Помоги проекту - поделись книгой:
– Вполне.
– То она расскажет вам что-то, вам или тюремным властям. У меня сложилось впечатление, будто она может сообщить вам некую информацию, которую миссис Криллинг, напротив, желает сохранить в тайне.
– Большое спасибо, сэр. Придется нам подождать и посмотреть, что время покажет.
Пастор допил свой чай. Почему-то он чувствовал себя предателем. Для чего он выдал сейчас миссис Криллинг: чтобы остаться в хороших отношениях с полицией?
– Я подумал, – начал он, пытаясь оправдаться в собственных глазах, – что, может быть, это имеет какое-то отношение к убийству миссис Примеро? Не вижу причин, почему тот дождевик не могла надеть миссис Криллинг. Вы ведь сами говорили, что она нестабильна. Она была там, и возможностей у нее было не меньше, чем у Пейнтера.
Берден покачал головой.
– Но какой мотив? – спросил он с сомнением.
– У сумасшедших свои мотивы, не всегда понятные нормальным людям.
– Но она действительно любит дочь, хотя и по-своему. Она не стала бы брать ее туда, если бы знала.
Арчери заговорил медленно, словно раздумывая над каждым словом:
– На процессе она говорила, что в первый раз пришла в «Приют Победителя» в двадцать пять минут седьмого. Но этому нет никаких доказательств, кроме ее слов. А что, если на самом деле она пошла туда без двадцати семь, сразу после Пейнтера? А потом взяла с собой девочку именно потому, что была уверена: никто не поверит, что мать привела бы с собой ребенка, если бы знала про труп.
– Вы явно поспешили с выбором профессии, сэр, – сказал Берден, вставая. – Вам бы детективом быть. Сейчас бы уже до суперинтенданта дослужились.
– Просто я дал волю фантазии, – сказал Генри и, чтобы избежать дальнейшего поддразнивания, поспешил сменить тему: – Вы не знаете, когда в стовертонской больнице приемные часы?
– Элис Флауэр следующий пункт в вашем списке? Я бы на вашем месте сначала позвонил справиться, можно ли к ней. А посещения у них с семи до половины восьмого.
Глава 8
Дни наши – три раза по два десять и еще десять; И будь даже человек силен и доживи до четырех раз по два десять, дни его – тяготы и печаль.
Элис Флауэр было восемьдесят шесть, немногим меньше, чем ее хозяйке в день смерти. Несколько ударов один за другим скособочили ее старое тело, как бури – старый дом, но тот хоть и был стар, а держался крепко, ибо был построен на века. Он не был изящен и никогда не знал украшательств. У него была одна цель – укрывать от ветров и непогоды.
Пожилая женщина лежала на узкой высокой койке в палате под названием «Жимолость». Там были и другие, похожие на нее старухи, в таких же, как у нее, кроватях. У всех были чистые розовые лица и редкие седые волосы, сквозь которые просвечивала розовая кожа. На каждом прикроватном столике стояли по меньшей мере две вазочки с цветами – взятка своей совести со стороны родственников, которым только и оставалось, что прийти и поболтать со старушками, вместо того чтобы носить за ними судна да обрабатывать пролежни.
– К тебе посетитель, Элис, – сказала медсестра и повернулась к вошедшему следом за ней священнику. – Не пытайтесь поздороваться с ней за руку. Руки у нее не двигаются, зато слух отличный, и болтает она столько, что у осла уши отвалятся ее слушать.
Взор Генри вспыхнул отнюдь не христианской ненавистью, но сестра, если и заметила его реакцию, не обратила на нее внимания.
– Любишь ты почесать язычком, верно, Элис? К тебе преподобный Арчери, – сказала она пациентке.
Болезненно моргнув при этих словах, посетитель подошел к кровати.
– Добрый вечер, сэр, – поздоровалась с ним старушка.
У нее было квадратное лицо с грубой, морщинистой кожей. Паралич двигательных нервов оттянул книзу один уголок рта, так что ее нижняя челюсть постоянно торчала вперед, открывая крупные искусственные зубы. Медсестра суетилась рядом, то поправляя вырез ночной рубахи старой служанки, то укладывая на покрывале ставшие бесполезными руки. Арчери было страшно на них смотреть. Работа обезобразила их, но немощь и отечность натянули и отбелили кожу, так что они стали похожи на руки уродливого младенца. Природная чувствительность и вкус к языку 1611 года, привитый Генри за годы учебы, слились теперь в потоке жалости, которая захлестнула его сердце и вынесла со дна его души такие слова: «Хорошо, добрый и верный слуга, в малом ты был верен, над многим тебя поставлю»[10].
– Вас не огорчит, если я попрошу вас рассказать мне о миссис Примеро, мисс Флауэр? – задал он вопрос негромко, опускаясь в гнутое деревянное кресло.
– Нет, конечно, – ответила за нее сестра, – она обожает говорить о ней.
Больше Арчери терпеть не мог.
– Прошу меня простить, но это частное дело, – заявил он медсестре.
– Частное! Да вся палата знает его вдоль и поперек, оно тут вроде сказки на ночь, уж поверьте! – И сестра с достоинством выплыла из комнаты, шурша накрахмаленной сине-белой формой, бесчувственная, точно автомат.
Голос Элис Флауэр оказался надтреснутым и шероховатым: удары повлияли на мышцы гортани и голосовые связки. Но произношение у нее осталось безукоризненным, усвоенным, как тут же подумал Арчери, за годы работы в кухнях и детских у образованных людей.
– О чем вы хотели меня спросить, сэр? – поинтересовалась она.
– Сначала о семье Примеро.
– О, это несложно! Я много о них знаю. – Из груди женщины вырвался клокочущий кашель, и она отвернулась, чтобы не шокировать посетителя судорожными движениями своего уродливого рта. – Я пришла к миссис Примеро сразу после рождения мальчика…
– Мальчика?
– Мистера Эдварда, ее единственного сына.
«А, – сообразил Арчери, – отца богатея Роджера и его сестер».
– Он был чудным ребенком, и мы всегда с ним так славно ладили, он и я… Его смерть разом состарила и меня, и его бедную мать, сэр. Но, слава богу, к тому времени у него уже была своя семья, и мистер Роджер был просто копией своего отца.
– Наверное, мистер Эдвард оставил сыну хорошее наследство?
– О нет, сэр, в том-то все и дело. Видите ли, старый доктор Примеро все оставил мадам, ведь у мистера Эдварда дела в то время шли в гору. А потом он прогорел на какой-то спекуляции в Сити, и, когда его не стало, миссис Эдвард с тремя ребятишками едва сводили концы с концами. – Элис снова закашлялась, и пастор болезненно моргнул. Ему даже показалось, будто он видит тщеславное усилие, с которым ее руки пытались оторваться от покрывала, чтобы прикрыть искаженный рот. – Мадам предложила помочь – хотя у нее самой лишних денег не было, – но миссис Эдвард оказалась такой гордячкой! Ни пенни не хотела брать у свекрови. До сих пор не знаю, как она выкручивалась. У нее ведь было трое детей-то… Мистер Роджер – старший, и еще две малютки, намного моложе брата, но такие дружные маленькие мышки. И почти погодки – разницы между ними было месяцев восемнадцать, не больше.
Откинувшись на подушки, Флауэр стала кусать нижнюю губу, словно надеялась так убедить ее вернуться на место.
– Анджела была старшей из них двоих. Время-то летит, так что сейчас ей, наверное, уже лет двадцать шесть, – продолжила она рассказ. – А вторую назвали Изабеллой, в честь мадам. Они были совсем крошечными, когда умер их папа, и прошло немало лет, прежде чем мы их увидели… Можете мне поверить, мадам сильно страдала оттого, что потеряла связь с мистером Роджером. И вдруг в один прекрасный день он сам, откуда ни возьмись, появился в «Приюте Победителя». Представьте, оказалось, что он жил совсем рядом, в Сьюингбери, учился на адвоката в одной очень солидной юридической фирме. Какой-то знакомый миссис Эдвард его пристроил. Он и понятия не имел о том, что его старая бабушка еще жива, и тем более не знал, что она в Кингзмаркхеме, но вот листал как-то телефонный справочник – искал там кого-то по делу, сэр, – и увидел: миссис Роуз Примеро, «Приют Победителя». В общем, после того первого раза он к нам зачастил. А мы и не возражали, сэр. Приходил почти каждое воскресенье, пару раз и сестричек привозил, аж из самого Лондона. Славные были девчушки, чистое золото. Мистер Роджер и мадам много смеялись вместе. Она, бывало, достанет старые фотографии и ну ему истории рассказывать! – Внезапно пациентка умолкла, и Арчери увидел, как ее лицо налилось кровью и побагровело. – Очень приятно было снова увидеть в доме славного молодого джентльмена, особенно после этого черта Пейнтера. – Ее голос вдруг сорвался на надсадный шипящий крик. – Грязная тварь, убийца!
Старуха на другом конце палаты, лежа в такой же кровати, как Элис, улыбнулась беззубой улыбкой, точно услышала знакомую историю. «Вся палата знает» – так, кажется, сказала о парализованной бывшей служанке сестра.
Викарий подался вперед.
– Ужасный был день, мисс Флауэр, – сказал он, – тот день, когда умерла миссис Примеро. – Полные ярости старческие глаза моргнули, водянисто-голубые в красных веках. – Вряд ли вы могли его забыть…
– До смертного часа не забуду, – ответила Элис. Возможно, при этом она думала о собственном теле – когда-то столь полезном, разумно устроенном механизме, а теперь на три четверти утратившем подвижность.
– Не могли бы вы рассказать мне, как все было? – попросил Генри.
Она начала, и он сразу понял, что эта история уже множество раз слетала с ее губ. Наверное, не все старухи в палате были прикованы к постелям, и не исключено, что кое-кто из них коротал вечера, собираясь вокруг кровати Элис Флауэр и слушая ее историю. «Историю, – подумал пастор, перефразируя известную цитату, – способную оторвать детей от забавы, а старух – от камелька»[11].
– Он был чертом, – начала она, – истинным дьяволом. Я боялась его до смерти, но виду никогда не подавала. Брать все и ничего не давать взамен – вот был его девиз. Шесть фунтов – вот все, что я получала за год, когда только пошла в услужение. А этот – все у него было: и дом, и зарплата, да еще машина прекрасная. Но нет, некоторым подавай луну с неба. Казалось бы, что за труд для молодого здорового парня принести пару совков угля в день для старой леди? А мистеру Берту Пейнтеру это было трудно. Черт Пейнтер – вот как я его всегда называла. В тот субботний вечер, когда он все не шел да не шел, мадам так и пришлось сидеть в ледяной нетопленой гостиной. Уж как я ее просила тогда: позвольте мне пойти потолковать с ним, мадам, но она и слышать не хотела. «Утром я сама с ним поговорю, Элис» – так она мне сказала. Сколько уж раз я твердила себе, что если бы он явился в тот вечер, то я была бы там с ними. И он не смог бы нагородить столько лжи.
– Но наутро он все-таки пришел, мисс Флауэр.
– Вот тогда она ему все и высказала. Я сама слышала, как она его честила.
– А вы что в это время делали?
– Я? Когда он пришел в первый раз, я чистила овощи на обед мадам, а потом открыла духовку и поставила туда мясо. Меня спрашивали об этом в лондонском суде, в Олд-Бейли. – Женщина умолкла и взглянула на священника с подозрением. – А вы, наверное, книгу об этом пишете, да, сэр?
– Что-то в этом роде, – не стал спорить тот.
– Они там хотели знать, хорошо ли я слышу. Да уж получше, чем судья, который вел это дело! То-то и оно. Будь я туга на ухо, мы бы в то утро еще сгорели.
– Как это?
– Черт Пейнтер был у мадам в гостиной, когда я пошла в кладовку за уксусом для мятного соуса. Вдруг слышу – на кухне что-то шлеп и зашипело. «Опять эта старая духовка!» – подумала я – и точно. Ну, я тут же назад, открываю духовку и вижу: одна картофелина вроде как соскочила и упала прямо на газовую горелку. Вот она и шипела, а когда я открыла духовку, огонь загудел, как в паровозной топке. Ну, я ее быстро с горелки сбросила, а потом сделала глупость: залила водой. Вот дура-то старая! Ох, какой там поднялся треск, а какой дым! Мыслей своих и тех было не услышать.
В стенограмме процесса ничего такого не было, и у пастора от возбуждения захватило дух. «Мыслей своих было не услышать…» Занятая горящей картошкой, закашлявшись от дыма, Элис могла и не услышать шагов Пейнтера, когда он поднимался по лестнице и ходил потом по спальне, ища сумку. А ведь на показаниях служанки строилось едва ли не все обвинение. Если миссис Примеро сама предложила Пейнтеру двести фунтов утром и он их тогда же получил, то зачем ему убивать ее вечером?
– В общем, пообедали мы, и тут пришел мистер Роджер, – продолжала тем временем Флауэр. – Нога у меня разболелась – я подвернула ее накануне вечером, когда ходила подобрать пару кусков угля, – мистеру-то Берту не до того было, он отдыхал. Так мистер Роджер был такой милый, все спрашивал меня, не помочь ли чем, предлагал перемыть за меня посуду. Да только не мужское это дело, и я всегда говорила, что надо шевелиться, пока силы есть. В общем, было около половины шестого, когда мистер Роджер сказал, что ему пора. Я как раз хлопотала с посудой, да и беспокоилась, явится ли Черт, как обещал, в тот вечер. «Я сам закрою дверь, Элис», – сказал мне мистер Роджер, когда зашел в кухню проститься. Мадам, упокой Господи ее душу, задремала у камина. В последний разок перед долгим сном. – Арчери ошеломленно увидел, как две больших слезы выкатились из глаз рассказчицы и беспрепятственно потекли по ее впалым морщинистым щекам. – Я сказала ему: «Доброго вам вечерочка, мистер Роджер, до следующего воскресенья» – и услышала, как хлопнула за ним дверь. Мадам спала как дитя и не ведала, что хищный волк уже крадется по ее душу.
– Пожалуйста, не волнуйтесь, мисс Флауэр. – Не зная, что предпринять, Генри, как обычно, решил, что добрый поступок – самый правильный, и, вытащив из кармана чистый носовой платок, нежно промокнул им мокрые щеки собеседницы.
– Спасибо вам, сэр. Я уже не плачу. До чего же глупо чувствуешь себя, когда не можешь утереть собственные слезы! – вздохнула женщина. Видеть ее жуткую ухмылку от уха до уха было еще больней, чем наблюдать, как она плачет. – Так о чем я? А, да. Пошла, значит, я в церковь и не успела от дома отойти, как прибежала мадам Криллинг, совать свой нос куда не просили…
– Я знаю, что было дальше, мисс Флауэр, – сказал Арчери тихим ласковым голосом. – Расскажите мне про миссис Криллинг. Она вас здесь навещает?
Элис Флауэр комично фыркнула – будь она здорова, священник посмеялся бы от души.
– Только не она! После того процесса она вообще старается не попадаться мне на глаза, сэр, – заявила старушка. – Я ведь слишком много о ней знаю, а ей это не по нраву. Лучшая подруга мадам, подумаешь! К мадам ее привязывал только один интерес – деньги. Она и дочку с собой всегда таскала, надеялась, что, если девчонка все время будет торчать у мадам под носом, та оставит ей что-нибудь перед смертью.
Генри подался вперед, молясь, чтобы звонок, объявляющий о конце времени посещений, в этот раз задержался.
– Но ведь миссис Примеро не писала завещания, – напомнил он мисс Флауэр.
– Вот именно, сэр, это-то и сводило с ума миссис Ловкачку Криллинг. Она заходила ко мне в кухню, пока мадам спала. «Элис, – говорила она, – мы должны уговорить милую мадам Примеро составить документ, выражающий ее последнюю волю, и завещание. Это наш долг. Элис, так сказано в молитвеннике».
– Вот как? – вскинул брови викарий.
Взгляд, которым ответила ему пациентка, выражал и удивление, и самодовольство.
– Конечно, сэр. Там написано: «Но людям следует чаще напоминать о том, что свои земные дела им следует приводить в порядок, пока сами они еще в силах». Я, конечно, не всегда делаю точно так, как там написано, да и в дела моих ближних нос не сую – не при вас будь сказано, сэр. «Это и в твоих интересах, Элис, – твердила она мне. – Иначе тебя просто выбросят на улицу, когда ее не станет». Но мадам и слышать ни о чем таком не хотела. «Все достанется моим естественным наследникам» – так она говорила. Мистеру Роджеру, значит, с сестренками. Все и так должно было перейти к ним, и незачем было возиться с завещаниями и юристами.
– А мистер Роджер не пытался склонить ее составить завещание?
– Он славный человек, мистер Роджер. Когда Черт Пейнтер сотворил свое черное дело, убил бедняжку мадам, мистер Роджер получил свою долю – три тысячи, даже чуть больше. «Я позабочусь о тебе, Элис», – сказал он тогда, и как обещал, так и сделал. Снял мне хорошую комнату в Кингзмаркхеме да еще доплачивал по два фунта в неделю сверх моей пенсии. Он тогда уже открыл свое дело и сказал, что лучше не будет давать мне много денег разом. На булавки – так он это называл, благослови Господь его душу, – платил мне из своих прибылей.
– Свое дело? Мне показалось, вы сказали, что он учился на юриста.
– Он всегда хотел открыть свое дело, сэр. Подробностей я не знаю, но он как-то приходил к мадам, недели за две – за три до ее смерти, и говорил, что один приятель готов взять его к себе в долю, только для этого нужно десять тысяч фунтов. «Но я знаю, надеяться мне не на что, бабушка Роуз, – сказал он тогда так славно. – Все это одни воздушные замки». «Вот и не смотри на меня так, – сказала ему мадам. – Десять тысяч – это все, что есть у нас с Элис, к тому же ты знаешь, что они вложены в акции Вулворта. Когда меня не станет, тогда и получишь все». Не стану скрывать, сэр, я тогда еще подумала, что если бы мистер Роджер захотел надуть своих сестренок, то он мог бы уговорить мадам составить завещание на него одного. Но он не стал так поступать и никогда больше не заводил этот разговор, а когда приезжал к нам в гости, то брал с собой обеих малышек. А потом Черт Пейнтер убил мадам, и все деньги достались им троим, по три тысячи на душу, как она и рассчитывала. – Мистер Роджер стал теперь богатым человеком, сэр, очень богатым, но ко мне наведывается часто. Так что, наверное, он раздобыл тогда те десять тысяч или еще кто-нибудь сделал ему другое предложение. Я-то у него не спрашивала, не мое это дело.
«Хороший человек, – подумал Арчери, – человек, который, нуждаясь в деньгах, не пошел на сделку с совестью, чтобы раздобыть их, человек, который в заботах о развивающемся бизнесе не забывал помогать старой служанке покойной бабки и до сих пор навещает ее в больнице, где, вне всякого сомнения, раз за разом терпеливо выслушивает эту же историю, которую она только что рассказала. Очень хороший человек. Если любовь, похвала и преданность могут служить такому человеку достаточной наградой, то он получил ее сполна».
– Если вам случится увидеть мистера Роджера, сэр, если вы будете встречаться с ним из-за этой книги, которую вы пишете, передайте ему от меня большой привет, хорошо, сэр? – попросила Элис.
– Непременно передам, мисс Флауэр. – Викарий положил свою ладонь на ее мертвую руку. – До свидания и спасибо вам большое. – «Благодарю тебя, добрый и верный слуга».
В «Оливу и голубя» пастор вернулся уже после восьми. Старший официант наградил его злобным взглядом, когда в четверть девятого он вошел в столовую. Генри с удивлением озирался, оглядывая пустую залу со стульями, придвинутыми к стенам.
– Здесь сегодня танцы, сэр, – объяснил ему официант. – Мы настоятельно просили всех постояльцев отобедать не позднее семи вечера, но, думаю, кое-что для вас у нас еще найдется. Сюда, пожалуйста.
Арчери прошел за ним в меньшую из двух гостиных, соседствовавших со столовой. Туда были вынесены все столы, и какие-то люди, сидя за ними, торопливо заглатывали пищу. Священник сделал заказ и через стеклянную дверь стал наблюдать за музыкантами, которые занимали места на возвышении.
Чем же ему занять этот долгий и жаркий летний вечер? Танцы, наверное, продлятся за полночь, и до половины первого, а то и до часу ночи оставаться в отеле будет просто невыносимо. Неспешная прогулка – вот лучший выход. Или можно взять машину и прокатиться до «Приюта Победителя». Официант принес заказанную им тушеную говядину, и Арчери, решив быть экономным до конца, попросил воды.
Он тихо сидел в своем уголке, ярдах в двух от ближайшего столика, и поэтому едва не подпрыгнул от неожиданности, когда что-то теплое и мягкое вдруг ткнулось ему в ногу. Откинувшись на спинку стула, он опустил руку, приподнял скатерть и встретился взглядом с парой блестящих черных глаз, смотревших на него с мохнатой мордашки абрикосового цвета.
– Здравствуй, пес, – сказал Генри.
– О, простите. Он вам мешает?
Викарий поднял глаза – и увидел ее. Очевидно, они только что вошли – она, мужчина со стеклянным взглядом и еще одна пара.
– Ничуть. – Спокойствие покинуло Арчери, и он обнаружил, что чуть ли не заикается. – Мне даже приятно. Я люблю животных.
– Вы здесь уже обедали, верно? Значит, он вас узнал. Идем, Пес, – позвала дама своего питомца. – У него нет имени. Мы зовем его просто Пес, потому что он и есть пес, и к тому же эта кличка ничуть не хуже какого-нибудь Джока или Джипа. Вот почему, когда вы сказали ему: «Здравствуй, пес», он принял вас за друга. Он большая умница.
– Ну конечно.
Взяв пуделька на руки, хозяйка прижала его к кремовому кружеву платья. Она была без шляпы, и Генри мог разглядеть классические очертания ее головы и высокий, открытый лоб. Тут как раз подоспел старший официант – сама любезность, ни тени раздражения не было заметно в его манерах.
– А вот и мы, Луис, вечно возвращаемся, как фальшивый пенни, – добродушно сказал ему человек со стеклянным взглядом. – Моей жене нравятся ваши танцульки, но сначала мы чего-нибудь перекусим.
Значит, они муж и жена, эти двое, отметил про себя пастор. Почему он раньше не догадался, и какое ему дело до них двоих, и вообще, почему это его огорчает?
– Нашим друзьям надо еще успеть на поезд, так что командуй «свистать всех наверх» и корми нас так, чтобы пятки сверкали, – распорядился муж красавицы.
И вся компания устроилась за свободным столом. Пудель принялся вертеться под ногами у обедающих, выискивая и подбирая с пола крошки. Арчери даже позабавился немного, наблюдая, с какой быстротой им носили обед. Все четверо заказали разные блюда, но никакой заминки не последовало, хотя и лишней спешки тоже. Священник неторопливо пил свой кофе с ломтиком сыра. Вряд ли он кому-нибудь помешает, если еще посидит тут, в своем уголке. Многие уже отобедали и собирались танцевать – шлейф из ароматов сигар и цветочных духов тянулся за ними, когда они проходили мимо. В столовой, превращенной теперь в бальную залу, распахнули двери в сад, и парочки стояли на террасе, наслаждаясь музыкой и тихой летней ночью.
Пудель сидел на пороге и скучал, наблюдая за танцорами.
– Иди сюда, Пес, – позвала его хозяйка. Ее муж поднялся из-за стола.
– Я отвезу вас на вокзал, Джордж, – сказал он их спутнику. – Времени осталось всего минут десять, так что давайте пошустрее, ладно? – Похоже, этот человек обладал безграничным запасом выражений на тему «поторопиться». – Тебе не обязательно ехать с нами, дорогая. Выпей пока кофе.
Столик скрылся за дымовой завесой. Компания курила не переставая, от первого блюда до последнего. Муж собирался отлучиться всего на полчаса, но тем не менее перед уходом нагнулся и поцеловал жену. Та улыбнулась ему и закурила новую сигарету. Когда ее компания скрылась, они с Арчери остались одни. Пересев на место супруга, красавица наблюдала за танцорами, со многими из которых была, очевидно, знакома, так как то и дело махала кому-то рукой и кивала, точно обещая вскоре присоединиться к ним.
Пастор вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Он-то не знал в этом городке никого, кроме двух не слишком дружелюбных полицейских. А пробыть здесь ему предстояло еще почти две недели. И почему он не взял с собой Мэри? Совместная поездка стала бы для нее чем-то вроде отпуска или, по крайней мере, внесла бы в ее жизнь хоть какое-то разнообразие, в котором она очень нуждалась – кому, как не ему, знать это? Ну, ничего, сейчас он допьет вторую чашку, поднимется к себе, позвонит ей и пригласит приехать.
Но внезапно его заставил вздрогнуть девичий голосок хозяйки пуделя:
– Вы не возражаете, если я возьму вашу пепельницу? Наши все полные.
Поделиться книгой: