За пеленой надежды

— Вот все расчеты. Хозяйка пожелала, чтобы мы внесли задаток за уборку, но я убедила ее, что у нас будет полная чистота. За месяц выходит сто пятнадцать. Хозяйка сказала, что на коммунальные услуги уйдет меньше десяти долларов. Я прикинула, что продукты обойдутся около ста пятидесяти в месяц, так что все удовольствие будет стоить меньше ста долларов с носа. А поскольку каждой из нас в семестр за общежитие надо платить по восемьсот долларов, мы сэкономим огромные деньги — по триста долларов на душу!

Выудив ключ из кармана неизменных джинсов, Рут открыла переднюю и сказала:

— Вот он! Вот наш земной рай!

Квартира была небольшой, но аккуратно обставленной, весь пол устилал ковер. Белые с сероватым оттенком стены были голы, как и столы и полки, но три девушки, войдя сюда, уже видели, как все скоро преобразится: Сондра представила подушки и плакаты, Рут мысленно расставляла растения и развешивала картины. А Мики Лонг поняла, что здесь можно будет уединиться, отгородившись ото всего мира.

— Что скажете? — Рут победно оглядела подруг.

— О, мне нравится! — откликнулась Сондра. — Я из Финикса привезла с собой несколько красивых плакатов. Куда бы мы ни повернулись, наши глаза увидят замки, реки и закаты. Подушки темно-оранжевого цвета оживят этот диван. — Она вышла на середину комнаты и, улыбаясь, огляделась вокруг себя. — Возможно, на пол мы постелим восточный ковер…

— Тпру! — Рут, смеясь, подняла руку. — Такие вещи мне не по карману. Я сама плачу за этот колледж, так что приходится считать каждый пенни.

— О, не беспокойся, — весело отмахнулась Сондра. — У меня найдутся деньги. Я буду дизайнером по интерьеру.

Рут наблюдала, как Мики осторожно приближается к коридору, будто там кто-то затаился, затем уперла руки в свои широкие бедра и спросила:

— Ну, Мики, а ты что скажешь?

Мики заволновалась. Да, эта комната что надо. Ее можно сделать уютной, и здесь никто не будет мешать. К тому же теперь не придется думать, как сводить концы с концами. Из стипендии, студенческого займа и заработанных летом денег Мики сможет оплатить учебу и поддержать мать в интернате для престарелых, где той так нравится.

— Мы будем тянуть соломинки и посмотрим, кому какая спальня достанется, — сказала Рут, повернувшись к кухне, где стояла метла. Но Мики остановила ее, добровольно согласившись взять себе комнату без окон: стекло и зеркала отравляли ей жизнь.

Несмотря на жару — день еще был в разгаре, — девушки отправились в общежитие, погрузили свои вещи в «мустанг» и отвезли их на квартиру. Наконец Сондра отворила все окна, чтобы впустить послеполуденный свежий ветерок, который чудесно бодрил и принес запах океана, а Рут достала то немногое, что купила сегодня утром в магазине «Сейфвей»: котелок для кипячения воды и приготовления еды, растворимый кофе, сыр, крекеры, туалетную бумагу и коробку свеч, которых хватало на пятнадцать часов. Поставив по свече в каждой комнате, она сказала:

— Хозяйка утверждает, что свет включат завтра. В выходные можно присмотреть все необходимое для кухни и ванной.

Сондра не спеша приводила в порядок свою комнату, хотя красно-золотистое солнце уже ушло за океанский горизонт и длинные тени предвещали наступление последней ночи без электрического света. Плакату Дженис Накамура с камышовыми котами нашлось место прямо над ее кроватью, и, едва проснувшись, Сондра первым делом увидит их; кожаный несессер с письменными принадлежностями, подарок на окончание школы, она аккуратно поставила на стол под окном; фотографию, на которой родители были запечатлены в Большом каньоне, пристроила рядом с ним; платья отныне висели в правой стороне шкафа, юбки и блузки — в левой; туфли выстроились на полу, словно солдатики. Сондра разгладила одеяла, одолженные хозяйкой — потом она купит свои, — распушила подушку и отступила назад, чтобы взглянуть на творение собственных рук.

«Это лишь начало, — с удовольствием подумала Сондра. — Начало последнего путешествия»…

Прежде чем вернуться к Рут и Мики, Сондра взглянула в окно. Как и предупреждала Рут, океана не было видно, но он простирался там, как раз за этими пальмами и крышами домов. Океан Сондры. Она чувствовала его, ощущала его неспокойное дыхание; закрывала глаза, напряженно прислушивалась — и слышала прибой, шум которого сулил столь многое, — ведь далеко за океаном лежал неведомый мир. Наступит день, когда Сондра окажется в том мире — на сей счет она была уверена. Ей предстояло восстановить справедливость, исполнить моральный долг перед теми, кто дал ей жизнь. Надо было обрести себя, найти место в этом мире, вернуться к темной расе, с которой она состояла в родстве. Сондра Мэллоун чувствовала, что стоит на берегу огромного зовущего океана, и это сейчас волновало ее так же, как декан Хоскинс, в то утро вторника произносивший клятву Гиппократа. Все предвещало — она найдет то, что искала.

На кухне Рут намазывала сыр на крекеры. Она работала при свече и одна. Мики все еще не вышла из ванной.

Рут удивлялась, что не дрожат руки: внутри у нее все тряслось. Наконец-то она здесь и предпринимает большой смелый шаг. «Назло отцу я добьюсь своего. Даже если это сулит гибель, я пойду до конца и у финиша окажусь первой!»

Ее отец, один из самых известных врачей штата Вашингтон, настоящий трудоголик, двадцать три года назад расстроился, когда вопреки его желаниям и планам жена родила девочку. Родители Рут поторопились зачать еще одного ребенка, и вскоре на свет появился Джошуа. Обида была забыта. Затем родился Макс и, наконец, Дэвид. А через некоторое время родился последний ребенок, последний и поэтому самый любимый. Им оказалась девочка. Будто совсем не было старшей дочери, будто он копил любовь именно для младшенькой, Майк Шапиро стал с нежностью относиться к маленькой Джудит. Ей была отдана роль принцессы — роль, которая по праву принадлежала Рут.

Нет, Рут не обижалась на отца. Она росла пухлым, неуклюжим, вызывающим разочарование ребенком, который то и дело опрокидывал молоко или расхаживал по дому с крошками пирога на подбородке. Сегодня, будучи взрослой, она соперничала со своими братьями: Джошуа учился в Вест-Пойнте, и его фотография занимала центральное место на каминной полке в гостиной; Макс был слушателем подготовительных курсов при медицинском колледже Северо-Западного университета и в будущем собирался работать с отцом; Дэвид проявлял большие способности в юриспруденции. «У тебя ничего не получится, Рути, — заявил отец, когда она заполняла анкету о приеме в медицинский колледж. — Почему бы тебе не смириться со своим положением? Найди хорошего парня. Выйди за него замуж. Нарожай детей». Но как раз в этом-то и заключалось все дело: Рут никогда ничего не проваливала. В детстве она иногда могла опуститься до непростительного среднего уровня, но провалов на экзаменах не знала. Просто из нее не получилось одаренного ребенка. Не ее вина в том, что единственные соревнования по бегу, в которых она заняла призовое место, другие проигнорировали из-за дождя, и, насколько бы она ни отстала от бегущего впереди, ей все равно досталась бы награда. Однако у этой страшной неудачи, случившейся много лет назад, оказалась и положительная сторона: Рут Шапиро на короткое время ощутила вкус отцовского восторга и готова была добиваться его любыми усилиями.

«На этот раз, — думала она, раскладывая крекеры на бумажной тарелке, — я не приду третьей. Я приду первой. Первой из девяноста!»

Мики долго пробыла в ванной не потому, что наносила макияж или прикрывала длинными светлыми волосами щеку, а потому что изучала лицо, отражавшееся в зеркале. Лицо, которое издевалось над ней.

Когда она родилась, пятно было величиной с булавочный укол. Мать говорила, что это след от поцелуя феи. Но затем пятно начало медленно расползаться, и сейчас, сине-красное, оно тянулось от уха до носа, от нижнего края челюсти до линии роста волос. Некоторые ее однокашники по школе оказались жестокими. Они говорили: «Эй, Мики, у тебя на лице осталось варенье», а то и вовсе заявляли, что ее кожа ядовита и никто не должен приближаться к ней. Дети подбивали друг друга подбежать к Мики и коснуться ее щеки. Стенли Фурмански заявил, будто отец говорил ему, что сине-красные пятна становятся все больше и больше, а затем лопаются, и мозги вылезают наружу. А учителя читали нотации о том, что к несчастным людям следует относиться с добротой, и тогда Мики хотелось умереть. Она плача бежала домой, и мать всегда обнимала ее, чтобы унять страдания дочери.

Мики стала подростком, а дела шли не лучше. Девочки сближались с ней лишь ради того, чтобы допытываться, что же с ее лицом; преподаватели, руководствуясь лучшими побуждениями, своей добротой унижали ее; мальчики на спор приглашали Мики на свидания — тот, кто поцелует ее в изуродованную щеку, выиграет пять долларов. Все эти годы мать водила девочку от врача к врачу. Многие отделывались от нее, заявляя, что пятно пронизано сосудами и оперировать его опасно; некоторые экспериментировали скальпелем, жидким водородом и сухим льдом, отчего лицо становилось еще уродливее и покрывалось рубцами…

Но самые страшные шрамы появлялись не на лице. Мики быстро окончила среднюю школу, за три года одолев четыре класса, и стала самой молодой первокурсницей в колледже Кастильо. К этому времени Мики полностью уверовала в собственную неполноценность и пришла к выводу, что ее роль в жизни сводится к тому, чтобы посвятить себя работе.

Девушке показалось странным, что ни один из шестерых экзаменаторов, беседовавших с ней прошлой осенью, не спросил, почему она хочет стать врачом. Она думала, что этого вопроса никому не избежать. Вполне возможно, они обо всем догадались с первого взгляда. Экзаменаторы были врачами, а значит, далеко не дураками. Любой человек этой профессии догадается, в скольких врачебных кабинетах побывала Мики начиная с двухлетнего возраста, когда сине-красное пятно еще было не больше монеты в десять центов. Сколь много холодных рук касалось ее лица, сколь многие серьезно качали головами! Она слишком часто слышала заключение: «Безнадежный случай». Любому, кто взглянул бы на нее, стало бы ясно, что Мики пришла к решению отдать себя делу служения таким людям, как она сама, и найти способ избавиться от столь унизительного физического недостатка — пусть не для себя, так для других.

Стук в дверь испугал ее. Мики открыла и увидела на пороге ванной Сондру со свечой в руках. Огонек выхватывал из темноты улыбающееся лицо.

— Извини, что я так долго, — смутилась Мики. — Я больше не буду занимать ванную.

— Пустяки. Я постучала, чтобы сообщить, что банкет готов.

Рут, разложив сыр и крекеры, разливала кока-колу по походным чашечкам.

— Мне нельзя налегать на это, — сказала Рут, когда все уселись за стол вокруг мерцавшей свечи. — Мне каждую минуту приходится следить за своим весом. Когда меня маленькой ловили на том, что я пью кока-колу или ем конфеты, отец урезала мои карманные деньги на пять центов. А когда я училась в седьмом классе, он обещал дать мне десять долларов, если я сброшу десять фунтов.

— В эти выходные мы пойдем за покупками, — решила Сондра, беря крекер и проглатывая его. — Мы купим диетические низкокалорийные продукты. А что если нам готовить по очереди, скажем, сменяя друг друга через неделю?

Обе взглянули на Мики, ожидая ее согласия, но та молчала.

— Знаешь, Мики, — сказала Рут, снимая крошки со своей футболки, — тебе придется научиться быть более общительной, если ты собираешься стать врачом. Как же ты будешь общаться с пациентами?

Мики откашлялась и опустила голову:

— Я не совсем собираюсь стать врачом. Я займусь исследовательской работой.

Рут кивнула, вдруг поняв все. Характер и внешний вид в лаборатории не имеют значения. Главное — мозги и преданность работе.

— А ты, Рут? — спросила Сондра. — Какого рода медициной собираешься заняться ты?

— Медициной широкого профиля. Таких специалистов называют врачами общей практики. Я открою собственную клинику в Сиэтле. А ты?

— Я отправлюсь путешествовать, — ответила Сондра. — Меня все время не покидает такое чувство… Словами не могу выразить. Сколько помню себя, мне всегда хотелось посмотреть, что находится по ту сторону океана. — В ее глазах отражалось пламя свечи. Шелковистые волосы рассыпались по плечам и груди. — Не знаю, почему настоящая мать отказалась от меня. Не знаю, умерла ли она при родах или просто у нее не было средств на мое содержание. Такие мысли иногда не дают мне покоя. Я родилась в сорок шестом году, когда на межрасовые связи смотрели с неодобрением. Не знаю, что произошло. Может, она встретила моего отца, влюбилась, а собственная семья отвергла ее? У кого был черный цвет кожи — у матери или отца? — Она помолчала. — После стажировки мне хотелось бы отправиться в Африку. Хотелось бы узнать вторую половину своего «я».

Со стороны океана налетел порыв ветра и потряс стекла, будто желая ворваться в помещение. Это был влажный, соленый ветер, несший поцелуй Посейдона… Рут, Мики и Сондра, несколько дней назад не знавшие друг друга, теперь вместе отправлялись в волнующее и опасное путешествие к неизведанному. Следующие четыре года научат их быть хозяйками собственной жизни.

Рут откашлялась, подняла свою чашку и провозгласила:

— В таком случае пьем за нас. За троих будущих врачей.

4

На каменной притолоке над двойными дверями Марипоса-Холла были выбиты слова: MORTUI VIVOS DOCENT. За последние шесть недель первокурсники много раз проходили под ними, но только сегодня, в первый день работы в анатомичке, они в полной мере оценили значение этих слов: МЕРТВЫЕ УЧАТ ЖИВЫХ.

Рут заняла обычное место на верхнем ярусе амфитеатра и, поскольку она пришла раньше, достала из матерчатой сумки «Физиологию человека» Гитона и открыла ее на разделе «Генетическое управление функциями клеток». За шесть недель с начала учебы в колледже Рут ни разу не изменила своему решению учиться и учиться: учебе отдавалась каждая свободная минута. В это октябрьское утро, пока сокурсники постепенно заполняли места и теребили лежавшие у них на коленях сумочки с инструментом для анатомирования, Рут Шапиро зубрила кодоны рибонуклеиновой кислоты для двадцати четырех аминокислот, распространенных в молекулах протеинов.

— Привет.

Рут подняла голову. Хорошенькая рыжеволосая девушка села рядом с ней. Это была Адриенна, однокурсница, которая вышла замуж за студента четвертого курса.

— Я нервничаю, — Адриенна выглядела взволнованной. — Сколько бы муж ни настраивал меня на предстоящее анатомирование, мне страшно. Я никогда раньше не видела мертвое тело!

— Все получится хорошо, — сказала Рут, как обычно руководствуясь практическими соображениями, — если будешь принимать это как неизбежное.

— Послушай, должна предупредить тебя, — Адриенна наклонилась к ней и понизила голос. — Мой муж говорит, что один из преподавателей анатомирования страшно придирается к девушкам, просто не выносит их на своих занятиях. Если кому-нибудь из нас попадется Морено, придется несладко.

— А что такое?

— У него каждый год одна и та же история. Когда входишь в анатомичку, на одном из столов обязательно не хватает трупа, и это как раз тот стол, за которым должна работать девушка. Морено устраивает спектакль, как бы выбирая, кого бы отправить вниз за трупом. Но его выбор всегда останавливается на девушке.

Рут не верила своим ушам:

— Ну это как-то…

— Это правда. Муж рассказывал, что на первом занятии девушку послали в подвал, и та не вернулась.

— Что с ней случилось?

— Увидев бассейн, в котором плавают мертвые тела, она не выдержала — расплакалась и убежала в общежитие.

— Она вернулась?

— Конечно. Сейчас она учится на четвертом курсе. Ты ее знаешь. Это Сельма Стоун.

Рут отвернулась, обдумывая услышанное, и решила: «Пусть только Морено попробует так поступить со мной». Затем она заметила, что по рядам передают блокнот и каждый студент что-то помечает.

— Что это? — спросила она.

— Что-то вроде добровольной записи.

— Я думала, что здесь не записывают присутствующих.

— Здесь этого не делают. Это не регистрация присутствующих, а список на задания по анатомированию.

Когда блокнот дошел до Рут, она не знала, что с ним делать. На нем значились имена первокурсников, а за каждым именем следовали цифры. Инструкция на верху листа гласила, что следует написать имя, рост и больше ничего. Рут записала свое имя и добавила: 5'4"[7].

После Адриенны блокнот попал к Мики. Та прибежала в последнюю минуту и заняла последнее место в этом ряду — она чуть не опоздала из-за того, что сделала крюк в Энсинитас-Холл. Быстро черкнув свое имя, Мики добавила: 5'10"[8]. Последней в амфитеатре блокнот получила Сондра. Она рассеянно посмотрела на него и записала свое имя и вес — 110 фунтов[9].

На сцену вышел доктор Морфи, выхватил складную указку и без всяких предисловий начал читать лекцию по анатомии. Целый час он быстро рисовал на доске диаграммы, засыпал терминами и под конец направил всех в лаборатории.

Пока их вели по длинному холодному коридору и показывали, где находятся халаты, все хранили непривычное молчание и со страхом чего-то ждали. Девушки, за исключением высокой Мики, никак не могли найти подходящего халата и довольствовались тем, что закатали рукава. Записные книжки и сумочки с инструментом для анатомирования исчезли в огромных карманах.

Лаборант держал в руках блокнот, ранее ходивший по рядам, и быстро выкрикивал имена и номера столов. Пока студенты шли к назначенным местам, тайна блокнота прояснилась. Все просто: столы для анатомирования были разной высоты, и студентов направляли к тем, которые соответствовали их росту. После такого распределения Мики попала в компанию трех ребят, а Сондра, Рут и еще две девушки заняли места за одним столом.

Девушкам не повезло — они попали в лабораторию мистера Морено.

Коротышка Морено с полным важности видом вошел в лабораторию. Пока студенты нерешительно переминались у столов, на которых лежали накрытые трупы, Морено театрально произнес нараспев:

— В четырнадцатом веке от студентов школы Салерно[10] требовалось, чтобы они перед анатомированием служили обедню за упокой души трупа. Хотя здесь, в Кастильо, не прибегают к такой крайности, мы настаиваем на том, чтобы к нашим трупам относились с уважением. Джентльмены, у нас не допускается — повторяю, не допускается — никаких злоупотреблений анатомическим материалом. Никому не дозволено проникать сюда среди ночи и засовывать конфеты или сосиски во влагалища или отрезать пенисы. Я преподаю анатомию уже двадцать лет, и все это видел. Нет такой детской шалости, которую я не встречал бы. Ни одну из них не назовешь новой или остроумной. Любое осквернение, джентльмены, — я повторяю, ЛЮБОЕ ОСКВЕРНЕНИЕ трупа — приведет к немедленному исключению из нашего колледжа!

Морено опустил указку и снисходительно посмотрел на испуганные лица, хорошо зная, что, как ни запугивай, такие проделки все равно встречаются на любом курсе.

— Так вот, — продолжил он не столь громко, — вы обнаружите, что к каждому трупу прикреплен лист с информацией. На нем приводятся данные об умершем и причина смерти. Большей частью это бедные люди без семей, так что некому оплачивать расходы на их похороны. Чтобы успокоить вас, джентльмены, сообщу, что в конце этого курса колледж должным образом похоронит их бренные останки.

Он прошелся среди столов, на которых под зелеными простынями лежали трупы с гротескно очерченными контурами.

— У каждого стола вы найдете расписание последовательности анатомирования и одноразовые перчатки. — Он задержался у последнего стола и нахмурился. В лаборатории царила гробовая тишина, большей частью из-за того, что студенты пытались не дышать опьяняющими, тошнотворными парами формалина. — Что за дела? — Морено выглядел искренне удивленным. — Ваш труп не подняли наверх. Кому-то придется спуститься в подвал и доставить его сюда.

Он обернулся и пошел к лабораторной скамье, на которой лежал блокнот. С наигранной беспечностью сдвинув брови, он произнес:

— Ну-ка посмотрим, кто определен к столу номер двенадцать? Вот, нашел. Я выберу имя наугад. Мэллоун, где вы?

Сондра подняла руку.

— Хорошо, Мэллоун. Спуститесь на лифте вниз, в подвал, и доставьте сюда труп. Скажете медбрату, что он недодал нам одно тело.

…Лифт скрипнул и остановился, подземный коридор заполняли запахи, от которых спирало дыхание. Над головой висели голые и лампочки. В тусклом свете казалось, что со всех сторон надвигаются грозные тени. Сондра, пройдя мимо нескольких закрытых дверей без табличек, начала думать, что заблудилась. А когда одна из теней шевельнулась и вышла ей навстречу, Сондра чуть не закричала.

— Здравствуйте, — сказал пожилой мужчина в комбинезоне и рубашке в клетку. — Я вас жду.

Сондра подавила свой испуг:

— Вы меня ждете?

— Первый день анатомирования, верно? У вас Морено, так? Мисси[11], идите сюда, за мной. — Он захромал к открытой двери и провел Сондру в большое, похожее на резервуар помещение, в котором висели столь густые пары формалина, что из глаз Сондры тут же потекли слезы. — Я вам достану хороший труп, — пожилой медбрат потянулся к длинному шесту, который напоминал крюк, какими в стародавние времена со сцены стаскивали плохих актеров. — Хорошие трупы не такие страшные.

Сквозь пелену слез Сондра с трудом разглядела помещение. Большой бассейн углублялся в бетонный пол. Такой бассейн можно найти в любой гимназии или фитнес-центре, только этот вместо воды наполняла консервирующая жидкость, а тела буровато-коричневого цвета, похожие на мумии, не плавали, а медленно покачивались. Сондра смотрела, как медбрат крюком подтащил труп к краю бассейна и начал вытаскивать его.

Лицо трупа было скрыто, полностью обмотано белой марлей; руки связаны вместе над грудью, словно в молитве. Сондра увидела, что это тело молодой женщины.

— Я оказываю услугу, мисси, вручая вам такой хороший труп, как этот. Трупы не часто бывают столь молодыми. Эту девушку звали Джейн Доу. У окружной больницы имеется договор с нашим колледжем. Колледж не только избавляет больницу от необходимости нести расходы за похороны девушки, но и платит за труп. — Он закинул труп на складные носилки. — Морено проделывает этот номер каждый год. У него плохая черта характера. Все трупы находятся наверху, они старые и неприятные, из них ничего хорошего не получится. А теперь, мисси, раз Морено так поступил с вами, что ж… — Он приподнял носилки и закрепил ноги трупа. — Что ж, я отдаю вам самое лучшее, что у нас есть. Все будут завидовать вам и вашим коллегам… Ну вот еще! — Медбрат схватил ее за руку. — Вам плохо?

Сондра поднесла руку к вспотевшему лбу.

— Нет.

— Я подниму труп вместо вас. Я отвезу его на лифте, а вы поднимайтесь по лестнице.

— Вы сказали… вы сказали, что он такое проделывает каждый год? — шепотом спросила Сондра.

— Только со студентками. Ему не по душе, что женщины учатся в колледже. Так что ему нравится, когда те корчатся от страха.

— Понятно. — Она хотела сделать глубокий вдох, но не смогла. — Дальше я сама справлюсь. Спасибо.

— Послушайте, мисси, мне не трудно ради вас поднять его наверх.

— Нет, со мной все в порядке. Мне подниматься тем же способом, что я спустилась сюда? Пожалуйста, накройте это… ее. Спасибо.

К тому времени, когда лифт поднялся до третьего этажа и дверь начала открываться, Сондра стояла, прислонившись к стенке кабинки, в ушах у нее шумело. Дважды во время подъема Сондре казалось, что обморока не миновать, но она выстояла — гнев придал ей силы. Когда дверь шумно открылась, она увидела, что из помещения, где царила полная тишина, на нее уставились двадцать пар глаз.