Замкнутый круг

Кошерин улыбнулся. Как он знал эту женщину! Учительница, и этим все сказано! Всех учит. И самое интересное — правильно учит. На любой вопрос имеет ответ. И где она их нашла, эти ответы, ведь и не такая старая.

Кошерин знал, как тяжело Розе было с ее характером. Настоящих учителей ведь так же мало, как и настоящих физиков, музыкантов, поваров и президентов холдингов.

В замечательном музшкольном коллективе Розу постоянно ели за малейшие оплошности, провинности и неудачи. Директриса не имела к музыке никакого отношения, закончила библиотечный факультет института культуры, но зато была женой замминистра сельского хозяйства.

Розу она на дух не переносила и при малейшей возможности унижала на общих собраниях. Ей это особенно нравилось. И хотя Роза давала наибольший процент поступающих в музчилища и в консерватории, зарплату и прочие надбавки за переработки ей выдавали лишь тогда, когда это было неприлично скрыть в отчетах, перед коллективом.

Не раз Кошерин говорил Розе, чтобы она ушла в другую музыкальную школу, и даже предлагал свой блат. Его холдинг строил и ремонтировал здания и музыкальных школ в том числе. Вот совсем недавно закончили работы в консерватории. Но Роза наотрез отказывалась воспользоваться левыми номерами, как она называла устройство по блату.

Кошерин даже хотел ее взять к себе на работу в клуб, в котором у него был талантливый директор, где можно было бы организовать обучение на разных музыкальных инструментах, в том числе и на фортепьяно.

Но Роза даже и слышать об этом не захотела.

— Я не продаюсь, — гордо заявляла она. — Не хочу быть тебе обязанной.

Кисло-сладкое было съедено подчистую. Роза не притронулась к еде, а только сидела напротив Кошерина и подкладывала ему самые аппетитные куски, пока он не умял все… Даже не заметил, как это произошло. И начал извиняться.

— По-жлобски веду себя. Пришел нагло, сел и съел все твои припасы.

— Ничего, купим новые, — успокаивала его Роза. — Давай лучше подумаем, кого можно расспросить в отношении Виктора.

И вдруг Кошерина что-то толкнуло в грудь. Неизвестно откуда взявшаяся радость обуяла его. То ли замечательно приготовленное блюдо, то ли уже давно копившиеся чувства и созревшее решение повлияли. Он встал и торжественно произнес:

— Лучше поздно, чем никогда. Давай, наконец, узаконим наши отношения. Сегодня же, немедленно!

Темные цыганские глаза Розы широко раскрылись, а потом она… захохотала.

Эта женщина умела смеяться.

Ее тело содрогалось, из глаз текли слезы, размазывая ручейками строго наложенный макияж, руки сцепились в крепкий замок.

— Я серьезно, — повторял Кошерин, сам начиная улыбаться, а затем и смеяться. — Ну, чего ты!

— Даже не знаю, что тебе сказать, — давилась словами и слезами Роза. — Ох, давно не смеялась, прямо камень с души. Ох!

Понадобилось определенное время, прежде, чем Роза успокоилась. Тело ее еще сотрясали отдельные толчки, как сотрясают толчки после сильного землетрясения.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? И нашел время. Сын пропал, а он в загс тянет пожилую женщину. Соображаешь, президент? Ты ведь президент, да? И как умудряешься руководить большим коллективом, если с собой совладать не можешь?

— Ну, ладно, хватит, — начал заводиться Кошерин.

Он встал и пошел в гостиную, принес папку с рукописью Виктора.

— Вот это та записка, которую Виктор оставил после своего ухода.

А за мной начали следить.

Роза растерянно переводила глаза с папки на Кошерина.

— Что значит, следить? Кто следит?

— Сдается, тот самый капитан Смирнов, который ведет расследование. Он поймал меня на небольшой лжи, и Бог знает, наверное, что напридумывал. Даже, что я… убил собственного сына!

— Ты убил?

— Это не я говорю, а следователь, я видел по его глазам, он так подумал. Знаешь, от меня скрыть мысли очень сложно, все-таки я давно уже имею дело с людьми. И с самыми разными, так что…

— Не тешь себя — в людях ты не разбираешься.

— Это ты от злости говоришь.

— Ладно, оставим это. А что в этой папке?

— Я же тебе говорю роман, или дневник, как хочешь, называй, который написал Виктор и который я уже начал читать, но так и не закончил. Он большой, несколько сот страниц.

— Художественный? Никогда бы не подумала, что Виктор еще и писатель. Хотя он хороший психиатр, материала у него море, почему бы и нет?

— Но он не о том пишет, о чем ты думаешь. Там какие-то психические отклонения. Но конкретно сейчас не могу тебе сказать, я еще не прочитал. Может быть, есть и о тебе, и обо мне, и есть ответ, куда он ушел. Рукопись находилась на столе в открытом виде, я потому и понял, что он хотел, чтобы ее заметили и прочитали…

* * *

Кошерин позвонил домработнице Вере и попросил ее срочно приехать. Вера была мастерицей уборки. После нее и пылинку трудно было найти.

Кошерин с некоторых пор не любил гостей. Молодость прошла, мозг требовал покоя, а не веселых россказней и излишнего напряжения. Чем старше становится человек, тем меньше у него ресурсов, а их надо беречь.

Вера явилась в девять утра следующего дня.

Раньше Вера жила у них. А теперь у этой молодой «огрядній жиночкі» была своя небольшая фирма «Уют», которая успешно работала, и Вере можно было уже давно распрощаться со шваброй. Но к старым клиентам она все еще ходила сама.

За такое внимание Кошерин ей хорошо платил. А главное за Верой не надо следить, честнейший человек.

Вера принялась за уборку, а Кошерин направился в парк.

Ему казалось, что Смирнов имеет на него компромат, и он хотел порассуждать наедине с собой, подготовиться к встрече.

Он стоял у перехода и смотрел напряженно на светофор. Этот переход был опасным, много тут несчастных случаев произошло.

Кошерин перешел улицу, невольно считая количество ударов метронома. В парке сразу на него повеяло свежим луговым ветерком. Кошерин неторопливо прошелся по боковой аллее и взошел к старому чугунному фонтану с головами львов и растительной орнаментикой.

Нашлась свободная скамейка в углу и в тени.

Солнце было ярким и горячим. Правильно он сделал, что пришел сюда.

Так что же Смирнов, что он хочет у него в доме найти? Сказал, какие-то записки. Но какие могут быть записки? Их бы давно обнаружил Кошерин.

Смирнов не такой болван, чтобы искать то, чего нет. Скорее всего его интересует компрометирующий материал, или, как они говорят на своем птичьем языке, вещдоки.

Если Смирнов считает (тут Кошерин даже сморщился от возмущения), что он, отец, убил своего сына, то, по всей видимости, вещдоком должно стать орудие совершения преступления. Нож, пистолет, изоляционная лента… Почему изоляционная лента? И тут Кошерин понял, что он просматривает внутри себя какой-то дешевый детектив.

Все эти рассуждения были ему отвратительны, но он упорно заставлял себя предугадать во всех подробностях будущий разговор.

Когда он готовил встречу со своими партнерами или даже с КРУ, он просто подбирал соответствующие материалы, наговаривал свои комментарии к ним. Для этого вызывал универсального Дениса Дрогу, который в свое время работал свежей головой на республиканском радио и умел определять уверенный голос от неуверенного, убедительный от неубедительного…

И все проходило хорошо. А к чему в данном случае готовиться — может, обед вкусный приготовить? Именно это. К тебе придут с обыском, а ты их будешь борщом кормить. Во — первых, это взятка, стремление задобрить, а во — вторых, просто глупо и подтверждает, что совесть твоя нечиста.

Не получается никакой нормальной подготовки к встрече с капитаном.

Смирнов обязательно выкинет что — то свое милицейское, он мастак на такие дела. Начнет ловить его на забывчивости, противоречивых высказываниях. Вот к чему надо…

Кошерин не додумал эту свою мысль. На дальней аллее, в просвете деревьев на залитом солнцем пространстве, он увидел Розу. Несомненно, это была она. Ее походка, ее прическа. Роза шла, держа под руку молодого мужчину.

Кошерин даже привстал со скамейки. Господи, как похож на Виктора! Тот же рост, только походка, кажется, другая. А какая — другая? И тут Кошерин понял, что он не знает походки сына.

Это же надо, всю жизнь прожил рядом, а походки не знает! А лица не видать, солнце окутало голову мужчины ослепительным шаром…

Парочка медленно удалялась и рассмотреть ее можно было, лишь приблизившись…

Удивление и ревность охватили Кошерина. Сердце по-сволочному стало биться о ребра, казалось, вот-вот вырвется наружу. От вдруг возникшего противного чувства омерзения к себе даже в голове помутилось.

Вот сидел себе человек, размышлял и вдруг на тебе… Как же так, отчего тут Роза с этим… Виктором?

Откуда Виктор? Он нашелся? Тогда почему Роза сразу не позвонила ему? И тогда бы он немедленно отменил эту идиотскую встречу с капитаном.

Встреча с капитаном Смирновым сейчас его волновала больше, чем факт появления из небытия сына.

Нет, догонять их он не будет. Роза почувствует его присутствие на расстоянии. Однажды такое уже было в концерте, когда он сел в ложу-бенуар, и после выступления Роза сказала, где конкретно он сидел.

— Ты что, видела меня? — спросил он.

— Чувствовала, видеть со сцены нельзя — лица дальше пятого ряда все на одно лицо.

И сейчас она может его вычислить. И что будет, если это не Виктор, а ее… новый любовник?

Кошерин вспомнил о кисло-сладком и о том, что сразу после его появления в дверях Роза ушла на кухню. А там мог быть мобильный телефон, и она предупредила своего любовника, для которого и готовила обед, чтобы не приходил. Хотя Кошерин не слышал никакого разговора и вся эта дребедень могла ему показаться из-за его идиотской ревности.

Какой все-таки он болван и как умеет на пустом месте воздвигнуть целую гору ненужных проблем, подозрений, домыслов.

Он вернулся домой, расплатился с Верой и остался один сидеть в комнате Виктора.

Звонок он услышал сквозь сон. Хорошо еще, что недавно поменяли на более громкий, а так бы и проспал все на свете. Он и не помнил, как заснул. Такое в последнее время случалось все чаще. Первые звоночки старости, не иначе.

Кошерин пошел в переднюю, шаркая, как настоящий старик.

Перед ним стоял капитан Смирнов — стройный, как на параде, рядом совсем мальчишка — лейтенант с намеренно усталыми глазами и двое соседей — старик и старушка из подъезда. Не трудно было догадаться, понятые.

— А вот и мы, — сказал оживленно-радостно Смирнов, будто его уже заждались за праздничным столом.

— Проходите, проходите, давно жду.

Делегация прошла в гостиную. Кошерин тщательно закрыл дверь (почти как настоящий убийца, который хочет всех их перестрелять из пистолета-автомата, подумал Кошерин).

— Так вы все-таки решили делать обыск? — спросил он, войдя в комнату и обращаясь сразу ко всем. Тогда попрошу ордер.

Лейтенант достал из папки лист бумаги. Кошерин быстро пробежал глазами написанное.

— Пожалуйста, начинайте. Могу я остаться в этой комнате?

— Конечно, — вежливо ответил капитан. — Можете даже читать.

— Ну да, ну да, я ведь еще не арестован.

— Дмитрий Сергеевич, вы ведь взрослый человек и должны понимать, что я исполняю свой служебный долг. И между прочим, вашу просьбу найти вашего сына.

— И где вы его здесь собираетесь находить? — обвел глазами комнату Кошерин. — Я вот искал и ничего не нашел.

— Давайте прекратим этот ненужный разговор, — резко сказал капитан. — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее уйдем. А вы ведь этого и хотите.

Кошерин сел в кресло, взял подшивку журнала «Огонек», который выписывал до сих пор, хотя это, конечно же, был уже совершенно другой журнал. И начал медленно листать страницы.

Все ушли в комнату Виктора, и этот факт не удивил Кошерина. Значит, знают, что ищут. Кто-то определенно навел. Но кто мог это сделать? И почему они не могут начать с комнаты Виктора, ведь это Виктор пропал? Логично.

Кошерин встал и заходил по гостиной. Какой же он болван! Не догадался сам просмотреть комнату Виктора. Там же может быть… Ведь рукопись он нашел на столе, так почему Виктор не мог еще оставить кучу своих рукописных материалов на стеллажах, в чемоданах.

Да, вспомнил Кошерин, Виктор складывал какие — то папки в красный кожаный чемодан, который Кошерин привез из Англии и подарил ему лет десять назад.

Они там могут найти черт знает что, касающееся интимной жизни его семьи.

Если Виктор такой любитель писать, то наверняка он еще что-то писал.

Напрасно, напрасно он сам тщательно не осмотрел комнату сына. Да что теперь об этом жалеть. Дуракам закон не писан.

Кошерин снова сел в кресло и впал в состояние, соответствующее его духовному настрою. Сонно-дурманящее, если одним словом его выразить.

Это его защитная реакция, про которую писал в своем романе Виктор. Сейчас бы почитать его роман, самое время. Они там ищут следы деятельности сына, а отец сидит и читает роман, в котором можно найти интересные детали и который бы с удовольствием схватил Смирнов и определил в деле как вещдок. Но не получишь, капитан, роман надежно спрятан у Розы.

И снова перед Кошериным встала картина в парке — Роза идет под руку с Виктором. Неужели же он ошибся и это был не Виктор? Может быть, рассказать об этой встрече Смирнову, она наверняка его заинтересует. Но тогда и Розу позовут на допрос. Нет, этого Кошерин, конечно, не допустит.

Открылась дверь и в нее просунулась мальчишеская голова лейтенанта. Глаза его горели.

— Николай Валентинович просит вас пройти к нему, — сказала мальчишеская голова.

Сердце Кошерина екнуло. Что — то определенно нашли! Надо было ему пойти вместе с ними, чтобы при нем обыскивали, а теперь вот он в незнании, а это хуже всего.

— Ну и что вы такого нашли? — безразлично спросил Кошерин откровенно радующегося лейтенанта.

— Кое-что есть интересное, что вас удивит, — многозначительно произнес лейтенант.

И этот из себя детектива строит, сморщился Кошерин.