того, что случилось после окончания речи, я не ожидал. Когда я громовым голосом заявил, что если армия не будет выведена из состояния заброшенности и оторванности от трудовых масс, то нас ожидает катастрофа на европейской войне, мы должны восстановить честь нашего оружия, эти мои слова вызвали овацию, меня подхватили на руки и начали качать. После этой речи я стал центральной фигурой на этом торжестве. Один из профессоров подхватил меня под руку и вывел в другую комнату, расцеловал меня и говорит:

— Благодарю, благодарю, видите, у меня слезы льются, я сам революционер. Мы о вас еще услышим, нельзя обижать армию. Что такое гвардия? Это веселая компания, она оторвалась от народной массы.

Другой профессор подошел ко мне и говорит:

— Кто мог подумать, что вы такой смелый оратор, ведь то, что вы говорили, все сознают, но только не смеют высказать…»{23}

Вне сомнения, нехватка проходного балла для причисления к Генеральному штабу И.И. Вацетиса весьма огорчила. В своих воспоминаниях он говорит, что ему было очень тяжело и обидно. Однако в другом месте он утверждает, что не очень-то и хотел быть на штабной работе: «…Я задавал себе вопрос: «Что же дальше?». Я мог удовлетвориться служебной карьерой и с этой целью отдаться целиком службе. Но в течение лета 1909 года в штабе 45-й дивизии я увидел, что штабная жизнь меня удовлетворить не может: она слишком шаблонная, она обрекла офицера Генерального штаба на пожизненную должность писаря. Что же касается строевой службы, то она гораздо разнообразнее и интереснее, но если заняться исключительно ею, то тоже в конце концов чувствуется скука, неудовлетворенность.

Мне предстояло с осени 1909 года прокомандовать ротой три года, а затем быть командиром батальона, бригады, дивизии и т.д. в зависимости от того, как повезет. Вернее всего, что я, если бы не было войны, успел бы добраться до должности командира корпуса. Однако эта должность меня не удовлетворяла.

К осени 1909 года у меня составился определенный план на будущее. Мне было 36 лет, значит, до предельного возраста оставалось лет 20–25. Я постановил в принципе: до 50-летнего возраста служить в строю, а потом перейти на военно-ученую должность профессора на кафедру в Академии Генерального штаба. Значит, книги бросать нельзя, надо учиться дальше.

Для изучения я избрал две эпохи, первая — войны Петра Великого, вторая — войны Наполеона после 1812 года, то есть после изгнания из России. Изучение эпохи Петра Великого давало мне возможность ознакомиться с условиями ведения большой войны на территории европейской России, а изучение войн Наполеона — ознакомиться с ведением боевых действий на территории Западной Европы. В обоих случаях действия Петра Великого и Наполеона дают первокласснейшие образцы стратегии и военно-организаторского опыта в обширнейшем смысле.

Весь цикл войн обеих эпох я проштудировал и законспектировал в течение 1910–1913 годов. В то же время, изучая эти войны, я выступал с лекциями о наиболее поучительных эпизодах из них в гарнизонных собраниях в Вильно, Ковно, Гродно, Двинске и Витебске. Конечно, конкретной целью моих лекций было написать фундаментальный труд по военной философии и представить его в качестве диссертации на соискание звания профессора военной философии. Другими словами, я задался целью заполнить весьма существенный пробел в программе академии Генерального штаба, в которой военная философия отсутствовала. Я задался целью создать в академии кафедру военной философии.

Цель весьма почтенная, но крайне достижимая в отсталом монархическом государстве, какой была Россия, где философия войны исчерпывалась коротко и ясно — сражаться «за веру, царя и отечество».

К началу 1914 года мои занятия весьма значительно продвинулись вперед. Но война прекратила мои кабинетные занятия и раскрыла передо мною совершенно неведомую книгу, — в ней заключалась настоящая война, на которую я собирался бросить философский взгляд, чтобы найти в ней место среди мировых явлений человечества»{24}.

После окончания Академии Генерального штаба служба И.И. Вацетиса протекала следующим образом. Все лето 1909 г. он провел при штабе 45-й пехотной дивизии, стоявшей лагерем недалеко от Риги. Там Иоаким Иоакимович в порядке стажировки исполнял обязанности офицера Генерального штаба, проделав большую работу по разработке заданий частям дивизии на предстоящих маневрах. Здесь Вацетис впервые в крупном масштабе убедился в том, что точно и полно воплотить запланированное в жизнь — это большое искусство со стороны командиров и штабов, обусловленное наличием у них необходимого опыта.

«Маневр был разработан мною очень тщательно. Все было бы очень хорошо, если бы не напутали мои расчеты некоторые старшие начальники, которые совершенно не соблюдали расчет времени. К полудню все части должны были уже переправиться на левый берег, но некоторые опоздали, некоторые столкнулись у места переправы… В общем, маневр не получился, и командир корпуса рассердился и уехал.

Вот этот первый случай. Который навел меня на мысль, что теоретический расчет и практическое исполнение его не всегда плотно смыкаются, между ними остается скрытая для неопытного глаза пропасть, для заравнивания которой необходим… опыт.

Кроме того, на этих маневрах я познакомился близко с высшим начальством и убедился тогда, что характер, знания и опытность играют главную роль в практическом деле, а не красивые слова и громкие приказы»{25}. 

После указанных учений И.И. Вацетис возвратился в Ковно, в свой ставший ему родным 3-й крепостной полк, где получил под свое начало 4-ю роту, которой командовал до августа 1910 г., до расформирования крепостных полков. После этого он был переведен в 100-й Островский пехотный полк, где возглавил учебную команду. Этот полк дислоцировался в г. Витебске. Ежегодно на время крупных маневров Вацетиса прикомандировывали к штабу 25-й пехотной дивизии на должность офицера Генерального штаба, а в 1912 г. он на маневрах исполнял должность начальника штаба дивизии. Несколько месяцев Иоаким Иоакимович исполнял обязанности штаб-офицера для особых поручений при штабе 20-го армейского корпуса. В 1911 г. он был награжден орденом Св. Анны 3-й степени.

В 1912 г. после маневров Вацетис был произведен в подполковники и назначен в Гродно в 102-й Вятский пехотный полк на должность командира батальона. Заметим, что чин подполковника он получил на 21-м году военной службы. В этой должности И.И. Вацетис встретил Первую мировую войну.

Здесь уместно сказать, что в годы Гражданской войны выпускники Академии Генерального штаба 1909 г. служили в составе обеих воюющих сторон. В Красной Армии некоторые из них занимали крупные командные и штабные должности. Правда, кроме И.И. Вацетиса, из выпускников этого года до должности командующего фронтом никто не дослужился, а вот армиями, их штабами, а также штабами дивизий они руководили. Приведем несколько примеров карьеры однокашников Иоакима Иоакимовича в рядах Рабоче-крестьянской Красной Армии.

АЛЕКСЕЕВ Константин Васильевич, полковник старой армии. В роли начальника штаба формировал 2-ю Тверскую пехотную дивизию (июль — август 1918 г.).

БЕЛОЙ Александр Сергеевич, полковник старой армии. В годы Гражданской войны был начальником штаба 4-й армии, командовал 3-й армией Западного фронта и 4-й армией Южного фронта. После Гражданской войны на преподавательской работе в военно-учебных заведениях РККА, в том числе в Академии Генерального штаба. Имел воинское звание «комбриг». Арестован в марте 1938 г., расстрелян в мае того же года. Реабилитирован в 1959 г.

БЕСЯДОВСКИЙ Константин Иванович, полковник старой армии. В годы Гражданской войны служил в Полевом штабе РВСР в должности помощника Организационного управления и Центрального управления военных сообщений. В октябре 1920 г. подвергался аресту по подозрению в антисоветской деятельности, однако без суда был отпущен. После Гражданской войны работал преподавателем Военной академии РККА В феврале 1931 г. подвергся аресту по делу «Весна». Был приговорен к пяти годам ИТЛ. В июле 1934 г. досрочно освобожден. В том же году назначен преподавателем военной кафедры Московской консерватории, Умер от кровоизлияния в мозг в январе 1935 г.

ГЛАГОЛЕВ Василий Павлович, полковник старой армии. В годы Гражданской войны — военный руководитель Курского губвоенкомата, начальник 1-й Курской пехотной дивизии, командующий Резервной армией, начальник штаба Украинского фронта, командующий 6, 16 и 10-й армиями, начальник 11-й и 12-й кавалерийских дивизий. После Гражданской войны на различных должностях в штабах военных округов и в центральном аппарате. Последняя должность — сотрудник Разведывательного управления РККА. Имел воинское звание «комбриг». Арестован в декабре 1937 г., расстрелян в марте 1938 г. Реабилитирован в 1957 г.

ДЬЯКОВ Владимир Авраамович, полковник старой армии. В годы Гражданской войны занимал должности в органах военных сообщений (ВОСО) — помощник начальника ВОСО штаба Западного фронта, начальник ВОСО штаба 16-й армии и штаба Западного фронта. После Гражданской войны — преподаватель Военной академии имени М.В. Фрунзе. Имел воинское звание «комбриг». Арестован в ноябре 1937 г., расстрелян в апреле 1938 г. Реабилитирован в 1956 г.

ОКЕРМАН Виктор Вильгельмович, полковник старой армии. В годы Гражданской войны был первым начальником штаба 1-й стрелковой дивизии войск Между озерного района (ноябрь 1918 г. — февраль 1919 г.).

Кроме названных лиц, выпускники академии 1909 г. — однокашники И.И. Вацетиса служили в Красной Армии, в большинстве своем добровольно: полковники старой армии — С.Д. Григорьев, О.Г Дитц, М.С. Михалькевич, В.В. Новиков, Е.Н. Ригельман, И.В. Яцко; подполковники — Ф.Ф. Андреев, В.М. Гуков, С.Г. Бежанов-Сакварелидзе и др.

Выпускники 1909 г. служили и в белой армии. Обратившись к «Биографическому справочнику» Н. Рутыча, находим там их краткие биографии. Приведем некоторые из них.

БАБКИН Александр Иванович, генерал-майор. С 1912 г. — старший адъютант штаба казачьей сводной дивизии, затем на такой же должности в штабе 20-го армейского корпуса. В 1917 г. — начальник штаба б-й кавалерийской дивизии. После этого исполнял должность начальника штаба Войска Донского. В 1919 г. — начальник 2-й Донской казачьей дивизии. В конце 1920 г. назначен директором 2-го Донского кадетского корпуса. В эмиграции находился во Франции, Канаде. Умер в 1974 г.

БЕЛОГОРЦЕВ Владимир Федорович, генерал-майор. После окончания академии назначен старшим адъютантом штаба 4-й Сибирской стрелковой дивизии. Затем был обер-офицером для поручений при штабе 3-го Кавказского корпуса. В годы Первой мировой войны — и.д. начальника штаба 7-й и 24-й пехотных дивизий. В начале 1917 г. назначен командиром 150-го Таманского, а затем 149-го Черноморского пехотных полков. Принимал участие в формировании белоказачьих частей на территории Терского казачьего войска. В 1919 г. — начальник 2-й Терской пластунской бригады, в 1920 г. — начальник штаба Терского казачьего войска. В эмиграции жил в Сербии, Франции. Умер в 1955 г.

БРЕДОВ Федор Эмильевич, генерал-майор. После академии командовал ротой в лейб-гвардии Финляндском полку С 1912 г. — помощник старшего адъютанта Иркутского военного округа. В начале 1915 г. — и.д. начальника штаба 8-й пехотной дивизии. С августа 1915 г. в плену В годы Гражданской войны — начальник штаба Дроздовской дивизии, начальник штаба 11-го армейского корпуса. В эмиграции жил в Турции, Болгарии, Сербии, Австрии США. Умер в 1959 г.

ГЕОРГИЕВИЧ Михаил Миланович, генерал-майор. В годы Первой мировой войны — начальник штаба 12-й кавалерийской дивизии (командир дивизии — генерал Маннергейм), начальник штаба гарнизона на острове Эзель. Тяжелораненым попал в плен к немцам. Летом 1918 г. из плена бежал. В Добровольческой армии — начальник штаба 1-й конной дивизии и 4-го кавалерийского корпуса. В эмиграции жил в Турции, Болгарии, Сербии, Германии, Австралии. Умер в 1969 г.

КЕЛЬЧЕВСКИЙ Анатолий Киприанович, генерал-лейтенант. Накануне Первой мировой войны — заведующий обучающимися, а затем профессор Николаевской академии Генерального штаба. С конца 1915 г. — генерал-квартирмейстер штаба 9-й армии. С сентября 1917 г. — командующий 9-й армией Румынского фронта. В годы Гражданской войны — начальник штаба группы войск генерала Мамонтова. В 1919–1920 гг. — начальник штаба Донской армии, штаба Донского корпуса (в Крыму). Генералом Врангелем отрешен от должности. В эмиграции жил в Германии. Умер в 1923 г.

МАЛЕВАНОВ Владимир Львович, генерал-майор. Накануне Первой мировой войны служил старшим адъютантом 27-й пехотной дивизии. В годы Первой мировой войны — начальник штаба 26-й пехотной дивизии. В годы Гражданской войны — генерал для поручений в Кавказской армии. В эмиграции жил в Сербии, Франции, США. Умер в 1961 г.

ПОТОЦКИЙ Дмитрий Николаевич, генерал-майор. В годы Первой мировой войны — командир 25-го Донского казачьего полка, командир бригады 4-й Донской казачьей дивизии. В годы Гражданской войны — командующий Ростовским округом, председатель комиссии по вопросу о военнопленных, уполномоченный Общества Красного Креста в Германии, военный агент (атташе) в королевстве Сербии и Хорватии. В эмиграции жил в Сербии, Франции, США. Умер в 1949 г.

В РЯДАХ ЛАТЫШСКИХ СТРЕЛКОВ

Первая мировая война втянула в орбиту своих действий десяток больших и малых стран и народов. Как известно, эта война была порождением отношений, которые к тому времени сложились между ведущими странами в мире и, в частности, в Европе. Речь шла об очередном переделе зон и сфер влияния, за колонии и рынки сбыта. В основном это противоборство происходило между Англией и Германией, а также между Германией и Россией. Именно столкновение интересов этих великих держав и определило направленность действий двух противоборствующих сторон — Германии, Австро-Венгрии с примкнувшей к ним Италией, и Тройственным Союзом (Антантой) в составе Англии, Франции и России.

В качестве главного инициатора войны выступала Германия. А поводом для нее послужило покушение на наследника австро-венгерского престола Франца-Фердинанда в столице Боснии — г. Сараеве, предпринятое 28 июня 1914 г. сербскими националистами. После убийства Франца-Фердинанда Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Вооруженные силы России в связи с событиями на Балканах стали приводиться в повышенную боевую готовность. Воспользовавшись этим в качестве повода, спустя три дня Германия объявила войну России. Прошло еще три дня, и Германия уже в состоянии войны с Францией. Англия также вступает в войну. Так началась Первая мировая война, в которую будут вовлечены и другие государства: в августе 1914 г. на стороне Англии, России и Франции выступит Япония, в конце октября того же года к германо-австро-венгерскому блоку присоединится Турция. Отколовшись от союза с Германией, в мае 1915 г. к странам Антанты примкнет Италия. В апреле 1917 г. на стороне Антанты выступят США (тогда они именовались САСШ — Северо-Американские Соединенные Штаты).

Начавшаяся война тяжело отразилась как на центральных районах России, так и на ее окраинах. В частности, на экономике Латвии. Испытывали серьезные трудности промышленные предприятия Риги и других крупных латвийских городов. Блокада германским флотом торговых путей подрывала морскую внешнюю торговлю, а железные дороги были предельно загружены воинскими перевозками. Ухудшилось материальное состояние трудящихся — многие предприятия прекратили работу совсем или же значительно сократили объем производства. Безработными стали портовые и строительные рабочие, рабочие лесопильных, пивоваренных и спирто-водочных заводов. При этом быстро росли цены на продукты и товары широкого потребления. В народе зрело недовольство.

Первую мировую войну, как уже упоминалось, подполковник И.И. Вацетис встретил в Гродно в должности командира 4-го батальона 102-го Вятского пехотного полка. В своих воспоминаниях Иоаким Иоакимович так описывает первые недели и месяцы боевых действий, настроения и мысли свои, а также офицеров и солдат полка: «Когда узнали о войне, у большинства стала ясна конечная цель назначения. Я же как-то раздвоился. Ведь затаенной целью моей жизни, моих стремлений являлось найти возможность улучшить горемычное житье-бытье бедных людей. Для этой цели, пожертвовав почти личной жизнью, я учился и шел вперед, все выше и выше. Одно время меня занимала мысль выйти в отставку и стать членом Государственной думы. Это было после 1912 года. Но как это сделать, научить никто не мог. Теперь же предстоит идти на войну и стать игрушкой случайности, подвергнуть жизнь и все затаенные цели моей тяжелой, трудовой жизни риску погибнуть, как погибают сотни и тысячи других.

Когда я увидел, что наше военное министерство формирует XII армию, для меня стало ясно, что война на этот раз станет общенародным делом в противоположность прежним кабинетным и ведомственным войнам. Передовые люди в армии это понимали и с нетерпением ждали преобразования государственного аппарата, ибо для нас было ясно, что вооруженный народ в конце концов совершит это силой.

На позициях мы часто обсуждали этот вопрос, и до нас доходили отголоски глухой борьбы между Государственной думой и бюрократией. Этими вопросами интересовались не только офицеры, но и солдаты, в особенности сознательно относились попавшие по мобилизации рабочие элементы. Я был поражен, с каким спокойствием и знанием солдаты из рабочих обсуждали этот вопрос и с каким самоотвержением и храбростью они исполняли свой солдатский долг, умирая в боях в первых рядах. У меня в батальоне были рабочие — специалисты, на них я больше всего полагался в критические минуты.

Солдаты из деревенских жителей начали прозревать только после того, как побывали в Германии. Там они увидели богатство и порядок. Такие солдаты задавали откровенно вопросы мне: «За что мы воюем?» У меня установились с моими солдатами близкие, товарищеские отношения, они меня любили, доверяли мне и выручали из бедственного положения. Я, со своей стороны, старался беречь их в бою и заботился об их здоровье и об их домашних. И могу утвердительно сказать, что такие отношения нисколько не вредили дисциплине. Наоборот, мой батальон был самым боевым, гораздо лучше других…»{26}

Батальон и его командир И.И. Вацетис сражались мужественно и умело. В своих воспоминаниях Иоаким Иоакимович приводит такой пример: «…2 ноября (1914 г. — Н.Ч.) за Варшавой, западнее Красновице, германская кавалерийская дивизия атаковала наш полк внезапно с тыла и сбросила с позиции 1, 2, 3-й батальоны и бывшие при полку две батареи. Мой же батальон остался на позиции, несмотря на то, что (до) этого боролся с немецкой конницей, при которой были две легкие и одна тяжелая батареи. Германцы не могли заставить мой батальон покинуть позиции, несмотря на то, что этого им очень хотелось, так как я занимал позицию, прикрывавшую фланг нашей дивизии.

Мой батальон был окружен с трех сторон спешенной конницей и с двух сторон подвергался перекрестному огню артиллерии. Только тогда, когда на помощь немецкой коннице направилась пехота, я отдал приказ прорваться к соседнему полку нашей же дивизии. Во время этого прорыва я был ранен ружейной пулей, пробившей мне насквозь сустав правого колена, но продолжал командовать своим батальоном.

Вслед нам германцы бросили в атаку два эскадрона, но они были нами расстреляны, а германскую военную батарею, участвовавшую в этой атаке и открывшую нам во фланг в упор картечный огонь, моя 13-я рота разбила, перестреляв всю артиллерийскую прислугу и захватив два орудия. При этом я был второй раз ранен артиллерийской картечью в ногу, упал и остался на поле боя.

Четыре санитара хотели меня вынести, но так как образовалась группа людей, то германцы нескольких из них убили и ранили. Я просил их оставить меня, но не дать германцам захватить в плен. Однако германские кавалеристы нас заметили, спешившись, захватили шагах в 200 от нас деревню Белице и начали обстреливать нас из ружей, пулеметов. Гибель для нас была почти неминуемой. Тогда бывший около меня тоже раненый унтер-офицер 14-й роты быстро собрал всех, сколько мог, раненых, могущих действовать винтовкой. Набралось около 16 человек, они пошли в атаку на деревню Белице и выбили оттуда германцев. Благодаря этому мне удалось кое-как переползти в лощину и оттуда дальше и таким образом спастись от плена. Этот случай показывает, что дисциплина, основанная на началах боевого товарищества, является возможной и она есть наиболее прочная дисциплина.

Но такая дисциплина на войне возможна в тех частях, где основы ее были заложены в мирное время. Свой батальон я так воспитал еще в мирное время, в течение двухлетнего командования им»{27}. 

Начавшаяся война способствовала росту национализма в Прибалтике. Латышские националисты призывали своих соотечественников к борьбе против Германии, подавая это как борьбу за свободу народа. В апреле 1915 г. при вторжении немецких войск в Курземе, группа студентов Рижского политехнического института предложила создать из латышских студентов команды разведчиков и связистов. Поначалу военные власти отнеслись к этому предложению с определенным недоверием: студентам не было доверия, к тому же в русской армии такие части и подразделения не были предусмотрены. Когда же немецкое наступление под Елгавой было остановлено, идея о создании отдельных латышских частей вновь получила распространение. Дополнительным козырем в этом деле послужила стойкость и мужество батальонов Усть-Двинских ополченцев в боях под Елгавой.

Новое наступление немецких войск и приближение фронта к Риге ускорило решение вопроса о латышских частях. В середине июля 1915 г. главнокомандующий Северо-западным фронтом генерал М.В. Алексеев в соответствии с указаниями Верховного главнокомандующего подписал приказ о формировании двух латышских добровольческих дружин, получивших наименования — 1-й Усть-Двинский и 2-й Рижский латышские стрелковые батальоны. Для руководства формированием этих и других частей был создан Организационный комитет латышских стрелковых батальонов во главе с депутатом Государственной думы Я. Голдманисом.

В утвержденном генералом Алексеевым «Временном положении о латышских стрелковых батальонах» указывалось, что они формируются из латышей-добровольцев и предназначаются для совместных действий с войсками в Прибалтике. При этом в латышские стрелковые батальоны разрешалось переводить солдат-латышей из других воинских частей. По первоначальному замыслу организаторов латышских частей сферой их деятельности должно было быть оказание помощи разведывательным частям и службе связи действующей армии. Такое сужение их задач было тактическим ходом организаторов — таким образом они хотели быстрее получить разрешение на формирование латышских частей. Причем речь шла не о формировании полков, бригад и дивизий, а только лишь дружин или батальонов{28}.

Член Организационного комитета Г. Кемпелис по этому поводу писал: «Стремление к организации больших боевых соединений мы считали нежелательным и даже вредным для нашего начинания; это могло вызвать подозрение. Мы знали, что в высших кругах еще помнили выступление латышей в 1905 году»{29}.

Противодействие созданию латышских частей было реальным как на местах, так и в центре. Так, прибалтийский генерал-губернатор Курлов высказал по этому поводу свое мнение главнокомандующему Северо-западным фронтом генералу Алексееву: «Считаю такое формирование с государственной точки зрения нежелательным и даже весьма опасным. По окончании войны, независимо от ее исхода, наличие таких национальных войск в стране, где разные части населения относятся друг к другу неприязненно, может иметь весьма серьезные последствия»{30}.

Немецкое лобби при царском дворе и Ставке также старалось запретить или, на худой конец, затормозить создание латышских частей. Например, в ноябре 1915 г. лифляндский ландмаршал Пилар фон Пильхау писал генералу Дитерихсу в Ставку о том, что, по его мнению, разрешение организовать латышские стрелковые батальоны совершенно излишний и нежелательный шаг, который может вызвать неприятные осложнения в местной жизни, и требовал остановить формирование этих частей{31}.

К числу таких людей относилась и супруга царя Николая II. Она крайне отрицательно встретила известие о создании латышских батальонов. Это видно, в частности, из ее писем мужу. Так, 29 августа 1915 г. царица в очередной раз напоминает своему сиятельному мужу: «Не забыл ли ты разослать латышские дружины по полкам?» Прошла неделя, и она снова спрашивает его: «А как обстоит дело с дружиной латышей? Распустил ли ты ее, распределив ее участников по другим полкам, что ты намеревался сделать и что во всех отношениях было бы безопаснее и правильнее?»{32}

Не стояла в стороне и церковь. Руководители лютеранской церкви Латвии запретили богослужения с духовными концертами, во время которых велся сбор пожертвований в пользу стрелков. Организационный комитет не мог оставить без внимания такие факты. Он обратился в соответствующие военные и гражданские инстанции с просьбой отменить подобные запреты. В результате всех этих мер в середине августа 1915 г. было получено разрешение на формирование 3-го Курземского латышского стрелкового батальона.

Усилению притока добровольцев в латышские части способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, Оргкомитет объявил, что записавшиеся в стрелки считаются на активной службе и пользуются всеми связанными с этим правами и преимуществами. Во-вторых, эта служба являлась для многих основным источником существования. Дело в том, что в результате эвакуации промышленных предприятий Риги тысячи рабочих потеряли работу и фактически их семьи бедствовали. В-третьих, запись добровольцев ускорилась и потому, что многим из них в ближайшее время все равно предстояло быть призванными в армию, ибо уже шла мобилизация резервистов и части ополченцев. В конце 1915 г. в состав батальонов были зачислены призванные в Видземе ополченцы 2-го разряда. Начиная с 1916 г. латышские стрелковые батальоны пополнялись новобранцами, призванными мобилизационными комиссиями, а также солдатами-латышами, добровольно перешедшими или переведенными из других частей русской армии.

В начале сентября 1915 г. было разрешено сформировать 4-й Видземский латышский стрелковый батальон. Разрешение то было получено, но одновременно, согласно приказу штаба Северного фронта, этот батальон, еще не обученный и обмундированный, должен был отправиться в г. Тарту. А первые три батальона для дальнейшего доформирования и обучения планировалось перевести в Псковскую губернию. Все это, по существу, должно было привести к ликвидации латышских стрелковых батальонов. Лишь с большим трудом членам Оргкомитета удалось добиться, чтобы сформированные батальоны были оставлены в Риге. И даже достичь большего — получить разрешение на формирование еще четырех стрелковых батальонов.

Согласно утвержденным штатам, каждый батальон состоял из четырех рот и команд: пулеметчиков, разведчиков, связистов, а также конно-подрывной и хозяйственной команд. Все это составляло 1246 стрелков при 26 офицерах. В некоторые периоды времени (1916 г.) численный состав батальонов превышал предусмотренный штатом.

Командиром 5-го Земгальского латышского стрелкового батальона в ноябре 1915 г. был назначен подполковник И.И. Вацетис, до этого командовавший батальоном в 102-м Вятском пехотном полку. По данным И.И. Вацетиса, в конце февраля 1916 г. в его 5-м Земгальском батальоне был 1521 стрелок. Городские рабочие и ремесленники среди них составляли почти 35%, сельскохозяйственные рабочие — 40%, землевладельцы и их сыновья — 13,4%{33}.

Добровольно записалось в батальоны примерно четверть стрелков. По национальности подавляющая часть стрелков являлись латышами (90%). Остальная часть была представлена эстонцами, русскими, литовцами и представителями других национальностей. Почти все стрелки умели читать и писать, число неграмотных не превышало 2%.

Как военнослужащие, латышские стрелки подвергались дисциплинарным взысканиям. Во время войны перечень взысканий пополнился еще несколькими видами, ранее отмененными, а теперь восстановленными. Это, в первую очередь, относилось к телесным наказаниям. По усмотрению командиров за такие проступки, как самовольная отлучка, неповиновение и некоторые другие, солдат наказывали розгами. Однако в латышских стрелковых батальонах такой вид наказания применялся крайне редко, нежели в других частях русской армии. Например, И.И. Вацетис официально запретил у себя в 5-м Земгальском батальоне телесные наказания, унижающие достоинство человека{34}.

Говоря о боевой готовности латышских стрелков в годы Первой мировой войны, необходимо отметить следующее. В начале октября 1915 г. германские войска активизировали свои действия на рижском направлении. В связи с создавшимся положением латышские стрелки были переданы 12-й армии, оборонявшей подступы к Риге. Стрелки первых четырех батальонов мужественно сражались, неся потери в личном составе. Остальные четыре батальона (5–8-й) закончили свое формирование только в конце февраля 1916 г., приняв участие в мартовских боях 1916 г., окончившихся неудачно для русских войск.

Директивой Верховного главнокомандующего русской армии от 23 июня 1916 г. войсками Северного фронта предстояло перейти в наступление и оттеснить противника от Даугавы. Цель этого наступления — помочь армиям Юго-западного фронта. 12-й армии, в которую входили латышские части, предстояло, защищая Ригу, прорвать позиции немцев и выйти на назначенный рубеж. Наступление началось в начале июля 1916 г. Из латышских частей в полосе наступления не было только 3-го Курземского батальона. 5-й Земгальский батальон И.И. Вацетиса занимал позиции под Олайне. При этом заметим, что после мартовских боев все латышские стрелковые батальоны получили усиление — в них были сформированы 5-е и 6-е роты.

Несмотря на перевес в людях, пушках и пулеметах, 12-й армии в июльских боях (3–9 июля) 1916 г. не удалось достичь намеченных рубежей. По существу, это было очередным поражением русской армии. Из латышских батальонов наиболее пострадали в этих боях 6-й Тукумский, 7-й Бауский и 1-й Усть-Двинский, понесшие большие потери. Например, 6-й Тукумский батальон за несколько дней боев потерял 872 стрелка убитыми, ранеными и пропавшими без вести, что составило более 70% его боевого состава. Об ожесточенности боев говорит хотя бы тот факт, что 1-й Усть-Двинский батальон 8 июля из шести своих пулеметов потерял четыре, там были убиты все пулеметные расчеты{35}.

Остальные батальоны, в том числе и 5-й Земгальский под командованием И.И. Вацетиса, использовались руководством 12-й армии для демонстративных действий и в качестве резерва. Эти части тоже несли потери, хотя и значительно меньше названных выше.

Как вел себя подполковник И.И. Вацетис в этой обстановке? Он всегда дорожил жизнью своих подчиненных, выступал против неоправданных, бессмысленных жертв, стремился к тому, чтобы воевать с наименьшими потерями. Как вспоминают стрелки 5-го Земгальского полка (в сентябре 1916 г. батальон был переформирован в полк. — Н.Ч.), после «рождественских» боев и понесенных полком потерь Вацетис, получивший тяжелую контузию, долгое время был в подавленном состоянии, остро переживая бессмысленные жертвы.

Иоаким Иоакимович был заботливым командиром. В одной из аттестаций того времени читаем: «Полковник (это звание И.И. Вацетис получит в конце августа 1916 г. — Н.Ч.) хорошо знает солдата и заботится о нем, благодаря чему пользуется любовью своих подчиненных. Вверенный ему полк держит в порядке и обучение его ведет хорошо. В бою хладнокровный, распорядительный и храбрый, скоро и хорошо ориентируется в обстановке, но в действиях осторожный»{36}.

После безуспешных июльских боев русской армии под Ригой наступило относительное затишье, которое русское и немецкое командование использовало для дальнейшего укрепления своих позиций. Латышские батальоны получили большое пополнение. Командование русской армии не оставляло замысла нового наступления в Прибалтике, поэтому предпринимало меры и по укреплению латышских частей. В силу этих обстоятельств 15 сентября 1916 г. штаб Верховного главнокомандующего издал приказ о переформировании всех восьми латышских батальонов в полки.

При этом полки получили тот же номер и наименование. Каждый из полков должен был состоять из двух батальонов четырехротного состава. Несколько позже пришло распоряжение объединить латышские полки в две бригады, причем 1–4 полки составляли 1-ю бригаду, а 5–8 полки — 2-ю бригаду. Командиром 5-го Земгальского полка был утвержден полковник И.И. Вацетис.

Латышские стрелковые батальоны в предыдущих боях показали свою боеспособность, а потому осенью 1916 г. уже не было явно выраженных противников их существования и использования. Более того, штаб Северного фронта торопил и требовал скорейшего переформирования батальонов в полнокровные полки. Поэтому эта реорганизация долго не затянулась: формирование полков 1-й и 2-й бригад было завершено к концу октября 1916 г. Каждый полк, согласно штатному расписанию, должен был насчитывать 2497 стрелков, из них 1854 стрелка строевой службы, 50 офицеров, 7 чиновников и врачей. По данным штаба Северного фронта, на начало января 1917 г. в восьми латышских стрелковых полках насчитывалось около 19 тысяч человек{37}.

В декабрьской операции 1916 г., получившей наименование «рождественские бои», наступление намечалось провести на участке фронта шириной в 31 км — от Тирельского болота до Олайне — с тем, чтобы прорвать линию обороны противника и оттеснить его за реки Лиелупе и Иецава. Главный удар наносила группа войск, в которую входили 6-й Сибирский корпус и обе латышские стрелковые бригады. На участке главного удара превосходство русских войск над немцами составляло почти шесть раз.

В период подготовки к этому наступлению произошла еще одна реорганизация латышских частей — обе бригады были объединены в одну дивизию, которой стал командовать генерал А. Мисинь, одновременно возглавлявший 1-ю бригаду. Второй бригадой командовал полковник А. Аузан. Справа от латышских бригад наступала 3-я Сибирская стрелковая дивизия, а слева — 14-я Сибирская стрелковая дивизия.

«Рождественские бои» начались утром 23 декабря (по старому стилю) 1916 г. При подготовке к ним командование 12-й армии допустило несколько серьезных ошибок. Во-первых, командарм-12 генерал Радко-Дмитриев после неудачных июльских боев почему-то решил, что артиллерийская подготовка атаки малоэффективна и она только привлекает внимание противника, заставляя его подтягивать резервы, усиливая тем самым силы неприятеля. Исходя из этого ошибочного вывода, Радко-Дмитриев сумел добиться от командования Северного фронта (командующий генерал Н. Рузский) разрешения совершить внезапное наступление без артиллерийской подготовки.

Второй ошибкой было то, что произошла недооценка противника: командирам и солдатам внушили мысль, что позиции перед ними обороняют слабые немецкие части. В своем приказе от 1 декабря командарм Радко-Дмитриев отмечал, что в качественном отношении противостоящие немецкие войска хуже русских, так как в них много солдат старших возрастов, к тому же пришедших из хозяйственных команд.

В итоге латышские стрелки пошли в наступление без предварительной артиллерийской подготовки, используя взорванные или прорезанные в проволочных заграждениях проходы. Трудность для продвижения заключалась и в том, что незадолго до наступления на еще не замерзшую землю выпал снег, покрыв ее толстым слоем, а болотистые места не успели замерзнуть.

Латышские полки действовали совместно с частями 14-й Сибирской дивизии. Из 2-й латышской бригады, в состав которой входил полк И.И. Вацетиса, первым немецких позиций достиг 7-й Бауский полк, которому пришлось по глубокому снегу пересечь заросшую кустарником болотистую полосу примерно в полтора километра. Внезапность латышами достигнута — противник заметил полк тогда, когда тот находился уже в проволочных заграждениях. Немцы принялись его усиленно обстреливать, но перелом был достигнут, и стрелки ворвались в немецкие окопы. Действия 8-го Вольмарского полка также были успешными.

Удар полка Вацетиса 23 декабря несколько запоздал — его участок наступления от Мангали до канала Грабу немцы укрепили железобетонными блокгаузами и дополнительными пулеметными гнездами. Вдобавок к этому подчиненные И.И. Вацетиса не смогли здесь прорезать проходы в проволочных заграждениях и прорваться к немецким окопам. В результате стрелки 5-го Земгальского полка были вынуждены залечь в немецких заграждениях или перед ними, неся большие потери. Всего было убито и ранено 25 офицеров и 525 стрелков. По данным И.И. Вацетиса, потери его полка за период боев 23–25 декабря 1916 г. составили около 150 стрелков убитыми и 500 ранеными. Сильно пострадали и другие латышские полки{38}.

В последующие дни, вплоть до 29 декабря 1916 г., шли жестокие бои — обе стороны пытались серией атак добиться тактического успеха. Но большого успеха как раз и не было. Поэтому командарм Радко-Дмитриев 29 декабря приказал временно прекратить наступление и закрепиться на занятых позициях. В своем донесении командующему Северным фронтом командарм писал, что, начиная с 25 декабря, наступление потеряло характер внезапности и вступило в фазу, когда каждую пядь земли приходится завоевывать в продолжительных боях и с помощью артиллерийской подготовки, что обходится очень дорого.

После прекращения «рождественских боев» латышские стрелковые полки были выведены в резерв. В частности, 2-ю бригаду разместили на Рижском взморье. Отдых и пополнение для ее полков были крайне необходимы, ибо они потеряли до 43% своего состава{39}.

У Вацетиса по этому поводу находим: «Обилие пулеметов у противника и отличная выучка приводили к тому, что десятки тысяч людей выводились из строя с неожиданной быстротой. Затем обилие у противника тяжелой артиллерии и введение ее в полевом бою в передовые колонны создали в наших войсках представление о превосходстве технической стороны противника и нашей слабости. При первых разрывах тяжелого снаряда наши войска охватывала растерянность, кавалерия обычно спешила ретироваться вне досягаемости артиллерии, а пехота прижималась к земле, начинала окапываться, но часто поддавалась панике.

К весне 1915 г. в войсках стал замечаться определенный психологический сдвиг от мужества и стойкости к неустойчивости и желанию избавиться от боевой опасности. Наша техническая отсталость привела к тому, что войсковая масса начала реагировать на это бедствие по-своему, то есть уклоняться от боя, сдаваться в плен.

К концу 1915 г. мы израсходовали почти все обученные в мирное время кадры солдат и офицеров, в дальнейшем мы вынуждены были вести войну милицией, что по-нашему называлось всеобщим ополчением. Наиболее милиционную физиономию приобрела пехота, так как она больше всего понесла потерь в своем личном составе, который в некоторых полках более десятка раз переменился. После пехоты больше всего потерь понесла артиллерия. Пехота поэтому стала наиболее подготовленной к революции, а за ней — артиллерия. Меньше всего потерь несла кавалерия, поэтому она до некоторой степени сохранила свою консервативную физиономию.

Можно сказать с уверенностью, что в 1916 г. русская армия уже не хотела сражаться…»{40}