Флавий Крисп

Императрица же, прямиком отправилась в свои покои. Завидев её, рабыни склонились в низком поклоне.

Несколько голосов одновременно почтительно произнесли:

— Августа!

— Оставьте меня одну, и передайте Уросию что я хочу его видеть! — резко бросила императрица. Эти слова прозвучали не случайно. Фауста чувствовала огромную потребность остаться одной. И эта потребность диктовала…безумная радость. Сотни бесполезных попыток и вот…первая, пусть маленькая победа. Все приписывали ненависть к Криспу…её тщеславию. Даже Константин был уверен, что она желает убрать Криспа

1 лишь для того чтобы освободить путь к престолу трём своим сыновьям. Как они все ошибались. И как бы удивились узнав, что Фауста испытывает к Криспу в некотором роде даже любовь. Ей всегда нравился Крисп. Он был сдержан, относился с почтением, молчал даже тогда когда мог ответить. Но не из — за недостатка ума, а по причине отличного воспитания. В Криспе всё было идеально. И это не могло не вызывать восхищения Фаусты. Со временем он мог стать одним из самых величайших правителей. И она не сомневалась, что народ его будет любить. Её пасынок был многим достойнее собственных сыновей. Эта истина, в которой Фауста признавалась только самой себе. Она не Криспу собиралась отомстить, а его отцу. Именно Константин был ею конечной целью.

Она видела как он шаг за шагом выстраивает свою империю. Как делает её такой же могущественной, как и прежде. Её же цель уничтожать всё, что он будет строить. Его мечта о величайшей империи и роде Флавиев в качестве правителей мира, никогда не должна осуществиться. А он сам умрёт в муках, как только она сполна насладиться местью. Эти мысли вызвали у Фаусты зловещий взгляд. Прямо в центре огромной комнаты стояла статуя Константина во весь рост. Фауста подошла к статуе и бросив на неё взгляд полный ненависти, едва слышно прошептала:

— Ты думаешь, я прощу тебя Константин? Ты думаешь, я прощу тебе смерть моего любимого брата Максенция? Ты помнишь, как я умоляла тебя пощадить его? Но ты сделал всё, чтобы его не стало. Ты убил его. А помнишь ли ты несчастных детей моего брата? Помнишь как я, Флавия Максима Фауста, супруга императора, дочь императора и сестра императора, как последняя из твоих рабынь стоя на коленях, молила тебя пощадить их? Ты не пощадил невинных детей. Сейчас же умрёт твой собственный сын. Ты убьёшь его собственными руками. Ты убьёшь того единственного кто любит тебя. Того единственного, кому ты сможешь оставить свою империю и кто сможет осуществить твои мечты. Может ли быть большее наказание для тебя, чем убийство невинного сына? Даже твой новый Господь проклянёт тебя Константин!

Фауста резко захохотала, а затем так же резко прекратила смеяться и с омерзением плюнула в статую. Потом долгое время сверлила её ненавидящим взглядом. И уж в конце придав своему лицу мягкость, отошла от неё и направилась к балкону. Шелест платья совпал с шумом шагов. Она даже не обернулась на шум. Фауста вышла на открытый балкон, свернула направо, прошла по нему до конца и вошла в маленькую полутёмную комнату. Здесь она остановилась и обернулась. Мгновением позже появился молодой человек с бледным лицом. Он остановился в двух шагах. Затем низко поклонился и тихо произнёс:

— Ты хотела меня видеть, Августа?

— Да. Ты мне нужен Уросий! — ответила императрица. В её голосе одновременно прозвучала и мягкость, и некое таинственное обещание. На лице молодого человека стало появляться удивление. — У меня к тебе особое поручение. Поручение опасное. Поэтому я буду с тобой до конца откровенна. Меня хотят уничтожить…

— Я готов умереть за мою Августу, — вскричал было молодой человек, но Фауста приложила пальчик к своим губам призывая к молчанию.

— Мне не нужна твоя смерть Уросий. Мне нужна твоя помощь.

— Телом и душой, я принадлежу моей Августе! — с пылом отвечал молодой человек.

— Я знаю Уросий, потому и призвала именно тебя. Только тебе я могу полностью довериться. — Императрица устремила на юношу взгляд от которого он весь затрепетал. — Я прошу тебя помочь мне защитить свою жизнь и жизнь моих детей. Для этого мне нужно обличить своих врагов перед моим мужем. Не торопись ответить, -

предостерегла его Фауста видя что Уросий порывается что- то сказать. — Я не буду таить на тебя обиды если выслушав меня, ты решишь не рисковать своей жизнью. Ведь это очень опасно. Речь идёт о некоторых сенаторах. Речь о всемогущем Криспе. Именно он со своими сторонниками пытается меня уничтожить. Он опасается моих сыновей. Он убьёт их и меня не пощадит. Ведь мы стоим на пути к трону, который принадлежит ему одному. Единственный способ спастись — это показать императору, насколько опасен сам Крисп. И здесь все средства хороши. Мы должны знать всё, что говорит или делает Крисп. Мы должны знать тех, кто его поддерживает. Возможно, мы даже можем открыть заговор против императора. Это стало бы лучшим исходом для нас. Мы должны сделать всё, что только в наших силах для спасения жизни моих сыновей. О своей я не думаю.

1

— Августа, — вскричал Уросий…

— Молчи и слушай, — снова остановила его императрица. — Я дам тебе золото, дам надёжных людей. Используй всё, так как посчитаешь нужным, только помоги остановить Криспа.

— Клянусь своей жизнью, Августа…он будет наказан, — взгляд Усория загорелся мрачным огнём, — я сделаю так, что он сотни раз пожалеет о мести к тебе. Клянусь.

— Если ты выполнишь свою клятву, — императрица сделал паузу и приблизившись вплотную к Уросию, закончила голос полным страсти, — я дам то о чём ты мечтаешь все эти годы. А это, чтобы у тебя не осталось сомнений в моей искренности…

Императрица приподнялась, и потянулась к его губам. Издав глухой стон, Уросий крепко обхватил руками стан императрицы, и смял её губы поцелуем в котором излилась вся та страсть, которая копилась в нём последние три года. С того самого момента когда он впервые увидел императрицу.

Глава 8

Тронный зал императорского дворца в Риме. Сверкающий мраморный пол по обе стороны которого расположились длинной чередой высокие колонны. Через каждую колонну стоял треножник с горящим факелом.

Возле каждого факела, подобно каменному изваяние застыл страж, сжимая копьё в правой руке. В самом конце зала была сооружена возвышенность на которой стоял позолоченный трон. Справа от него был сооружён пьедестал из белого камня. В центре пьедестала, в буквальном смысле слова, сверкало знамя императора. Два копья, одно длинное, второе короткое, уложенное поперёк длинного, образовывали крест. Верхние края полотнища были притянуты к поперечному копью золотыми нитями. На полотнище было изображена большая латинская буква «Р». В нижней части её пересекала ещё одна буква «Х». Рядом с буквами был вышит девиз «Hoc Vince» — что означало «Сим Побеждай». Всё полотнище пестрело красивейшими узорами и драгоценными камнями. Любой кто входил в тронный зал, первым делом устремлял взгляд на знамя.

Император не стал исключением. Войдя в тронный зал, он остановился и устремил долгий взгляд на своё знамя.

На память пришли события связанные с его появлением. Много лет назад перед решающей битвой которая должна была низвергнуть его в небытие или поднять к престолу империи, он увидел во сне пылающий крест и услышал голос который произнёс слова вышитые на знамени. С того времени, знамя стала неотъемлемой частью его самого. Если знамя всегда привлекало его взгляд, то тронный зал всегда вызывал раздражение. Император не любил это место. Как и многое другое связанное с Римом, где он старался бывать как можно реже. В основном вся его жизнь проходила в походах и непрерывных сражениях. И лишь в короткие промежутки относительного спокойствия он приезжал в Рим, чтобы убедиться ещё раз в том, что здесь никто не пытается посягнуть на его власть.

Император неторопливо направился между колонн к трону. На нём был короткая туника перетянутая широким золотым поясом. Сзади к тунике был прикреплён пурпурный плащ. На голове лежала царская корона с которой он никогда не расставался. Не успел император занять место на троне, как появился высокий воин вооружённый длинным мечом. Это был Галл Андроник. Один из личной охраны императора. Остановившись у подножия трона он склонил голову в ожидания приказа.

— Приведи ко мне Авсония и Аблавия, — император как всегда говорил негромко но очень выразительно. — Первым пусть войдёт Аблавий.

Выслушав императора Андроник молча удалился. Прошло совсем немного времени, когда он вернулся в сопровождение ещё одного человека в военной форме. Тот был такого же роста как Андроник. На поясе висели пустые ножны. Никому за исключением охраны не дозволялось входить у императору с оружием. Исключений не делалось ни для кого. Оставив Аблавия наедине с императором, Андроник удалился.

— Говори!

Аблавий поклонился и только потом ответил:

1

— Лициний лжёт заверяя в своей покорности. Он укрылся с армией в Хрисополе.

— Я ожидал предательства, — раздумчиво произнёс император, услышав эти слова. — Отправь гонца к Криспу. Он недалеко от Хрисополя. Пусть подведёт флот поближе к Лицинию и ждёт меня.

Аблавий поклонился, показывая что он понял приказ императора и уж потом снова заговорил:

— Ты спрашивал о сенаторе. Тит Максим тайно приобрёл дом в двух лигах от Рима. Туда он отвёз свою дочь Елену и внука Константина.

Император напрягся. Напряжение длилось всего лишь одно мгновение. Затем его лицо разгладилось и он внешне спокойно спросил:

— Семья Криспа вернулась в Рим а мне никто не сообщил? Ты уверен в своих словах, Аблавий?

Тот в ответ утвердительно кивнул:

— Супругу консула сопровождает его наставник Лактанций, начальник личной охраны Артемий и ещё восемь легионеров из двенадцатого легиона.

— Артемий… — задумчиво повторил император, — мне докладывали что он не участвовал в сражение. Так вот он чем был занят. Сопровождал Елену к отцу. Следи за ними, — император устремил на Аблавия жёсткий взгляд. — Следи днём и ночью. Пусть остаются там. Но если вздумают покинуть это место, возьми под стражу и привези ко мне.

Аблавий в третий раз поклонился. Увидев жест императора, он попятился назад а затем обернулся и быстро зашагал к выходу из зала. Едва он исчез в дверях, как там возник Андроник. Следом за ним появился ещё один человек. Это был Авсоний. Человек весьма необычный, как внешне, так и образом мыслей. Именно его суждения привели императора к решению поручить ему дело весьма деликатное. Ибо он не желал показывать своё недоверие тем, чью веру изо дня в день и без устали утверждал к своей империи.

Авсоний выглядел гораздо старше своих лет. Ему ещё не минуло сорок лет, но неприятное лицо уже было сплошь изрезано морщинами. На спине выступал едва заметный горб, который он всегда и очень тщательно прятал под плащом. Обычно плащ имел чёрный цвет. Как и его волосы. Он производил удручающее впечатление на любого, кто его видел впервые. Но это впечатление длилось лишь до того мгновения пока не раздавался голос Авсония.

Ибо его речь не имела ничего общего с внешностью.

— Тебе есть что рассказать? — такими словами встретил Авсония император.

В отличие от всех остальных, Авсоний даже не пытался высказать те знаки почтительности, которые был обязан воздать императору любой из его подданных. И тому имелась серьёзная причина. Авсоний проповедовал одну из самых древнейших религий — «Зороастризм». И единственным кому он поклонялся, являлся Ахура Мазда. Это была одна из немногих религий не считая христианства, которая по мнению императора, выявляла саму сущность человека. Его сильные и слабые стороны. Для него Авсоний являлся тем, кто мог дать наиболее понятную оценку христианам. При своей приверженности к этой вере, император всё ещё был далёк от мысли, самому стать одним из них. Тем временем, Авсоний ответил на вопрос императора. Голос его прозвучал неопределённо, словно он не был уверен в своих словах. О том же говорило лёгкое пожимание плеч:

— Я много беседовал с самыми разными христианами. Среди них были те, кто только начинал свой путь и те, кто вёл других по этому пути много лет. Проведя среди них много месяцев, я так и не пришёл к единому определению. При всём этом мне трудно отрицать очевидную близость наших взглядов. Однако, лишь при глубоком осмыслении основ наших религий. Во всём остальном у христиан есть серьёзное преимущество.

— О каком преимуществе ты говоришь? — спросил внимательно слушающий император.

— Большинство людей слишком озабочены ежедневными заботами. У них нет ни возможности, ни желания изучать нашу философию, основанную на познавании, прежде всего, самого себя. Им надоело задабривать

Римских Богов приношением жертв. Народу нуждается в иной духовности. В духовности, которая не отягощает.

Та, что вселяет надежду на прекрасное будущее, ибо о ней мечтают все без исключения. И христиане дают народу такую надежду, обещая чудеса при жизни и Царство небесное после смерти. Я видел, с каким упоением толпа слушали одного христианского проповедника. Многие прослезились. Я же испытывал лишь раздражение.

— Зависть?

— Нет, мой император, — спокойно ответил Авсоний, — всего лишь наблюдательность. Я слышал эту историю из уст

1 другого христианина, и выглядела она менее красочно и гораздо короче. Все эти истории о чудесах постоянно обрастают новыми подробностями. И это не может не настораживать. Но более всего меня озадачили слова, которые повторяют все христиане без исключения. По их утверждению, все люди равны перед Богом. Однако, при этом, они выстраивают некую лестницу к Богу, где располагаются те, кого они называют «святыми». И здесь у меня возник простой вопрос, который я задал одному из христианских проповедников: «В какой части этой лестницы окажется простой человек после своей смерти? Может ли он считаться равным святым?

— И что же? — заинтересовался император.

— Ничего. Общие слова о том, что я подвергаю сомнению саму веру в Единого Бога, когда я лишь указал на противоречие. Слова о «Вере», наиболее часто используются христианами в случаях, когда они не в состоянии дать внятный ответ. В таких случаях, я обычно отвечал, что готов принять Бога, но не суждение человека не явившего мне ясность своей мысли. Ту же лестницу что ведёт к Богу, они воздвигли меж себя. Порой очень сложно разобраться на какой ступени находится иной христианин.

— Ты Авсоний, как я посмотрю, невысокого мнения о христианах?

— Среди них есть весьма просвещённые люди. Беседа с ними доставляла мне подлинное удовольствие. Но в целом, я скорее готов признать эту религию опасной.

— Опасной?

— Христиане непримиримы к своим противникам и порой с откровенной ненавистью набрасываются на тех, кто решается им возразить.

— Твоё суждение заслуживает внимания, — голос и весь облик императора выдавал задумчивость, — однако я слышал от Евсевия и более мудрые речи.

— Евсевий? — на губах Авсония показалась едва заметная усмешка. — Как- то раз я слышал рассказ из уст моего императора о том, как перед самой битвой ему пришло видение. Наутро он вызвал ювелиров и художников которые в точности воссоздали это видение. Даже сейчас я вижу плоды этого видения на твоём знамени.

Недавно я имел и другую беседу, где меня уверяли в ином. Со слов Евсевия христианам предстаёт картина пылающего креста, который заслонил солнце от тебя и твоей армии.

Император расхохотался. Авсоний всего лишь улыбнулся.

— Это ли не свидетельство лицемерия? Разве Евсевий не слышал твой рассказ?

— Безусловно, — не мог не согласиться император. И сделал он весьма весёлым голосом, так как всё ещё смеялся. –

Но ты забываешь Авсоний о том, как нужна нам порой такая маленькая ложь. И тем не менее, противоречий множество. А они способны разрушить любые начинания. Поэтому я желаю отправить тебя в Никею. Очень скоро там соберутся все известные христианские проповедники. Особо хочу отметить Ария. Его ненавидят многие. Я хочу знать, за что именно. И чем его суждения отличаются от суждений других проповедников. Встреться с ним.

Поговори. Я сам приеду в Никею. К тому времени, я должен знать всё, ибо мне предстоит сделать нелёгкий выбор.

Глава 9

Сенатор Тит Максим, о котором упоминали императору, в это самое время, а было далеко за полдень, входил в дом своего давнего друга Публия Скапулы. Это был человек шестидесяти лет с мягкими чертами лица и небольшой лысиной на голове. На его лице была заметна отчётливая обеспокоенность. Его проводили в зал для гостей. Устроившись на роскошном ложе, он стал дожидаться друга. Один из рабов поднёс к нему маленький столик. Следом появилась ваза с фруктами. Тит Максим успел отведать кисть винограда когда раздался весёлый голос Скапулы.

— Рад, что ты верен своим вкусам!

Следом за Скапулой, как и обычно, шёл юный раб с опахалом. Скапула занял ложе напротив. Раб же встал у него над головой и не переставал махать опахалом. Почти сразу же появился сын Скапулы, Квинт. Он только и сказал: 1

— Приветствую тебя, Тит Максим!

Затем сразу исчез. Скапула повернул голову в сторону друга и мягко произнёс:

— Не держи на него обиду. Он даже меня перестал видеть. Все его мысли занимает новая рабыня. Он только и делает, что обхаживает её. Приставил к ней несколько слуг для того чтобы они привели её в приемлемый вид.

Мне рассказывали, что было сломано целых четыре щётки, прежде чем удалось расчесать ей волосы. Она не похожа на женщин своего племени. Дикая и непокорная. Ума не приложу, как с ней управится Квинт. Он ведь по природе своей слишком мягок и не способен наказать раба как тот того заслуживает.

Скапула достал из вазы персик и поигрывая им в руке бросил пристальный взгляд в сторону своего друга. У Тита

Максима было такое лицо будто он и не слушал речи Скапулы. И эта отрешённость не могла не остаться незамеченной.

— Неужели так плохо? — поинтересовался Скапула.

Тит Максим бросил на него непонятный взгляд и сразу же заговорил глубоко обеспокоенным голосом. При этом его пальцы неосознанно отрывали по виноградинке, которые так и оставались в вазе.

— Надеюсь, ты мне поможешь разобраться. Родство с императором вызвало у меня чувство гордости. Да иначе и не могло быть. Потом сам Крисп. Я полюбил его не меньше собственной дочери.

— Крисп — достойнейший из всех молодых людей которые мне известны! — вставил Скапула с совершенно серьёзным лицом.

— Именно. Однако, — продолжал с той же тревогой Тит Максим, — когда я узнал, что моей дочери предпочли дочь

Лициния, пришёл страх. Теперь же Лициний повержен. Причина страха ушла, но ничего не изменилось. Скорее наоборот. Страхи возросли многократно.

— Чего тебе бояться? — удивился Скапула. — Разве Крисп не относится к тебе с почтением? А ведь он носит титул консула, титул Цезаря, титул правителя Галии и командующего флотом. Я не знаю никого другого в истории Рима, кто бы одержал столько блестящих побед в столь юном возрасте.

— Вот именно, — Тит Максим понизил голос и оглянувшись по сторонам, продолжил, — тогда к чему эта таинственность? Он присылает Елену со своим сыном с просьбой укрыть их как можно надёжнее. Более того, он просит никому не сообщать о их приезде. Затем, уже после того как он одерживает блестящую победу, приходит ещё одна весть от него. Крисп просит оставить всё как есть. Скоро он сам заберёт Елену с сыном или пришлёт за ней доверенных людей. Я не понимаю его поступков. И оттого меня гложет тревога. Почему он скрывает свою семью?

— А между тем всё просто, — Скапула положил персик на стол и устремил на друга свой привычный насмешливый взгляд. — Крисп чего- то опасается. А он может опасаться только одного человека.

— Император?

— Именно. Видимо Криспу стало известно нечто, что самым серьёзным образом обеспокоило его, иначе он не стал бы прятать свою семью.

— Так как же я должен поступить? Что ты мне посоветуешь?

Скапула раздумчиво пожал плечами.

— Выполнять просьбу Криспа. Это наименьшее из зол. Хотя если у него имеются серьёзные основания для опасений, ты легко можешь потерять свою голову.

— Великие Боги, — Тит Максим побледнел услышав последние слова.

— Или отправь дочь подальше, тогда ты сможешь избавиться от опасности.

В то время, когда происходил этот не простой разговор, квинт Скапула нервно прохаживался по аллее большого сада, который примыкал к дому с задней стороны и тянулся почти до самого подножия горы. В саду имелось несколько аллей с красотой которых могли соперничать разве что цветники, фонтаны или скульптуры.

Квинт ждал. И ждал с нетерпением. Он весь был охвачен нетерпением и…волнением. Должна была состояться первая встреча с женщиной которая при первом же взгляде заставила его сердце трепетать так, что у него захватывало дыхание. Квинт и не подозревал в себе столь бурных чувств. От одной мысли о рабыни, его охватывал безудержный восторг. Он чувствовал себя самым счастливым человеком в Риме, однако затруднился

1 бы с ответом о причине своей радости. Ну вот наконец она. Её привёл страж и тут же, оставив одних. Случайно или нет, она остановилась рядом с розами. Квинт не замечал угрюмого лица и гневного взгляда. Он смотрел на красивые сандалии облегавшие изящные пальчики ног. Затем его взгляд поднялся выше, к краю белоснежного одеяния. Оно ничем не уступало нарядам, что носили знатные римлянки. Тонкий золотой пояс стягивающий талию, открытые плечи, руки с удивительной гладкой кожей, волосы уложенные во множество локонов и обрамляющие тонкую шею. Золотой обруч — подобно венку с лепестками, что увенчивает головы лесных нимф.

Лицо где каждая линия поражает своим изяществом. Тёмные глаза, полные…гнева…

Наткнувшись на взгляд фессалийки, Квинт вздрогнул и в одночасье очнулся от своих грёз. Помедлив ещё одно мгновение, Квинт шагнул ей навстречу, сокращая расстояние до двух шагов. Словно ожидая этого, фессалийка попятилась назад, при этом не её взгляд стал выражать решимость и…ярость. Квинт остановился и сказал так мягко, как только мог.

— Моё имя, Квинт Скапула.