Флавий Крисп

Столкнувшись с кораблями Лициния, они вели непрерывный бой. Даже отсюда было слышно, как работают катапульты. Иными словами говоря, план удался лишь частично. Основная масса кораблей вынуждена была втянуться в затяжное сражение. При таком преимуществе со стороны Лициния, не оставалось сомнений как именно завершиться сражение.

Крисп горящими глазами следил за скоплением кораблей и понимая насколько опасно любое промедление, лихорадочно продумывал возможное продолжение сражения. За ним воцарилось полнейшее уныние. Многие из его людей считали сражение проигранным и как следствие, бросали на Криспа неприязненные взгляды. Это продолжалось до тех пор, пока на бор корабля не поднялся Квирин. Правая рука у него была в крови. Но он не обращал внимания на рану. На его лице было написано отчётливое беспокойство. Квирин подошёл к Криспу и с отчётливой тревогой в голосе, заговорил:

— Цезарь, план не удался. Пройти удалось не всем. У нас осталось сорок судов. Часть из них повреждена. Надо отступать. Мы все ждём твоего приказа.

— Отступать? — Крисп обернулся словно ужаленный, и бросил на Квирина жёсткий взгляд. — Да ты не в себе Трибун, если предлагаешь мне поражение, когда я почти победил.

— Цезарь! Это поражение!

— Это победа, Трибун, — закричал Крисп, — или ты ослеп? Получилось даже лучше чем я того желал. У нас сорок кораблей. И что важнее, все они могут маневрировать. А что есть у Лициния? Вперёд они пройти не могут. Наши корабли преградили им путь. И не только, они почти полностью скованны. У них остаются свободными лишь суда на флангах и лёгкие галеры в задних рядах. Даже если им не мешать, Лицинию понадобится целый день для того чтобы высвободить свой флот из ловушки. И не забывай про огонь. Если мы сейчас затопим корабли Лициния на флангах и те что стоят перед нами, он окажется в полной ловушке и уже никогда не сможет выбраться. А когда это случиться, нам останется просто ждать, пока огонь до конца сделает своё дело. Самое важное сейчас. Не

1 позволить Лицинию развернуть флот. Вот этим ты и займёшься, Легат. Возьми тридцать судов, раздели их и топи суда на флангах. Остальные пойдут за мной. И не теряй времени зря.

— Цезарь! — Квирин молча повиновался хотя по лицу было видно, что он не согласен с оценкой событий. Тем не менее он молча отправился приказ командующего флотом. Не успел покинуть корабль, как на судне раздаваться громкий голос Криспа, отдающего приказа. Понемногу, возбуждение, владевшее им, стало охватывать и остальных. Но никто и близко не понимал, что чувствовал Крисп. Он весь был охвачен азартом, ибо в отличии от остальных видел преимущество которое они получили и которому пока никто не кроме него не придавал должного значения. Но скоро, всё стало меняться. Всё в эту ночь сопутствовало успеху Криспа. Галеры которые он собирался атаковать были заняты собственным спасением. Они боролись с огнём не замечая самой большой опасности для всего флота. К ним пришло понимание происходящего лишь тогда, когда в них полетели ядра.

Десять судов, выстроившись в ровную линию, пустили в ход катапульты. Каменные ядра тучами обрушились на задние ряды флота Лициния. Нападение на лёгкие галеры не вызвало должного ответа. Сами же галеры,

попытались развернуться и уйти от смертоносного обстрела, но это действие слишком запоздало. В связке с огнём, обстрел быстро привёл к желаемому результату. Галеры начали тонуть одна за другой. Крисп до полной хрипоты кричал, управляя одновременно ударом всех десяти судов. Едва завидя возможность выхода из ловушки, он тут же направлял туда удар отрезая путь к отступлению. Им отвечали, но слишком вяло. Большинство ядер противника даже не долетали до них и были более опасны для своих же кораблей. К тому времени, когда солнце появилось на горизонте, часть галер в задних рядах успела пойти ко дну. Над водой лишь торчали обломки судов и верхушки мачт. Рассвет позволил приступить к более активным действиям. По приказу Криспа, суда начали сближаться с противником. Следовало потопить все суда в задних рядах. И для этого пришлось местами идти на абордаж. Противник, ослабленный огнём, и обстрелом почти не оказывал сопротивления. Не имея возможности двигаться, корабли Лициния вспыхивали один за другим. Шаг за шагом, Крисп уверенно вёл

Римский флот к победе. И это продолжалось до самого вечера. Ещё до наступления темноты, над заливом раздалось восхищённое:

— Слава Цезарю! Слава Флавию Криспу!

Глава 6

Римский сенат две недели спустя

Римские сенаторы не только внимательно слушали человека стоявшего в центре зала, но и часто перебивали его речь овациями. Зал был полон как никогда. И событие того действительно стоило. Император прислал префекта, дабы сообщить сенату подробности произошедшей битвы. Юлий Юлиан, префект Рима, выглядел немного бледным, что не мешало ему громко и чётко выполнять приказ императора.

— Двести судов сожжено, более ста сдались. Захвачено двадцать семь тысяч пленных и много золота. Лициний прислал послание в котором изъявляет покорность и признаёт себя верным слугой императора.

Эти слова были прерваны бурными аплодисментами. Все сенаторы стоя аплодировали этим вестям. Все, за исключением одного. Это был толстяк, маленького роста с круглым и очень светлым лицом. Он сидел в самых верхних рядах. С его лба постоянно струился пот и он вытирал его краем своего хитона. Создавалось впечатление, что его вообще не интересует происходящее в сенате. Сказанные им слова лишь подтверждали эту догадку:

— Как же здесь жарко! Благосклонность «Соль» порой сильно раздражает!

Слова были сказаны не очень громко, но тем не менее их услышали многие. Постепенно шум аплодисментов стихал. Взгляды присутствующих обращались в сторону толстяка. Чуть позже раздался возмущённый голос:

— Публий Скапула, вы снова показываете неуважение сенату!

— Прошу прощения, — тот кого назвали «Публий Скапула», изобразил на губах виноватую улыбку, — всему виной моя проклятая память. Я всё время забываю о том, что не должен упоминать Римских Богов. Вместо «Соль»

1 следовало сказать…опять провал, никак не вспомню имя нового Бога. Не беда. Всегда найдутся рядом люди, которые напомнят мне о нём. И уж раз я получил слово, хотелось бы задать вопрос префекту. Вы приняли решение?

— Да! — раздался снизу твёрдый ответ. — Я покидаю свой пост вместе со всеми «Преторианцами».

— А это по всей видимости, новый префект, — Публий Скапула встал и накинув свободную часть хитона на правую руку, устремил насмешливый взгляд в сторону входящего в зал сената, высокого человека.

— Юний Анний Бас!

Новый префект остановил и принял вызывающе гордую позу. Не успел он остановиться, как Публий Скапула встал и начал спускаться вниз. Спустившись вниз, он прямиком направился к выходу. Возле нового префекта он остановился и очень громко произнёс:

— Я не припомню такого имени среди патрициев. И всё же, позвольте поздравить тебя с новым назначением.

В ответ раздался высокомерный голос:

— Позволь напомнит тебе, что по закону я могу вступить в должность только после одобрения сенатом.

— За этим делом не станет. Мнение римского сената редко расходиться с мнением императора. Особенно в последние годы.

Публий Скапула покинул сенат. Внизу на площади его четыре раба с носилками. Ещё один стоял с опахалом. Это был хрупкий юноша со смуглым лицом. Он всегда находился рядом с сенатором. Тот не выносил жару настолько, что даже во время движения пользовался его услугами. Завидев Скапулу, юный раб со всех ног бросился к нему.

Едва почувствовав благодатную свежесть, он расплылся в довольной улыбке и сделав неопределённый жест в сторону солнца, которое в этот день старалось согревать лучше обычного, он уселся в носилки. Скапула проделывал всё так словно собирался отправиться в далёкое путешествие а не на рынок рабов куда он и держал путь. Здесь следует добавить лишь одно — рынок рабов так же как и сам сенат, находился в пределах римского форума. И как всегда, на улицах Рима находилось слишком много людей, которым, по мнению сенатора, было здесь совсем не место. Отчего приходилось часто останавливаться, и поездка немного затянулась по времени.

Впрочем, усилиями юного раба, Скапула, почти не замечал этой маленькой неприятности. Очень скоро, они оказались в тени свода величественной арки. Затем проследовали в самый центр рынка рабов и здесь остановились. Скапула высунул голову и стал смотреть. Его взгляд сразу же привлёк молодой военный. Судя по знакам отличия он носил звания центуриона. Молодой человек обладал высоким ростом, благородным чертами лица и яркими голубыми глазами. Иными словами говоря, с одного взгляда в нём можно было определить того, кого называли «отпрыском благородных патрициев». Вид молодого человека изменил выражение глаз Скапулы.

Вместо обычной насмешливости появилось отчётливая нежность. А вместе с ней и мягкая улыбка. Заметив, что молодой человек смотрит только в одно место, сенатор проследил за его взглядом. Без всякого сомнения, центурион смотрел на рабынь. Вернее на одну из них. Даже закованная в цепи она производила впечатление свободного человека. Гордо поднятую голову ещё более подчёркивал высокий рост. Взгляд буквально сверкал. И в нём выражалось одновременно презрение и гнев. Маленькая арена в которой она находилась была окружена кривой изгородью. Вместе с ней в ряду стояли ещё два десятка женщин. И у всех головы были опущены. Только она одна не желала признавать своё унижение. Скапула невольно засмотрелся на чёрные глаза этой женщины.

ВО всём остальном она ничем не отличалась от других. Такая же грязь на лице и на одежде. Волосы… представляли собой ещё более ужасное зрелище. Неизвестно как долго бы смотрел Скапула на рабыню, если в это время до него бы не донёсся громкий хор голосов, который произносил:

— Господь Единый и Всемогущий!

Скапула обратил внимание на толпу христиан, которых возглавлял мужчина старше средних лет с серебристой бородой. У него на груди висел большой крест. Скапула усмехнулся и стал прислушиваться. Этот человек говорил о том, что все люди равны перед Богом, что рабство это грех, что мы не должны обижать ближних своих. Скапула хорошо видел с какой внимательностью его слушают. В особенности рабы. Послушав ещё немного, он сделав знак юному рабу сошёл с носилок. Почти сразу же после этого, по всему рынку разнёсся насмешливый голос:

— Сильвестр, почему бы тебе не начать с освобождения собственных рабов? Или ты только другим даёшь добрые

1 советы?

Вокруг стал раздаваться смех. Человек с крестом резко обернулся. Увидев кому принадлежат слова, он только и пробормотал:

— Господь не позволяет мне ответить тебе, сенатор Скапула. И мне остаётся лишь молить его о снисхождении к твоей слепоте.

Не успели отзвучать эти слова, как он, а вместе с ним и все христиане отправились прочь с рынка. Глядя им вслед, Скапула пробормотал:

— Я начинаю завидовать христианам. Римские Боги при всём своём могуществе не могут спасти от неудобных вопросов.

В этот миг рядом с ним раздался мягкий голос:

— Ты верен себе! Но позволь заметить, насмешка над Епископом Рима может плохо закончится даже для тебя.

Скапула устремил удивлённый взгляд на центуриона который чуть ранее привлёк его внимание. Тот стоял перед ним с очень серьёзным лицом. Но оно изменилось едва раздался голос сенатора

— Я просто в растерянности. Неужели Сильвестр ошибся? По его мнению, я ослеп. Однако…мне кажется, будто я всё ещё вижу… собственного сына. Если это действительно ты, Квинт, дай мне знак.

Центурион, или вернее, сын сенатора Квинт Скапула не смог сдержать широкую улыбку. Скапула поманил сына пальцем за собой, одновременно давая знак юному рабу чтобы он усерднее использовал опахало, а затем быстро пошёл в сторону арены с рабынями. Скапула по привычке семенил и жестикулировал руками. Обычно едва ли не каждое его слово подчёркивалось определённым жестом. Руки бездействовали лишь когда он молчал, а это случалось крайне редко:

— Что это за пост, епископ Рима? — спрашивал он у сына с откровенным раздражением. — Жрецам место в храме, а эти ходят по улицам и призывают к смирению и любви. Спрашивается, зачем тогда им нужна власть? К чему это звание, епископ Рима? Христианские священники претендуют на право занять место посредников между людьми и Богами. То есть каждый из них получил отличную возможность облечь свои желания и мысли в волю Богов, а император своим указом придал этому безумию вполне законное основание. И самое неприятное состоит в том, что мы не сможем оспорить эти слова, ибо по понятным причинам не сможем их опровергнуть. Остаётся радоваться за самих христианских священников, которые никак не могут прийти к единому мнению по поводу того, что именно говорит их Бог. Но здесь всё понятно. У каждого свои интересы. И это вселяет надежду.

Скапула остановился у группы людей, которые яростно что- то обсуждали. Завидев сенатора, один из них, с длинными усами и короткой бородой, облачённый в потрёпанный восточный халат, быстро подошёл к нему и подобострастно поклонившись, с почтением произнёс:

— Чем может служить бедный грек великому Скапуле?

— Если хочешь сделать мне приятное Строкл, отдай мне даром ту высокую рабыню с гордым взглядом.

— Ты смеёшься надо мной, доблестный Скапула, — торговец рабами вскинул на него обиженный взгляд, -

фессалийка Виталия происходит из очень знатного рода. За неё я получу не меньше пятидесяти солидов.

— Пятьдесят солидов? — насмешливо переспросил Скапула. — Да за такие деньги я могу убить тебя, твою охрану, даже твою семью, а потом забрать рабов даром.

— Это незаконно! — вскричал бледнея торговец рабами.

— Ты кому это говоришь, Строкл? Или твоя глупость не допускает появления законных причин для такого поступка?

— Сорок пять!

— Пожалуй я оставлю твою семью в покое!

— Сорок два!

— Думаю и тебя можно пощадить. А вот с охраной придётся расстаться.

— Сорок солидов моё последнее слово.

— Хитрец, тебе известна моя доброта. По этой причине я дам тебе пятнадцать солидов и не стану никого убивать.

— Двадцать. И ты ещё купишь пять рабынь. Один солид за каждую.

1

— Можешь гордиться, Строкл, ты единственный кому всегда удаётся одурачить меня.

Скапула достал кошелёк и отсыпал нужную сумму прямо в подставленные ладони торговца рабами. Золото тут же исчезло во внутренних складках. На губах Строкла расплылась довольная улыбка.

— Ты как всегда добр ко мне. Не хочешь посмотреть товар?

— Я не настолько глуп. Веди. Я сам выберу рабынь.

Направляясь вслед за торговцем рабами к арене, Скапула исподтишка бросал взгляды на сына и видел как тот мрачнеет всё больше и больше. Он явно наслаждался этими мгновениями, так как совершенно точно определил симпатию своего сына к этой рабыне.

Всё что касалось пятерых рабынь, не заняло много времени. Они все выглядели одинаково и по сути являлись неким грузом без которого нельзя получить главную добычу. Именно на фессалийке, Скапула и сосредоточил своё внимание. Даже короткий осмотр привёл его в восхищение. Рабыня обладала безукоризненными формами.

Но её нрав был далёк от спокойного. Она едва не укусила Скапулу, когда тот стал осматривать её зубы. Скапула со знатоком дела прошёлся взглядом по стройным ногам. Затем его взгляд остановился на полных грудях.

— Такая родит крепких мальчиков, — пробормотал Скапула и схватив за ворот платья резко дёрнул. Материя треснула, но фессалийка успела прикрыть грудь руками. При этом с её лица не сходило презрительное выражение. Все услышали яростный шёпот:

— Посмеешь тронуть меня ещё раз римлянин, я убью тебя!

— Я слишком стар для неё, — с притворным вздохом произнёс Скапула. Он притворно оглянулся по сторонам.

Заметив сына он поманил его пальцем и громко произнёс:

— Прими мой подарок Квинт. Рабыня твоя. Делай с ней всё, что пожелаешь! Но будь осторожен. У неё есть когти.

Скапула видел, как мелькнула на лице сына радостная улыбка. В который раз он угадывал истинное положение вещей, и в который раз не показывал истинные мотивы своих поступков.

Глава 7

В то время когда происходили все эти события, человек о котором так или иначе упоминали все, как в империи так и за её пределами, чувствовал себе хуже самого последнего раба. Несколько последних недель император

Константин без конца принимал ванны с горячей водой. Он это делал по совету того же Евсевия. Евсевий находился при особе императора неотлучно. На Константина благодатно действовал голос епископа. Тот без устали возносил молитвы Господу моля его даровать освобождение от болезни. Император был подвержен проказе. О ней знали немногие, ибо Константин всячески скрывал свой недуг. Что не мешало ему прислушиваться ко всем словам единственное значение которых состояло в том чтобы избавить его от этой страшной болезни. Более всего достойными внимания ему показались слова Евсевия о воде. По утверждению епископа вода в сочетание с молитвой очищает и тело, и дух.

Возможно именно эти слова вспоминал император лёжа обнажённым на мраморных ступенях бассейна. Над его головой, впрочем как и во всей бане, поднимались клубы густого пара. Ноги императора были опущены в воду, а тело выше пояса открыто для ухода, коим занимались сразу четверо полуобнажённых рабынь. Ещё две стояли на коленях у его головы и постоянно поправляли подушки на которых она лежала. Рабыня черпали из бассейна горячую воду, и медленно сливали её из Ковшов на грудь императора. Вернее, они сливали её на определённые места. Это были плоские бляшки, покрытые по краям едва заметной чешуей. Именно они и были предметом внимания рабынь. Император часто закрывал глаза, предаваясь ощущениям. И столь же часто бросал взгляд в сторону коленопреклонённого Евсевия. Тот стоял в одном из углов спиной к императору и беззвучно молился.

Когда в комнате появился раб с позолоченной чашей, рабыни перестали лить воду. Следом за рабом с чашей появились два вооружённых стража. Один из них нёс в руках ягнёнка. Раб поставил чашу рядом с императором и сразу удалился. Стражи же, поднесли ягнёнка к чаше и прямо над ней вскрыли шею. Горячая кровь заструилась в чашу. Когда она заполнилась, стражи ушли и унесли мёртвого ягнёнка, а в руках рабынь появились

1 продолговатые куски с овечью шерстью накрепко стянутые нитками. Тыльной стороной, они смачивали их кровью ягнёнка, а потом бережно смазывали ими больные места императора. Так продолжалось до той поры, пока чаша не опустела. Грудь императора покраснела от крови. Однако судя по его лицу, он испытывал определённое удовольствие от всех этих действий. Но это выражение изменилось, как только дверь в очередной раз открылась и в бане появилась красивая молодая женщина в воздушном платье украшенным множеством драгоценностей. Волосы женщины были искусно уложены и ниспадали на открытые плечи. На голове сверкала диадема. Голос прозвучал с глубокой почтительностью.

— Мой повелитель чувствует себя лучше? — императрица остановилась а затем и опустилась на колени по правую сторону от императора. Её взгляд был полон нежности и участия. Тот, отвечая даже голову не повернул в её сторону.

— Гораздо лучше. Что тебя привело Фауста?

— Забота о твоём здоровье и…твоей империи, — последовал быстрый ответ. Было понятно, что императрица ждала и приготовилась к этому вопросу.

— Моей империи угрожает опасность? — задавая этот вопрос император закрыл глаза, но прежде знаком показал рабыням чтобы они покинули бассейн. Все кто находился рядом с императором отошли в дальний угол и опустили глаза как и было приняты в подобных случаях.

— Твоей империи давно угрожает серьёзная опасность, но ты этого не видишь, мой повелитель, — вкрадчиво произнесла императрица. — но я твоя преданная жена, вижу эту опасность и считаю своим долгом предостеречь тебя.

— Лициний принёс мне присягу и будет отправлен в место откуда он уже никогда не сможет выбраться. Царь

Персии прислал послов и предлагает перемирие. Других врагов я не вижу.

— Ты забываешь о Криспе. Он очень умён. А его победы принесли ему славу и любовь римского народа. Ещё больше любит его армия. Некоторые сенаторы открыто предлагают избрать его императором. Они подбивают народ к мятежу против тебя. А твой сын не только поощряет все эти действия, но и при всех показывает неуважение к императору. Не так давно он изгнал Флавия Сета, твоего посланника. Он велел ему дожидаться снаружи. А потом, при всех приказал страже убить Сета, если он ещё раз войдёт к нему без позволения.

Императорская печать ничего для него не значит, иначе он стал бы заявлять, что твоё послание это ошибка. Его слова слышали все.

— И Крисп доказал свою правоту, — ледяным голосом произнёс император. Он открыл глаза и повернув голову бросил на неё взгляд от которого она невольно поёжилась. — Я знаю чего ты добиваешься Фауста. Твоя ненависть к Криспу известна не только мне, как и любовь к собственным сыновьям. Однако я подумаю над твоими словами.

В них есть смысл. Если они к тому же окажутся правдивы, мы вернёмся к этому разговору.

Император вернул голову в прежнее положение. Императрица поняла, что разговор закончен. Она могла быть довольна собой. Если она и не получила желаемого, то можно было не сомневаться в том, что ей удалось заронить очередные зёрна сомнения в душу императора. Едва императрица покинула баню, как император обратился к Евсевию с вопросом:

— Что ты думаешь о словах Фаусты?

— Господь испытывает каждого из нас. Возможно, и для тебя настанет час тяжких испытаний, — раздалось в ответ.

Услышав эти слова, император погрузился в тяжёлые раздумья. К словам Фаусты он никогда не придавал большого значения. Иное дело Евсевий. В словах епископа, император почувствовал опасность для себя.