Наследие греха

– Нет, конечно, забирайте. – Генри поднял литую стеклянную пепельницу, подал ей и тут же почувствовал, как кончики его пальцев встретились с ее, прохладными и сухими. У нее оказались маленькие руки, словно детские, с коротко остриженными, ненакрашенными ногтями. – Я не курю, – зачем-то добавил он.

– Вы здесь надолго? – Нет, голос у нее был действительно мягкий и светлый, но вполне взрослый.

– На несколько дней.

– Я спрашиваю потому, – добавила дама, – что мы здесь часто бываем, но вас я вижу в первый раз. Здесь ведь в основном завсегдатаи. – И она тщательно затушила сигарету, придавливая ее ко дну пепельницы до тех пор, пока не погасла последняя красная искорка. – Танцы у них бывают раз в месяц, и я всегда хожу. Я люблю танцы.

Позже Арчери много размышлял над тем, что толкнуло его, немолодого сельского викария без малого пятидесяти лет от роду, сказать то, что он сказал. Возможно, ему вскружили голову ароматы сигар, духов и приближение ночи, а может, все дело было в том, что он оказался совсем один в незнакомом месте и как будто сам стал кем-то другим, иным, незнакомым человеком.

– Не хотите потанцевать? – предложил он незнакомке.

Музыканты как раз играли вальс. Он был уверен, что справится с этим танцем. На церковных благотворительных вечеринках вальсировали часто. Ничего сложного – просто переставляешь ноги на счет «раз-два-три», описывая на полу что-то вроде треугольника. Но несмотря на эту уверенность, Генри почувствовал, как заливается румянцем. Что она подумает о нем, в его-то годы? Еще решит, чего доброго, что он ее «клеит», как выразился бы Чарльз.

– С удовольствием, – просто ответила красавица.

Она была первой женщиной, с которой он танцевал за последние двадцать лет, не считая жены и свояченицы. Пастор так стеснялся и был так поражен необычностью своего поступка, что сначала даже не слышал музыки и не замечал других танцоров, которые, числом около сотни, кружили по залу вместе с ними. Как в его объятиях могла оказаться она, это невесомое существо, будто сотканное из кружев и цветочного аромата? И все же именно она, такая эфемерная, прижималась к нему у всех на виду, текучая и неуловимая, словно туманная дымка в начале ясного летнего дня. Священнику казалось, что он спит и видит сон, и, наверное, из-за полной нереальности происходящего он забыл о том, что ему надо что-то делать со своими ногами, и просто кружил с ней в такт музыке, словно она и он были единым целым.

– Я не очень хорошо все это умею, – сказал Генри, когда дар речи снова вернулся к нему. – Простите мою неловкость. – Он был настолько выше партнерши, что ей приходилось поднимать голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

Она улыбнулась.

– Трудно поддерживать разговор во время танца, вы не находите? Никогда не знаешь, что сказать, а говорить что-то надо.

– Например, «Какой здесь приличный паркет, не правда ли?» – Бородатая шутка студенческих лет вдруг сама собой всплыла у викария в памяти.

– Или: «А вы умеете танцевать наоборот?». Смешно, правда. Вот мы танцуем вместе, а я даже не знаю вашего имени. – И женщина тихонько рассмеялась, едва ли не с укоризной. – Это почти аморально.

– Меня зовут Арчери. Генри Арчери.

– Как вы поживаете, мистер Генри Арчери? – спросила его партнерша серьезным тоном и тут же, как раз когда они передвинулись в пятно закатного света, окрасившего ее щеки румянцем, подняла на него строгие глаза. – Вы меня правда не узнали? – Генри покачал головой, ломая себе голову над тем, какой еще он мог совершить промах, а дама с наигранным огорчением вздохнула. – Слава – неверная подруга! Имоджен Идд. Это имя вам знакомо?

– Нет, простите, мне ужасно жаль.

– Хотя, конечно, вы мало похожи на человека, который проводит досуг за чтением глянцевых журналов. До замужества я была, что называется, топ-моделью. Самым фотографируемым лицом Британии.

Священник не знал, что сказать в ответ. Все, что ему приходило в голову, имело то или иное отношение к красоте его новой знакомой, но говорить такое вслух было бы наглостью. Видя его замешательство, она рассмеялась, но это был дружеский, необидный смех, добрый и теплый.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, и вдруг заметил за ее плечом знакомое лицо. Главный инспектор Вексфорд был здесь, он привел на танцы крупную миловидную женщину и молодую пару. «Жена, дочь и сын архитектора», – подумал Арчери с неожиданной завистью. Он следил за ними, пока те усаживались вдоль стены на стулья, и только хотел отвести взгляд, как повстречался глазами с Вексфордом. Они обменялись натянутыми улыбками, и викарий залился краской неловкости. Полицейский смотрел насмешливо, словно намекая, что такое фривольное времяпровождение, как танцы, несовместимо с его, Арчери, занятиями детектива-любителя. Он резко отвел от сыщика взгляд и снова переключился на свою партнершу.

– Увы, я читаю только «Таймс», – признался Генри и тут же пожалел, что сказал это – от его замечания веяло снобизмом.

– Однажды и я была в «Таймс», – сказала красавица. – Не на фото, конечно. Меня вызывали в суд. Кто-то упомянул мое имя во время одного процесса, и судья спросил: «Кто такая Имоджен Идд?»

– Вот это настоящая слава.

– Я до сих пор храню вырезку.

Музыка, прежде такая нежная, ласковая, вдруг вскинулась на дыбы и понеслась во весь опор, подстегиваемая бешеным ритмом басов и ударных.

– За этим мне не угнаться, нечего и надеяться, – беспомощно сказал Арчери и тут же, прямо на середине зала, отпустил свою партнершу.

– Ничего страшного. Большое спасибо за танец. Мне было очень приятно, – заверила его Имоджен.

– И мне также, очень, очень приятно.

Они начали пробираться между парами, которые тряслись и скакали вокруг них, как дикари. Идд держала руку пастора в своей, и он не мог высвободиться, не показавшись грубым.

– А вот и мой муж вернулся, – сказала она. – Может быть, вы не откажетесь провести с нами вечер, если, конечно, вы не заняты?

Мужчина по фамилии Идд шел к ним, улыбаясь на ходу. Его покрытое ровным оливковым загаром лицо, тусклые черные волосы и общий лоск, подходящий скорее женщине, нежели мужчине, придавали ему сходство с восковой фигурой. Генри вдруг подумал, что в Музее мадам Тюссо он мог бы стать героем старой шутки на новый лад: наивные посетители, прежде принимавшие воскового служителя за настоящего, легко могли бы принять этого человека из плоти и крови за восковую куклу и, проходя мимо, таращить на него глаза, восхищаясь тонкостью работы.

– Познакомься, дорогой, это мистер Арчери, – представила его супругу Имоджен. – Я уговариваю его остаться. Ночь такая чудная!

– Хорошая мысль. Выпьете с нами, мистер Арчери? – предложил мужчина.

– Нет, спасибо, – сказал пастор, с изумлением обнаруживая, что уже жмет руку этому человеку и что ладонь у того оказывается неожиданно теплой и крепкой, вопреки всем его фантазиям. – Мне уже пора. Я должен позвонить жене.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказала Имоджен Идд. – Вы хороший танцор. – Она взяла за руку мужа, и они двинулись на середину площадки, встречаясь телами и выплетая ногами сложный узор в такт музыке. Генри пошел наверх, к себе в номер. Раньше он подозревал, что музыка будет раздражать его, но в наступивших фиолетовых сумерках она завораживала, тревожила и будила давно забытые, полуосознанные мечты. Стоя у окна, он смотрел в небо, по которому разбросалось длинное пушистое боа из облаков, розовых, как лепестки цикламенов, только тоньше, невесомее. Старые толстые стены смягчали резкие аккорды, делая их под стать этому безмятежному небу, так что они казались начальными тактами увертюры к какой-нибудь пасторальной опере.

Наконец викарий подошел к кровати, сел и опустил ладонь на трубку телефона. Там она и оставалась в полной неподвижности несколько минут. Зачем звонить Мэри, когда ему нечего ей сказать, ведь он даже не знает наверняка, что будет делать утром? Внезапно его охватило отвращение к Трингфорду с его мелкими провинциальными заботами. Сколько лет прожил он там, поглощенный узкими интересами этого городка, а вокруг все это время бушевал огромный мир, о котором ему почти ничего не известно…

Со своего места священник видел в окно лишь небо да причудливые острова и континенты из облаков, плывущих в его синеве. «Мы сядем тут с тобою, и пусть в наш слух летит издалека звук музыки…»[12] Он снял ладонь с телефона и лег на спину, не думая ни о чем.

Глава 9

Слова из его уст были мягче масла, но в сердце его была война: слова его были нежнее елея, и все же остры, как самые острые мечи.

Псалом 55, предназначенный для десятого дня

– Скорее всего, в этом ничего нет.

– В чем, Майк? В том, что Лиз Криллинг знает страшную тайну, а ее мать не хочет, чтобы она ее открыла, даже если ей будет грозить обвинение в убийстве третьей степени?

Берден опустил жалюзи, пряча комнату от раскаленного утреннего неба.

– Мне всегда было как-то не по себе от этих Криллингов, – сказал он.

– Да брось, все наши клиенты – психопаты, – весело отозвался Вексфорд. – Дело Лиз будут слушать на выездной сессии суда, это как пить дать. Хотя бы потому, что миссис Криллинг вряд ли удастся раздобыть еще одну тысячу фунтов у своего деверя, или зятя, или кого она там доит. А значит, если ей есть что нам сказать, то она скажет.

Однако лицо Майкла выражало упорство, хотя и напополам со смущением.

– У меня все же такое чувство, что это может иметь какое-то отношение к делу Пейнтера, – сказал он.

Его шеф как раз пролистывал большой оранжевый справочник магазинов и услуг. Услышав слова помощника, он громко стукнул книгой о стол.

– Богом клянусь, с меня хватит! Вы что, сговорились доказать, что я не умею делать свою работу?

– Простите, сэр, вы же знаете, что я совсем не это имел в виду.

– Нет, Майк, ничего я, черт побери, не знаю! Вернее, я знаю одно: дело Пейнтера было простым, как дважды два, и в то время, когда оно было открыто и почти тут же закрыто, никому и в голову не приходило доказывать, что это не он убил. – Понемногу успокаиваясь, старший инспектор положил на оранжевую обложку справочника обе ладони, широкие, как лопасти вентилятора. – Пойди расспроси Лиз, если хочешь. Или науськай на нее Арчери. Этот парень быстро работает.

– Правда? А вы откуда знаете?

– Не твоего ума дело. У меня в отличие от тебя есть работа, и вообще… – заявил Вексфорд, виртуозно соединяя две метафоры, – я уже сыт по горло этим Пейнтером, которым меня пичкают каждый день с утра до ночи.

Генри спал крепко и без снов. Проснувшись, он даже подумал, что это, наверное, потому, что его мозг израсходовал весь свой сновидческий потенциал еще днем, наяву, ничего не оставив на ночь. Его разбудил телефон. Звонила жена.

– Прости, если разбудила, дорогой, но я получила еще одно письмо от Чарльза.

Чашка чая стыла на столике у кровати. Арчери подумал: «Интересно, давно она тут стоит?» Он нашел часы и взглянул на них – было девять.

– Ничего, все в порядке. Как у тебя дела? – спросил он Мэри.

– Неплохо. А ты, кажется, еще в постели?

Священник пробормотал в ответ что-то неразборчивое.

– А теперь послушай. Чарльз приезжает завтра и намерен сразу направиться в Кингзмаркхем, – заявила его супруга.

– Как это приезжает?

– Ничего страшного, Генри. Пропустит последние три дня семестра. Вряд ли это так уж важно.

– Главное, чтобы не вошло в привычку. И что, он намерен остановиться в «Оливе»?

– Ну разумеется! Надо же ему где-то жить. Я знаю, что это дорого, милый, но он нашел себе работу на август и сентябрь – что-то связанное с пивоварней. Звучит, конечно, ужасно, но зато ему будут платить шестнадцать фунтов в неделю, и он говорит, что все тебе вернет.

– Вот не знал, что мой родной сын считает меня скрягой!

– Никогда он тебя таким не считал, не преувеличивай. И вообще, ты с утра какой-то ворчливый…

Мэри уже повесила трубку, а он все еще продолжал держать свою, недоумевая, почему не позвал жену приехать. Ведь он хотел пригласить ее еще вчера вечером, а потом… Хотя, конечно, она же его разбудила, и он едва соображал, что говорит. Раздался голос оператора:

– Вы закончили разговаривать или желаете сделать еще один звонок?

– Нет, спасибо. Закончил, – отозвался викарий.

Невысокие песчаного цвета дома на Глиб-роуд казались выбеленными и высушенными солнцем. В то утро они больше, чем когда-либо, напоминали жилища бедуинов, каждое в окружении своего чахлого оазиса.

Берден направился сначала к сто второму. Там жил один его старый знакомец, человек с бесчисленным количеством приводов в полицию и странным чувством юмора, известный многим по прозвищу Мартышка Мэтьюз. Майкл считал весьма вероятным, что именно он ответственен за необычную посылку, которую просунули сегодня на рассвете в почтовый ящик одной светловолосой дамы нестрогого поведения: бутылку из-под виски с самодельной бомбой внутри – смесью сахара с гербицидом. К счастью, бомба не наделала особого вреда, в квартире пострадал только холл, поскольку прелестница и ее нынешний возлюбленный были еще в постели, однако инспектор полагал, что дело все равно тянет на попытку убийства.

Он сначала постучал, а потом и позвонил, хотя был уверен, что звонок отключен. Не получив никакого ответа, полицейский обошел дом сзади и оказался по щиколотку в мусоре: колеса от детских колясок мешались там с какими-то тряпками, старыми газетами и пустыми бутылками. Майкл заглянул в окно кухни. Прямо на подоконнике стоял пакет гербицида – кристаллический хлорат натрия – с оторванным верхом. Ну и наглость! Или просто глупость? Вернувшись на улицу, инспектор подошел к телефонной будке и вызвал Брайанта и Гейтса арестовать жильца дома номер сто два по Глиб-роуд.

Номер сто двадцать четвертый стоял на той же стороне улицы. Что ж, раз он все равно оказался рядом, не грех зайти и потолковать с Лиз Криллинг. Входная дверь была закрыта, но не заперта, и Берден, кашлянув, вошел.

В задней комнате играл поп-музыку пластиковый транзистор. За столом сидела Элизабет – она просматривала колонку «Требуется» в местной газете за прошлую неделю. На ней не было ничего, кроме сорочки, да и та с одной порванной бретелькой, схваченной посередине булавкой.

– Не помню, чтобы я вас приглашала, – поприветствовала девушка полицейского.

Тот смотрел на нее с неприязнью.

– Может, оденетесь? – предложил он ей, но она, не двинувшись с места, продолжала глядеть в газетную страницу. Майкл, окинув взглядом унылую, неприбранную комнату, вытянул из кучи тряпья нечто похожее на халат – розовую бесформенную штуковину с оборками вроде увядших лепестков. – Держите, – сказал он и тут же подумал, уж не больна ли она – девушка заметно вздрогнула, заворачиваясь в халат. Он оказался ей велик – явно с чужого плеча.

– Где ваша мать? – спросил инспектор.

– Понятия не имею. Ушла куда-то. Я ей не сторож. – Лиз ухмыльнулась, показывая красивые зубы. – Сторож ли я матери моей? Хорошо сказано, верно? Кстати… – Улыбка исчезла, и девушка воскликнула: – Что тут делал этот поп?

Но Берден предпочитал не отвечать на вопросы, а задавать их.

– А вы никак работу ищете? – поинтересовался он у девушки.

Та посмотрела на него угрюмо.

– Вчера я позвонила в фирму, где работала до этого чертова суда, – но там мне уже дали от ворот поворот. Спасибо вам большое, – проворчала Криллинг, и Берден машинально склонил голову в вежливом поклоне. – Не могу же я нигде не работать, есть-то мне надо или нет? На фабрике дождевиков нужны девушки: говорят, они там заколачивают до двадцати фунтов в неделю со сверхурочными.

Майкл вспомнил, какое она получила образование – все эти дорогущие школы, которые оплачивали родственники ее отца. Элизабет глядела на него с вызовом.

– Так что пойду гляну, как оно там, – сказала она. – Хуже уже не будет. Жизнь все равно гадская штука. – С этими словами девушка громко расхохоталась, подошла к каминной полке и, упершись в нее спиной, стала смотреть на гостя сверху вниз. Ее распахнувшийся халат и затасканное белье соблазняли в самом прямом и примитивном смысле, имевшем нечто общее с неряшливой комнатой и жарой. – Чему обязана честью видеть вас у себя, инспектор? Должно быть, вам одиноко? Я слышала, ваша жена в отъезде? – Лиз вынула из пачки сигарету и сунула ее в рот. Кожа на ее указательном пальце порыжела от никотина, ноготь был желтым, а кутикула обкусанной. – Куда, черт возьми, подевались спички?

Бросив через плечо короткий настороженный взгляд, Криллинг пошла в кухню, а полицейский за ней – его очень заинтересовал этот взгляд. Там она схватила со стола коробок спичек и, стремительно обернувшись, протянула ему, словно загораживая проход. Профессиональное чутье Майкла тут же подало сигнал тревоги. Лиз сунула ему в руку коробок.

– Помогите мне закурить, а?

Он уверенно чиркнул спичкой о коробок. Девушка подошла совсем близко к нему и, когда пламя обуглило табак, обхватила ладонью его руку. На долю секунды мужчину охватило ощущение, которое его брезгливая натура тут же охарактеризовала как омерзительное и с которым она при содействии чувства долга и профессиональной подозрительности быстро справилась. Лиз Криллинг часто дышала, но отнюдь не из-за близости к нему – в этом инспектор был уверен. Натренированным движением он шагнул в сторону, аккуратно обойдя длинную голую ногу, которая норовила затесаться между его ног, и оказался лицом к лицу с тем, что девушка так старательно от него скрывала.

Раковина была полна немытой посуды, картофельных очистков, старой заварки и мокрой бумаги, но Криллинги давно оставили позади всякие мелкобуржуазные предрассудки и не стыдились того убожества и грязи, в которых жили.

– Кажется, пара-тройка выходных вам бы не повредили, – громко сказал полицейский. – По крайней мере, порядок бы здесь навели.

Элизабет захохотала.

– А знаете, если вас прислонить к стенке да зажечь перед вами дымовую шашку, то вы еще совсем неплохо смотритесь, – сообщила она гостю.

– А вы, как я вижу, приболели? – Он смотрел на батарею пустых аптечных пузырьков, рядом с которыми стоял один наполовину полный и лежал шприц. – Нервишки, наверное, пошаливают…

Смех прекратился.

– Это ее, – буркнула девушка.

Берден прочитал ярлычки и ничего не ответил.

– Она принимала их от астмы. Они все одинаковые, – сказала Лиз, но стоило инспектору потянуться за шприцем, как она обеими руками вцепилась в его запястье. – Нечего тут чужие вещи трогать! Трогаете чужие вещи – значит, обыскиваете, а на обыск ордер нужен.

– Верно, – миролюбиво согласился Берден и пошел за Криллинг в гостиную. На полдороге она вдруг резко развернулась и буквально выкрикнула ему в лицо вопрос, так что он даже отскочил немного назад: – Вы так и не сказали мне, что тут делал священник!

– Он приехал сюда потому, что знаком с дочерью Пейнтера, – осторожно сказал Майкл.